Вверх Вниз
Это, чёрт возьми, так неправильно. Почему она такая, продолжает жить, будто нет границ, придумали тут глупые люди какие-то правила...
Рейтинг Ролевых Ресурсов - RPG TOP
Поддержать форум на Forum-top.ru

Сейчас в игре 2016 год, декабрь.
Средняя температура: днём +13;
ночью +9. Месяц в игре равен
месяцу в реальном времени.

Lola
[399-264-515]
Jack
[fuckingirishbastard]
Aaron
[лс]
Alexa
[592-643-649]
Damian
[mishawinchester]
Kenneth
[eddy_man_utd]
Mary
[690-126-650]
vkontakte | instagram | links | faces | vacancies | faq | rules

SACRAMENTO

Информация о пользователе

Привет, Гость! Войдите или зарегистрируйтесь.


Вы здесь » SACRAMENTO » Заброшенные эпизоды » подойти и сказать не знаю


подойти и сказать не знаю

Сообщений 1 страница 7 из 7

1

подойти и сказать не знаю
http://funkyimg.com/i/2hfK6.gif
Egon ● ● ● Nath
26'сентября'16
искать в годах короткий миг
тепла руки неясный зов
и попадать опять в тупик
я не могу, я не готов
(с)

+2

2

Уже было достаточно темно, и тусклый свет старых фонарей на этой улице не особенно помогал слабовидящим людям. Например, мне, как всегда по рассеянности оставившему очки в своей полупустой лачуге. Впрочем, я уже давно привык действовать на ощупь и полагаться на иные органы чувств.
Под пожелтевшей грязной подошвой изношенных кед скрипели мелкие камушки развороченного в сущий ад асфальта, принесённые набежавшим ветром поломанные сухие ветки и разнообразный мусор, вечно остающийся от людей разных социальных классов, как прыщи на теле матушки-Природы. Неужто так сложно поднять или дотащить свою задницу до урны и выкинуть туда свой жирный безвкусный бургер, который тебе не пришёлся по вкусу, а? Хотя... тогда не было бы возможности обездоленным наткнуться на остатки чьей-то пищи в более или менее пригодном для еды виде. Но жрать захочешь и в мусор полезешь, так что...
Я нагнулся, кряхтя от усталости и ставшего в последнее время ещё более тяжёлым барабана. Обычно я носил джембе за спиной на ремне, но теперь мне приходилось поддерживать его. Слабость и недостаток сил давали о себе знать.
Искалеченной рукой кое-как подцепил с земли упаковку недоеденного картофеля фри, собрав тот, что вывалился, и пошёл дальше, смахнув назад мешающиеся дреды. Обдувая хрустящие ломтики, я закидывал их в рот и даже наслаждался вкусом, чувствуя остатки почти выветрившегося аромата. А может быть всё дело в воображении и скопившемся за день голоде?
На ходу есть всё же было неудобно - одновременно правой рукой держать массивный джембе, с изрисованной деревянной ногой, и пакет картошки, а искалеченной пытаться вытащить из красной картонки фри. Неполноценными "рабочими" пальцами делать это довольно-таки неудобно, из-за чего вполне ожидаемо несколько драгоценных хрустящих брусочков я всё же потерял. Пришлось останавливаться. Облокотившись левым плечом о барабан, что всё ещё был перекинут ремнём через голову, я устроился на поребрике и спокойно поужинал, собрав все потери. Сомнительная трапеза, но это уже счастье. Идти к кухне для бездомных уже слишком поздно, время как никак близится к ночи, а дома - шаром покати. Не успел я ничего купить, да и денег собственно нет.
Я почти всё истратил на тот мега крутой косяк, даже с учётом праздничной скидки, услужливо преподнесённой в качестве подарка Кривым Билли. Хотя, думается, обманул он меня. Ха-ха. Впрочем, какая теперь к чёрту разница.
Оставшиеся деньги уже ушли за десять дней на ту же просроченную жратву, так что теперь я действительно был на мели. А жрать хотелось. И даже слишком, особенно, когда я курил. Мега крутой косяк, между прочим, всё ещё ждал своего часа, так мною и не выдунный. Нелепость какая. Но после того насилия, что совершил десять дней назад над своим телом, я побоялся рисковать ещё больше. Может быть, потом как-нибудь в более приятной компании, нежели мои сомнительные мысли.
Собственно именно поэтому я сейчас и мусолю жирными пальцами в крошках от картошки некую записочку, в которую завёрнут шоколадный батончик.
"Не тормози - сникерсни". Блять.
Я ещё не настолько опустился, чтобы облизывать свои грязные пальцы. Зато вот раздумывать над пикантным предложением, значащимся в этой записке и без её прочтения, даже после того, как зарёкся возвращаться к подобному ремеслу...
Я бы не принял эту конфету, будь у меня чуть больше гордости. Может быть. Не знаю.
Что вообще такое эта гордость, когда тебе вместо баксов или мелочи подают еду? Тем более такую навороченную и новую, а не покусанный слюнявый и сопливый чизбургер, а?
Всё дело в записке, надо было её выкинуть и сожрать батончик прямо на глазах этого денежного мешка-извращенца, но я, черт возьми, не стал. А спрятал в карман, как нечто драгоценное, может быть, даже самое драгоценное и последнее в моей грёбаной уличной жизни, а.
И чего я начинаю сейчас злиться сам на себя? Дунуть.... надо дунуть, но здесь нельзя, иначе меня загребут. Как никак окраина сквера, а патруль скорее всего скоро потащится на обход, а тут я такой красавчик шмалю сижу, ха-ха.
И я поёжился от нового порыва холодного вечернего сентябрьского ветра. Чем ближе к зиме, тем по вечерам я всё больше мёрз, а иногда даже и днём, когда солнце всё ещё шпарило по-летнему. Несмотря на все эти утренние закаливания под холодным душем моё измученное тело всё равно то и дело замерзало в более холодные деньки даже летом. И всё это по причине пролапса и вегетососудистой дистонии, усилившейся из-за употребления травки. Натянутый сверху футболки и кофты старый, но любимый свитер, сейчас словно решето, взял и пропустил через петли вёрткие беспощадные ледяные струи, продувшие каждую клетку моего тела, достав до самого мозга. Или так только показалось?
Я съежился и затрясся, не в силах расслабить мышцы.
Вот бы сейчас в постель, прижаться к чужому тёплому, а если повезёт и горячему телу, забирая чужое тепло, присосавшись всеми конечностями, словно осьминог. Я всегда так сплю, если с кем-то. Обычно народ не против, да и когда проблемы с отоплением иного выхода просто и нет. Единственное, что в большинстве случаев я всё же дрыхну в своей конуре совершенно один, даже тонна замасленных и залатанных Натом пледов-одеял не помогает. Интересно, как он там, не мёрзнет ли и где вообще? Я же так и не позвонил... даже сообщение не отправил. Хороший же из меня друг...

