Вверх Вниз
Возможно, когда-нибудь я перестану вести себя, как моральный урод, начну читать правильные книжки, брошу пить и стану бегать по утрам...
Рейтинг Ролевых Ресурсов - RPG TOP
Поддержать форум на Forum-top.ru

Сейчас в игре 2016 год, ноябрь.
Средняя температура: днём +23;
ночью +6. Месяц в игре равен
месяцу в реальном времени.

Lola
[399-264-515]
Jack
[fuckingirishbastard]
Aaron
[лс]
Alexa
[592-643-649]
Damian
[mishawinchester]
Kenneth
[eddy_man_utd]
vkontakte | instagram | links | faces | vacancies | faq | rules

SACRAMENTO

Информация о пользователе

Привет, Гость! Войдите или зарегистрируйтесь.


Вы здесь » SACRAMENTO » Альтернативная реальность » близких несчастий верный знак


близких несчастий верный знак

Сообщений 1 страница 7 из 7

1


http://funkyimg.com/i/2hi6v.png

http://funkyimg.com/i/2hi6w.png

Alia ||  Sebastien
Проклятый род Грэхам

● ● ●    ● ● ●
Четырнадцатый век. Разгул черной смерти.
Точила когти, поднимала голову мистерия ночи - выпускала на страдающую, стонущую землю дочерей и проклятых сынов своих, и подступала со спины, где не было щита и верной спины брата. Зло плясало на костях невинных.

http://funkyimg.com/i/2hi6q.png

Отредактировано Nath Shelby (2016-09-27 03:32:39)

+2

2

Агнесса Нитт.
Беззвучный шорох пыли в прорезающих прохладный воздух полосах света.
Вы обвиняетесь в сношении с Дьяволом, колдовстве...
Невесомое движение обшитой золотом ткани.
...море скота и люда. Вы признаете это?
Я закрываю глаза.
Громовыми раскатами голос церковного обвинителя заполняет пространство и подминает под себя растянутое, как бронзовая нить стекающих внутри часов песчинок, время, проходится по склоненной голове, словно кузнечный славный молот по крепкой наковальне, и нет от него спасения, нет укрытия даже под сенью черного копотного купола, раскинувшегося над теменем.
Узловатый сухой палец упирается в кроваво-красную книжную закладку, вдавливая ее в распростертые страницы.
Свет играет на золоченом обрезе.
В этом месте всегда много света и кажется, словно небесам есть дело до людских слов; осаживая себя за лишние мысли, я коротко осеняю себя распятием, немо шепча молитву во прощение, и никто не обращает внимания на мое движение. Никто на меня не смотрит.
Книга на деревянном подлоге раскрыта, будто святая душа, на хорошо знакомой, изученной всяким из тех, кто грел телами мореное дерево длинных скамей, странице со словами, не имевшими нужды в повторении. Желтый кривой ноготь святого отца водит по строкам, не требующим огласки и словно звучащим сами собой по его наказанию, и вот уже в моем сознании всплывают, выжженные по огню, вычерченные слово за словом слова оберегающей молитвы, ладаном ложащейся поперек то лба, то сердце.
Веки дрожат.
Беснуется в ладанке огонь.
Молодая женщина в белом пышном теле, неопрятная, неубранная, со смоляными тонкими волосами, мелким бесом выпраставшимися из-под измятого чепца, смотрит с мольбой и тайной надеждой в блеклые глаза слепнущего старика в длинном черном одеянии и все твердит, твердит без умолку, без продыху на каждый заданный им вопрос с обреченностью пловца, вынужденного вырывать у стихии каждый вдох, пока не иссякнут последние силы, отданные откупом под натиск природы, даже случись, что неумолимая буря обошла стороной, оставив лишь тягучую черную глубину, ледяную до скованных мускулов, и беспокойную ветряную рябь; он все равно обречен, но рвет в том мокром воздухе вдох за вдохом, сквозь кровавую пену секунды жизни своей. Так и она, побелевшими пальцами сжимающая деревянные перильца, не может закрыть обветренного рта, уродливо кривящегося от подступающих к горлу сухих слез:
Да, да, да.
Я открываю глаза. [float=right]http://funkyimg.com/i/2hihV.gif[/float]
Взгляд опускается вниз, где на коленях в моих расслабленных руках пригрелись в ожидании часа своего длинные четки с бусинами черного дерева. Сквозь напускную отрешенность и искрящуюся пыль я цепляюсь взглядом за тончайшее изображение распятого Христа на кресте инквизитора, и, словно в первый раз, мой взгляд касается каждого штриха намеченного в металле лица сына Господнего, за каждый отблеск, случайно оброненный свечами, на каждую оставленную временем засечку по дереву. Никому нет дела до меня - никому из всех тех людей, что таят дыхания и черные помыслы там, в большом зале, в отдалении от нефа, где на краю в витражном пламени остался я. Нет интереса и у инквизитора, что занят иным.
Своим острым