вв
джембе

http://s2.uploads.ru/t/exC0h.jpg

одежда

http://s6.uploads.ru/t/hXegd.jpg
сверху растянутый свитер и собственно сам уставший вид недалеко ушёл от правды
http://s8.uploads.ru/t/LVgrN.jpg

+1

3

Ранее утро и серый пейзаж за окном не вдохновляли на подвиги,
но я запретил себе искать отговорки.

Светят небрежным скудным светом линялые вечерние фонари, отражаясь во вчерашних лужах разбитыми желтками протухших яиц, дрожат на мелкой ряби, и их как всегда не хватает для того, чтобы рассеять наседающую на город темноту и уберечь припозднившихся прохожих от необходимости скорее перебегать от одного плевка света до другого, загребая носками ботинок те мелкие лужи, пеня их до белого, с бензиновыми разводами, в которых, по правде, не так-то уж трудно разглядеть что-то по-своему красивое - и я останавливаюсь на минуту-другую, короткими затяжками убивая сигарету, и смотрю в плавающие по поверхности оставленной волнением лужи разводы, ловя в них оттенки сиреневого, синего, даже золотого, [float=right]http://funkyimg.com/i/2hiL1.gif[/float] и есть в этом свете хочется остаться подольше, погреться в его иллюзорном тепле, как руки поднести к открытому огню - только, конечно, совершенно не боясь обжечься, потому что нет никакого тепла от фонарного замызганного плафона, и нет его нигде в этом городе, где тычешься носом от одной закрытой двери до другой, где рыщешь по порогам, надеясь перехватить забытый хозяевами хоть бы не лакомый, а черствый, плесневелый, любой же кусок, и как герой итальянской сказки все тянешь руки к нарисованному очагу, представляя, что в какой-то славный, восторженный момент ладони обожжет пламенем, бумажные всполохи обогреют, позволят остановиться. Чем ближе зима - тем чаще закрадываются в голову мысли о том, что снова придется искать нору, в которой удастся переночевать, не отморозив руки или ноги, или другие по-прежнему полезные и сердцу дорогие части тела. Я боялся лишиться даже пальца. Хуже не придумаешь, - и от этой мысли я судорожно сжимаю ладонь в кулак, прикончив сигарету до фильтра и посмолив ее еще немного, будто правда веря в то, что задымит еще хоть что-то; эту пачку я стащил всего два дня назад, а сегодня в ней осталось только три сигареты и россыпь спичек, среди которых в картонном коробке болтался оторванный кусок нанесенной на бумажку серы, сорванной с выброшенного кем-то спичечного коробка. Мне некуда торопиться. Некуда в принципе идти: лишившись чувства «своего места», не испытываешь больше того щемящего отвратительного чувства, которое трогает, может быть, первые недели, месяцы, когда стоишь посреди улицы и вдруг понимаешь, что идти тебе некуда. Что все эти люди, проходящие мимо, сейчас доберутся до своих домов, разложат диван или расстелят постель, и лягут под одеяло, головой на подушку. Заснут. А тебе идти некуда. Ты стоишь посреди улицы или под фонарным столбом, ты может быть куришь или просто ловишь ртом прохладный к вечеру воздух, и думаешь о том, что твой сон никто не будет охранять, есть только ты и то, что на тебе, и больше ничего. Подойдет эта ниша под балконом первого этажа под место, куда можно притащить коробку от мусорного бака и устроить себе ночлег, беспокойный, сумбурный, пронизанный страхом перед патрулем? А, может быть, сгодятся на сегодня те раскидистые кусты, в которых можно свернуться ежом, кутаясь в найденные по тем же мусоркам тряпки? Или вовсе остаться там, возле баков, в переулке? С коробкой, тряпками? С болтающейся в желудке вчерашней едой. Или позавчерашней? В конце-концов вопрос пропитания становится самым главным, выходит без лишних предисловий на первое место.
А потом ты перебарываешь брезгливость и теряешь чувство комфорта.
И тебе становится все равно, где спать, что есть, куда справлять нужду.
   
Я умер сорок дней назад. Как поминки после похорон, которых у меня никогда не будет, потому что на всем белом свете не найдется человека, которому было бы хоть какое-то до меня дело, да что там до меня - до тела, у которого нет ни документов, ни интересных черт, кроме кривых татуировок с неровными краями, у которого нет родственников, способных оплатить кремацию, у которого есть только страна, которой точно так же абсолютно наплевать на срок жизни и, уж тем более, на ее качество. Никто не соберется на те сорок дней. Никто не выпьет в мою память, никто не скажет доброго слова.
   
Апноэ.
Остановка дыхания во сне.
Остановка дыхания.
Это случилось шестнадцатого августа.
Моя вторая смерть.
И с того момента я прожил ровно сорок дней.
Синяки, которыми покрылась вся рука от жгута в обе стороны, уже полностью сошли, только изредка напоминая о себе фантомными болезненными ощущениями, но это не важно, главное, что она осталась при мне, что слушалась, словно бы ничего не было. Словно бы я не совершил вновь той ошибки, что уже один раз не положила конец всему этому бесполезному бегу в попытке если не достичь чего-то, то хотя бы [float=left]http://funkyimg.com/i/2hiL3.gif[/float]не сдохнуть бесславно: ошибки, которая перечеркивала эту цель на раз-два, абсурдной, неприглядной... это все героин. Мой самый верный друг, - и что поделать, если в жизни мне везло только на таких друзей. Одним на меня наплевать, а другие толкают меня к вечному сну. Я пропускаю смешок, мусоля пальцами оставшийся после сигареты фильтр, и выбрасывать его не спешу - в конце-концов, просто ссыпаю его в карман огромной куртки, когда-то принадлежавшей не иначе, как какому-нибудь охотнику, вроде того парня, Томаса, и тоже в лес наверняка ходил со своей палаткой крутой и ружьем. От моей палатки уже ничего не осталось, а на дворе сентябрь и надо бы думать о том, что делать этой зимой - ночи становятся холодными. Это особенно сильно ощущается, когда занимается ветер. Спать становится невозможно и я боюсь, что третья ошибочная прогулка след в след за героиновым приходом сложится наиболее удачно и не найдется больше того человека, что так удачно окажется рядом, раскачает, разбудит.
Это все просто случайность.
В конце-концов, я же сам не мог заснуть в одиночестве и искал помощи.
На что я тогда рассчитывал.
Я иду по улице дальше, загребая ботинками грязь и сырость, громко шаркая в абсолютном нежелании поднимать ноги от земли - не хочу натереть ботинками, которые велики мне чуть меньше, чем куртка, но все же достаточно ощутимо, чтобы приблизить к риску обзавестись несколькими кровоточащими мозолями и потерять возможность быстро перемещаться. А там заражение. Гангрена. Ампутация. Я вздрагиваю, ежась под курткой; за моей спиной рюкзак и это, пожалуй, самый бесполезный предмет для того, чтобы попытаться заработать немного денег. «Заработать» чем-то, кроме попрошайничества, в которое я вынужденно ударился под задорные мелодии «Sturm und Drang» из раздолбанного плеера с одним работающим наушником.
Приткнуться бы под чей-нибудь бок и забыться.
Забыться.
Мне это почти удалось. Сердце до сих пор стучит с перебоями, а пульс то пропадает, то шкалит так, что всерьез становится страшно за состояние главной мышцы - и я думаю о последствиях уже только когда столкнулся с ними лицом к лицу, словно умения мыслить наперед, доставшееся всем людям, на меня не хватило. Сейчас вот стук снова слабый. Тихий, от него становится не по себе. Медленный, и я чувствую, что замерзаю даже несмотря на то, что постарался укутаться как можно теплее. С того дня я постоянно мерзну - хочется залезть под горячую воду и сидеть, сидеть, сидеть, но у меня нет такой возможности и едва ли появится в ближайшее будущее, если только не повезет встретить Шейену в славном расположении духа, и может быть она снова пустит меня в дешевый гостиничный номер, где есть и вода, и мыло, и даже полотенца.
Мечтатель из меня так себе получался. На уровне Рональда Уизли.
Я наклонился, заметив в фонарном свете мелкую монетку. Подцепил из грязи пальцами, подбросил в ладонь.
Второй вечер сытый одними только мыслями о еде, я чувствовал, что еще немного и героина мне больше не понадобится для того, чтобы крепко заснуть - хватит обморока. Выпрямившись, мазнул взглядом по раскинувшемуся вокруг скверу, на который удалось выйти коротким путем. Если пропустить патруль, то здесь можно не так-то уж плохо и устроиться.
А в сквере я замечаю человека, от которого, в числе многих, сбежал, как от лесного пожара.
Хелл, — шепчу себе под нос, кутаясь в куртку.
Сидит.
Мерзнет, потому что он всегда мерзнет и руки у него настолько ледяные, что не нужно никакой морозильной камеры - все скоропортящееся можно хранить или между ладонями, или пристроить под стопы. Кончик носа покраснел, хотя еще не мороз. Розовый, забавный.
А я стою и не знаю, что мне делать.
Бежать, чтобы снова придти в чувство на заблеванной лестничной площадке, задыхаясь в руках девчонки, вспомнившей весь курс реанимационных мероприятий? Или уже не придти?
Подойти к нему, поздороваться? Это будет так нелепо.
Но у него осталась моя гитара. С гитарой можно раздобыть больше денег, чем просто сидя с протянутой рукой.
Я скучал.
Но мне неловко в этом признаваться даже самому себе, не то, что вслух.
Не то, что ему сказать. Обратиться.
А он сидит и мерзнет, и за спиной его барабан, название которого никак не могу запомнить.
Он не знает. Не знает. Никто не знает!..
Или знают все?
Мне кажется, что это видели все. Каждый человек в городе - свидетель и палач, а я не хотел закончить свою жизнь в тюрьме, не хотел стать подопытным кроликом в развлечениях социальных служб, я слишком многое прошел, чтобы оказаться как можно дальше от них всех, но теперь весь мой мир будто рушился камень за камнем. И все по голове.
Куртка тяжелая: я роняю ее на плечи Хелла, накрывая вместе с барабаном этим странным, с дредами, иногда так забавно топорщащимися во все стороны, как у жизнерадостной пальмы, но сейчас поникших, словно уставших. Усталость - это то, что всегда с нами.
Эй, — у меня снова кружится голова и к горлу подступает страх, но я стараюсь держаться. Держать себя в руках, ведь прошло уже сорок дней и это только с моей смерти. А того парня? Сколько прошло времени? Наверное, не намного больше, я ведь практически тут же взял флаер из рук уличного диллера. Стоически терпеть головокружение и кислый привкус во рту, — привет...

Код:
<!--HTML--><object width="578" height="123"><param name="movie" value="http://embedpleer.net/normal/track?id=B2n3c8Bhv7c4uBfme&t=grey"></param><embed src="http://embedpleer.net/normal/track?id=B2n3c8Bhv7c4uBfme&t=grey" type="application/x-shockwave-flash" width="460" height="40"></embed></object>

одежда: толстовка с рукавами по середину кисти, огромная камуфлированная куртка, потрепанные джинсы, ботинки типа тимберленд, старый и потрепанный рюкзак; на носу ссадина, растрепанный, волосы темные.

Отредактировано Nath Shelby (2016-09-27 07:16:35)

+1

4

Что-то тяжёлое ложится на плечи и частично закрывает спину от назойливого и беспощадного холода. Руки автоматически натягивают защитный покров, а спина сутулится сильнее, словно моё тело пытается укрыться от всего неприветливого мира и надоевшего привычного Одиночества, пронзающего насквозь через порывы вечернего ветра. Как же я устал от всего этого. Именно устал. Может быть, тяжесть ткани сейчас зарождает подобные мысли и ощущения, сидящие глистом где-то внутри? Когда-то в детстве я безумно боялся этих паразитов, а теперь на сто процентов уверен, что они живут во мне и вовсе не иллюзорные, не с психологической подоплёкой.
Смешно.
Усмехаюсь, но губы мои продолжают слабо улыбаться от окутавшего тепла и какого-то странного ощущения. Как будто знакомого и вместе с тем вряд ли возможного. Но этот запах? Кажется, я всё-таки что-то чувствую.
Внезапно понимаю, что этот защитный покров вовсе не плод моего воображения, а здесь действительно кто-то есть. Вздрагиваю от неожиданности и испуга, чуть ли не вскакиваю, но скорее всего последняя манипуляция произошла лишь в моих мыслях, потому что задница как сидела на раздолбанном холодном и жёстком поребрике, так там и осталась.
Чёрт возьми, когда я успел так задуматься, что абсолютно выпал из общей реальности, погрузившись в свою собственную, внутреннюю?
Но испуг, что это могут быть они, тут же улетучился, стоило слабому глазу наткнуться на знакомый силуэт, возвышающийся рядом. Этот голос... И я, сам себя не контролируя, расплылся в счастливой и такой настоящей улыбке. Кошмар, наверное, выгляжу совершенно нелепо. Но эта радость встречи и облегчения, она настолько была сильной и настолько живой... даже уже не помню, когда я в последний раз чувствовал себя так... так... по-настоящему? Не обманывая никого, в первую очередь себя же, не выдавливая на своей бледной уставшей роже лживые, но так первоклассно замаскированные улыбки, ничего при этом не испытывая.
Но стоило вспомнить, что я так и не связался с ним, как стало стыдно. И виноватый взгляд мутного голубого глаза устремился к земле, наткнувшись на исцарапанные желтоватые носки изношенных кед.
О чём я думал, пока блуждал в потёмках собственного сознания? Не о нём ли? Иногда я был совершенно не властен над собой и проваливался в Чёрные дыры, не в силах вспомнить что-либо по возвращении обратно. Вот, как сейчас. Но то, что я вспомнил Ната за какое-то время до этого, точно имело место быть.
Забавно.
Что это? Может быть, между нами всё-таки есть какая-то особая связь? Или это космическое вмешательство? Либо же моё личное помешательство? Хех. Может, всё это сейчас мне только снится? Или я всё-таки курнул, и всё это лишь сладкая галлюцинация моего болезненного разума?
Носы кед потёрлись друг о друга, позволяя резине затянуть свою скрипучую мелодию.
- Хэй. - Осипший голос проскрипел в такт уродливой песне, и я поднял взгляд на Ната.
Ты даже не представляешь, как я рад тебя видеть!
Но этим словам не суждено вырваться наружу. Может быть, даже никогда.
Снова улыбнулся, и словно вспышкой молнии только сейчас понял, что он поделился своей курткой. Чёрт. Фак. Это как-то слишком. Почему сейчас у меня на душе так странно? Вроде как радостно, вместе с тем стыдно за свою трусость (ведь весь этот месяц, с того самого дня я трусил, да?), а оттого неловко. А ещё непривычно, и поэтому волнительно? Это мне полагалось бы поделиться с ним своей кофтой, ему и самому сейчас холодно. Но мы оба практически в одинаковой ситуации - в объятиях хладнокровного Одиночества, так что нужно держаться вместе. Или я только нахожу себе какие-то оправдания? Может быть, и внутри Ната сейчас происходит тоже самое?
Мы чем-то похожи. Я почти сразу понял, что он довольно сложный человек, а кому, как не мне не знать, каково другим стучаться в твою скорлупу, пытаясь пробить хотя бы трещину в стене отчуждения. И это несмотря на то, что я вроде как кажусь добродушным придурком, но всё это лишь на поверхности, а в мою душу, в мою внутреннюю реальность вход заказан. И когда мы встретились на той кухне, через какое-то время общения я понял, что Нат ещё более закрытый и сложный, чем я.
Всегда есть тот, кто превзойдет тебя в чём-либо.
Таким образом я превратился в того редкого представителя человеческой массы, кто оказывается неравнодушен к твоей личной Вселенной и пытается хотя бы немного познать её.
У каждого есть тот, с кем ходишь по краю, опасаясь сорваться в пропасть.
И для меня таким человеком стал этот парень. Но мне нравится это ощущение балансирования и хождения по острию ножа. Мне кажется, что пытаясь достучаться до него, помочь и сделать чуть более счастливым, я и сам становлюсь живым. Полноценным. Или это снова какие-то оправдания?
Каждому нужен кто-то, о ком ты будешь заботиться. И кто будет заботиться о тебе.
Я прекрасно помню эти слова, некогда произнесённые матерью, а после и бабулей. Даже дед пытался вбить эту истину после того, как я стал всё чаще приходить домой в синяках, с рассечёнными губами и разбитыми кулаками. Это только потом я попытался исправиться и стал героем. Героем, от которого меня самого тошнило, потому что не во всех моих поступках была искренность и правда.
Нату же я действительно хотел помочь и стать ему ближе. Это вышло само собой. Да и есть ли объяснения и какие-то оправдания желанию быть рядом и общаться с тем, кто тебе интересен, к кому тянет, с кем ты оказался на одной волне, кто нужен тебе самому. Я пытаюсь всё это списать на попытку укрепить между нами дружбу. Ведь дружбу же, да?
Возможно ли это? Но я не сдамся.
Не сейчас.
Вывернувшись из почти ласковых объятий тяжёлой куртки, я снял ремень барабана через голову и устроил джембе у себя между вытянутых ног. Так удобнее и в поясницу не будет поддувать, да и мой верный африканский друг теперь перед глазами. Но, главное, мы с чуваком сможем разделить драгоценное тепло на двоих.
Отодвигаю полу куртки и киваю Нату.
- Садись, нечего мёрзнуть.
Потом вдруг вспоминаю, что держал в руках сникерс. Оп, а его и нет. Судорожные, кратковременные поиски по карманам и вуаля.
И когда это я успел спрятать батончик? Наверное, тогда же, когда провалился в "забытьё".
Несколько нервным движением стащив с обёртки безбожно мятую записку с недвусмысленным предложением нелегального заработка и спрятав её в кармане штанов, протянул шоколад приятелю.
- Твой. Подтаял, наверное, правда. - Я же измусолил его всего. И, чёрт возьми, как же хорошо, что не успел ещё съесть! - Давай-давай. Я уже поел, так что не парься на счёт этого. - Вновь улыбнувшись, поймал себя на мысли, что мне не хватало этих искренних эмоций, которые вызывает во мне Нат. Хотя я всё равно постоянно сдерживаюсь, чтобы не спугнуть, и пытаюсь обдумывать каждый свой шаг, каждое движение и слово. Это очень сложно. Раньше с такими вещами я не заморачивался. А теперь...
Даже с девчонками, с которыми что-то там завязывалось, было куда проще.
Взгляд упал на его ботинки, кажущиеся при скромном освещении ночного неба и отголоска дремлющего неподалёку фонаря ржавыми. Подумал, что Нат тот ещё модник - откопал где-то же боты в цвет рюкзака, да и эта куртка. Его бы вообще отмыть да постирать, от девок отбоя не будет. А вот расчёсывать совсем ни к чему. Столь сильная ухоженность и идеальность ему не пойдёт. Улыбаюсь. Дебильно. Отвожу взгляд от его ног и впериваюсь в лилово-оранжевое небо, в котором где-то там, за отсветами густых облаков купаются миллиарды ярких звёзд. Жаль, что отсюда их не увидеть. Да и какая разница, я даже через очки разглядел бы только размытые очертания, будь они со мной.
- Твоя ссадина... - подаю вдруг голос, всё ещё глядя поверх чернеющих верхушек деревьев и уже меньше дрожа, - всё в порядке? Ты прости, что так долго не звонил... не писал. - Хреновый из меня всё-таки друг и этому даже нет оправданий.

+1

5

Я где-то вычитал известную цитату о том, что каждый день нашей жизни дает нам второй шанс, стоит только руку протянуть, но проблема в том, что мы им не пользуемся.

Проблема в том, что все зависит от того, как ты себя оцениваешь: насколько высоко, насколько трезво, на что ты можешь рассчитывать и, если взглянуть на меня, то можно увидеть живое олицетворение слова «жалкий», и для меня в том не обнаружится ничего оскорбительного, потому что со своим положением в этой жизни я давно уже смирился и, признаться честно, и даже не пытался что-то исправить, как-то помочь самому себе отказывался, ища оправдания и отговорки, потому что всегда без малой задней мысли считал, что никогда не буду достоин – и никогда не был – той доброй и славной жизни, что всегда, как в мыльном сериале из старого черно-белого телевизора, помнящего еще времена усатого Рузвельта, за плотным непроницаемым для звуков стеклом, что не достоин ничего большего кроме того, что сейчас имею, и дело не только в материальных каких-то ценностях, в каком-то порядке среди вещей и собственности, но в том, что есть у каждого человека, вроде прав его, свобод или обязанностей: что мир оставил меня за чертой, которую я все никак не могу разглядеть, сколько ни силюсь это сделать, за преградой, которую не перешагнуть только потому, что мне всего лишь не повезло родиться там, откуда бесполезно пытаться начать путь к насмешливому определению «вверх». Случись так, что мне читали бы в детстве сказки, я бы точно посмеялся со всей своей искренностью над историей девочки-поломойки Золушки, которой досталась не только уютная комнатушка пусть и рядом с кухней, но и целая пышная фея с розовыми здоровыми щеками, которая в мгновение смогла перевернуть жизнь простушки просто так, ни за какие особые заслуги, и состряпала ей, как пирожок из воды и толбы, сладкую красивую жизнь. Но этой сказки я не знал. Слышал о чем-то там, уже став взрослым. Когда уже не интересно. Не занимает. Не увлекает. Будь я той самой Золушкой, я, должно быть, и тогда бы не жаловался на свою судьбу, общаясь с крысами и забегающими на огонек в погоне за сытными мучными червями землеройками, точно так же, как не жалуюсь, принимая должным, сейчас.
Меня это никогда не расстраивало.
В конце концов идея о том, что чего-то ждать от жизни кому-то не приходится, - основной, пусть и не самый красивый, вектор всей моей жизни. Такой вот потрепанный транспарант на триумфе одинокого шествия человека, никогда не думавшего о себе в том ключе, что ждало от него общество, уверенное в том, что все кругом выкрашено в два марких ярких цвета, что только потерявший дом сможет оценить всю его важность, что только переживший смерть сможет осознать всю ее ценность, но сколько было у меня домов и сколько сыпалось их утрат, сколько было своих смертей и чужих возвращений, когда из могильных зубов выдергивают в качающееся забытье те, кому совесть не дала обойти стороной, а ничего в моем понимании мира не изменилось: и все так  же дом казался мне тем, что есть у человека его заслужившего, а жизнь – вселенской данностью, утратить которую, конечно, обидно, но не так-то уж трагично, особенно если смотреть на это не с чьей-то, а с моей стороны; и пока такое вот искаженное видение нашептывает мне лишенное всякого воспитания и наставления существования на улицах то одного, то другого славного американского города, ничего не изменится. Потому что начинаются перемены всегда только с себя. В конце-то концов.
Разве я думал когда-то об этом?
Хоть раз?
Сейчас мою голову занимают только пронизанные дрожанием мысли о том, что все видели и все знают случившееся, что весь город записан в свидетели и от такого обвинения путь только до электрического стула прямою дорогой.
Я молчу, смотря на то, как оживает под сохранившей еще мое тепло курткой человек, от которого всего несколько недель назад я стремился убраться как можно дальше несмотря на истерично бьющееся в груди чувство безысходности, несмотря на страх, стремительно обращающийся в чудовищный ком грозящего затопить все сознание отчаяния, несмотря на одиночество, вцепившееся в загривок острыми мелкими зубами, - куда угодно, до рук диллера с грузом последних смятых баксов в кармане. Как он устраивается удобней, снимая свой странный барабан, всегда вызывающий желание продавить натянутую часть до дыры или снять хоть немного ниток с красивой, но потрепанной уже оплетки, как прячется обратно в тепло. Я молчу, потому что мне страшно. Почти так же сильно, как было тогда, в поезде, уносящемся в даль от нужной станции, на дороге, утекающей блестящей мазутной рекой прочь от его дома, и даже после, на другом конце города, когда исчез последний соблазн обрести спасение возле того, кто неизбежно окажется втянут в мои неприятности. Более подлого поступка со своей стороны я просто не мог придумать и потому избегал этой встречи так долго, сколько мог, но сейчас, к этой самой ночи, все стало совсем уж дерьмово и понимая, что еще одну ночь в бездушной компании беснующейся ломки я не проживу, я выбрался из подвала с холодными трубами. Сросся со своим страхом, отправляясь на поиски нового выплеска. И вскоре волнение о том, что сердце не выдержит, отступило, сменившись куда более яркими чувствами.
Стыда, потому что я не могу больше справляться один.
Молча кивая, я забрался под откинутый край куртки, устраиваясь ближе.
Презрения, потому что я сам дошел до такого.
Мне кажется, что мы сидим рядом, а под ногами не сырой асфальт наступающей осени, а жухлые иглы когда-то давно сгоревшего леса, и вокруг не чудовищные громады притихших с наступлением прохлады ночи домов, а тонкие стены стремящихся в бесконечную звездную высь. Город дремлет, роняя поверхностное дыхание, и всякий раз я ловлю себя на мыслях о том, что именно в такие моменты сильнее всего бьется в артерии ощущение того, что завтрашний день никогда не наступит, что единожды наступившая темнота, похоронившая под собой дневную кутерьму, пенистую бурю незнакомых, ежечасно новых лиц, палаток прямо посреди проезжей части, мужчин, переодевающихся на улице без оглядки на прохожих, женщин, сидящих с туфельками в руках на пухлых картонных коробках, машин, брошенных здесь же, не отступит уже никогда от своего владения. Это все надуманно, конечно: в этой жизни завтрашний день не наступит разве только для меня, да и то по глупости, по собственной дурости, а улица эта, как и многие другие похожие на нее и в этом городе, и в других, начнет свое движение практически с того же места, как музыка, невидимой рукой поставленная на паузу, а после пущенная вновь. Но сейчас мне все же кажется, что мы находимся не здесь. Не возле забившегося старыми листьями отвода для дождевой воды, не на изгрызенном временем бордюрном камне.
Паники, потому что дальше – уже некуда.
И в голове засела, не вытащить, привязчивая мелодия, самое то для лоботомии, а он предлагает мне шоколад, протягивает упаковку, мятую, потерявшую на изломах краску, но со все еще читаемым фирменным названием, роняя меня в ошарашенную тишину, в которой я не замечаю даже, как пропадает сорванная бумажка, не то чек из магазина, не то записка от руки.
Спасибо, — очень тихо.
Мне неловко от того, что он улыбается – так, словно ничего не произошло, - и мнительность не хуже червя в гниющей плоти разъедает меня изнутри, потому что все кажется, все мерещится, что и Хелл тоже знает, что узнал в числе первых, что эта встреча никакая не случайности и вовсе не мой выбор, а кем-то спланированное действие, и из-за этого я мнусь, опускаю, в сторону отвожу взгляд. На шоколадный батончик этот. Есть хочется, но я уверен в том, что сейчас никакой, даже самый лакомый кусок не полезет в горло.
Прикасаясь пальцами к своему лицу, к тому месту, где ссадина только-только успела схватится, я неопределенно пожимаю плечами – после чего приходится ловить пытающуюся сползти куртку – словно бы это не важно, так, пустяковое дело; так и есть, конечно, ведь я просто ободрался где-то, пролезая сквозь щель между домом и выставленной, чтобы не шлялись бездомные, жестяной панелью с оказавшимся неожиданно острым краем. Мусолю в другой руке батончик, что нашел бы забавным, если бы знал, что точно также совсем недавно и сам Хелл не мог найти ему места. Вроде бы все просто, нашел еду и съел ее. А вроде бы столько проблем. Муки выбора, сейчас или попозже.
Я вот тоже не могу придумать, что с ним сделать, поэтому ежусь, забираясь поглубже под кажущуюся просто гигантской куртку, и устраиваю голову на плече приятеля.
Не знаю, был ли он моим шансом на спасение и правильный ли я сделал выбор.
В его ли вообще пользу.
С другой стороны, я никогда не отрицал того, что я эгоист.
И еще, что я трус.
Сейчас, прижавшись щекой к плечу человека, ни разу еще не оттолкнувшего меня, ни разу не крикнувшего, не ударившего, я дрожал всем телом, чувствуя себя словно посреди замерзшего озера, босыми ногами на тонком льду, что трещит, лопается, горит под тонкой посыпью белого талого снега, и не могу ступить ни шагу вперед, ни шагу назад, рискуя задохнуться без вдоха за несколько секунд до того, как лед проломится подо мной, погружая в черную колкую воду, выхода из которой уже не будет, и скованное спазмом горло расслабится только лишь для первого глотка соленой до горечи темноты, от которой не отряхнуться, по которой не подняться.
Искренность, хотя бы на миг: этого хватит.
Этот страх, переросший в болезненное гнетущее отчаяние, не просто окружившее со всех сторон, но и заполнившее изнутри до самой последней клетки усталых от натуги органов, не оставлял меня ни на мгновение с того самого дня, когда показалось так остро и ярко, что дальше не может быть хуже, что дальше уже точно никаких шансов и поворотов, и только одно безоглядное движение вниз, напоминающее падение, погружение с камнем на ногах.
Да ничего, — я оставляю без прочего внимания вопрос Хелла, жмусь к нему ближе, потому что так теплее. Он дрожит.
А меня колотит изнутри так, что хоть не живи.
Плевать мне на то, что на старый мобильник с треснутым корпусом не пришло ни единого звонка или сообщения – я даже благодарен ему за это, за молчание в эфире, от которого в противном случае мне снова пришлось бы сбегать. Мне не по себе от его вины: это ведь я виноват. Я всегда виноват во всем, и даже в том, что не в силах справиться со своими страхами – тоже.
Шоколадный батончик остается лежать поверх моих сведенных вместе коленей.
Нет, — я никогда бы не подумал о том, что смогу кому-то рассказать о своих проблемах. Я никогда бы не проронил ни слова в здравом рассудке и при броне полной уверенности в том, что помочь себе могу только я сам и никто больше не станет этим заниматься, тем более, что раз уж сам я не испытываю особого желания…
Я закатываю рукава толстовки, сначала один, потом второй, и переворачиваю руки запястьями вверх так, чтобы под жидким светом вечерних фонарей стали видны мои вены. Внутренняя часть сгиба локтей, покрытая черными синяками. Особенно на левой руке, той, где жгут остановил течение крови и едва не добавил мне несколько баллов по шкале жалости у прохожих, которым не жаль подбросить цента инвалиду. Они долго не сходили, постоянно наталкивая на мысли о том, что все уже, край, ничего не поделать, и сейчас я смотрю на них, словно в первый раз, и страшно мне настолько, как никогда еще не было, но не за себя, нет, мне страшно от мысли о том, как отнесется к этому Хелл, как он оттолкнет меня, отказавшись знать, он, единственный человек во всем этом сраном городе, к которому я мог прибиться, который мог меня понять… я мыслю эгоистично, потому что всеми силами хочу быть ближе к этому парню, а к себе между тем не подпускаю. Я всегда так мыслил.
У меня проблемы, — судорожно сглатываю ледяную слюну. С того самого вечера я ничего не принимал, даже травку не курил. Не до того было, хорошо, что в принципе выжил. И легче от этого никак не становилось, — Хелл, у меня серьезные проблемы… — и я не знаю, что мне с этим сделать. Не только с наркотиками, нет – со всем этим дерьмом, что меня окружает.

+1

6

Два одиноких и брошенных сердца, оставленных на произвол судьбы.
И когда я стал таким лириком? Но нас не стоит сравнивать, потому что у меня хотя бы есть мать. И непросто биологическая, как у Ната, а вполне реальная. Где-то там... далеко. И она хоть как-то проявляет ко мне внимание, не просто ради галочки. Я знаю, что она любит меня, пусть и своей странной неправильной колючей любовью женщины, которая боится ответственности ещё за кого-то помимо себя. Чтобы ни случилось, я не позволю разрастись гадостным мыслям о том, что Нанна просто пытается умаслить собственную совесть, и что наши с Натом матери неслишком-то друг от друга отличаются. Нет, я буду верить в обратное, пусть даже сие самообман. В конце-концов вся наша жизнь может оказаться сплошным обманом, и я давно уже не уверен, где правда, а где ложь в моей собственной. Матери повезло, когда она встретила того мужика, больше похожего на горячего мачо из столетней рекламы сигарет в лучах закатного солнца, играющего бликами на загорелых мускулах и ослепительно отражающегося от неестественно белой, а оттого отвратительно фальшивой улыбки. Но такие всегда были на высоте жизни по всем параметрам, что финансово, что коммуникативно, так что за свою мать я очень даже рад. Это мне одни старпёры попадаются. Смешно, при моём-то положении я ещё и выбираю.
Нат вдруг опускает свою голову на моё плечо, и из памяти вдруг всплывает очень старый фрагмент из далёкого прошлого, когда похожим образом ко мне присоединилась матушка, вернувшаяся с работы далеко за полночь. И вот мы с Натом сидим уже не на тротуаре, а на крыше дома, где среди многочисленных дешёвых жутких квартирок затерялась самая стрёмная с облупившимися стенами и потрескавшимся полом-потолком, при этом являющаяся самой лучшей и родной, потому что хранит все разносортные воспоминания, большей частью именно светлые, как спасательный круг в череде одинаковых дней.
Нужно дунуть. Я снова скатываюсь в дерьмо собственных мыслей.
Немного короткого шевеления, и вот уже моя рука крепко прижимает его к себе в дружеском полу-объятии. Чтобы согреть и поддержать. Согреться самому и получить толику этой самой поддержки неким фантомным образом. Ната колотит, мне даже кажется, что его дрожь подпитывает мою собственную, но я пытаюсь расслабить мышцы и позволить теплу куртки и наших тел проникнуть глубже.
Получается так себе. У меня всегда были с этим проблемы. Но я не сдаюсь.
Он не ест и вообще слишком тихий и неуверенный. Тут даже не ломка, тут что-то иное. И я уже сам начинаю ловить себя на неуверенности в том, что Нат сидит рядом. Ощущение, словно этот парень тает, становится прозрачным и бестелесным, и будто бы в попытке предотвратить неизбежное мои пальцы сжимаются сильнее. Ещё чуть-чуть и я вожму его в собственный бок с проступающими даже сквозь одежду рёбрами. То, что на плече Ната появятся новые синяки, уже неизбежно. И мне приходится молча ослабить хватку. Неотрывно при этом наблюдая за тем, как его жилистые пальцы оголяют поверхность исколотых рук. Я уже предвкушаю то, что увижу, то, что уже видел, но мне всё равно по-прежнему немного страшно. Почему? Не знаю.
С потрескавшихся губ слетает шумный выдох, который я осознаю довольно запоздало. К такому масштабу "злодеяния" я был не готов. Печально вздыхаю снова, понимая, что вновь усиливаю хватку, сильнее прижимаю его к себе, словно боюсь потерять. Что будет, если он действительно исчезнет? Мы оба уничтожаем друг друга, но разными путями. Его слишком скорый, мой же более плавный, но в конце нас ждёт один итог.
"Придурок."
Что будет, если рано или поздно я обнаружу, что этот чувак просто исчез? Исчезнет ли он из моего мира, ведь я успел привязаться и обзавестись каплей чувства ответственности за него, или он останется жить в моей памяти и находиться незримо где-то рядом, как бабуля с дедулей? А?
Чёрт возьми, ему страшно. И это пронизывающее безжалостное чувство начинает охватывать и меня всё сильнее. Но нет, нельзя.
- Какие? - Не узнаю свой треснувший голос.
Разворачиваюсь так, чтобы сидеть лицом к лицу, и обхватываю его запястья обеими ледяными руками, пусть и с разной степень нажатия из-за отсутствующих фаланг. Джембе болезненно давит на внутреннюю часть бедра, но я не обращаю на это никакого внимания.
- Ты же знаешь, что можешь мне сказать. - Внимательно изучаю эти уродливые синяки, сетку измученных вен и следы от уколов, словно некое произведение современного искусства, которое просто так и не поймёшь. И тут же спохватываюсь, добавляя, - если проблемы в деньгах на дозу, - чёрт, что я такое говорю? Конечно же, проблема не в этом. Нет же? Да и как я могу потворствовать тому, что неизбежно приближает его гибель? - Я достану. - Та записка, пусть и невидимым образом, обещает довольно приличный заработок, которого нам двоим хватит с лихвой, ещё и останется. Зачем я это говорю? Может быть, потому что нутром чую, что после той громогласной фразы, начинающейся с "ты же знаешь", он ничего не скажет. Я бы не сказал.
Надо было дать шанс Нату всё рассказать самому, кто тянул за этот глупый болтливый язык, а? Но уже поздно сокрушаться и сожалеть о чём-либо. В этот раз я сделал осечку, шагнул не туда.
В голове засуетились мысли о передозировке - беспокойный взгляд слабовидящего глаза метался по этому жуткому синяку, куда более впечатляющему и пугающему, чем те, что я увидел однажды случайно - и о чём-то, что неумолимо ускользает от меня. Я даже сам не понял, что на мгновение вспышкой памяти увидел тот самый силуэт. Но так как не хотел этого признавать, боясь за Ната, отогнал от себя эти мысли. В конце-концов я не могу взять и просто так спросить. Или могу?

+1

7

- нет игры больше месяца, в архив -

0


Вы здесь » SACRAMENTO » Заброшенные эпизоды » подойти и сказать не знаю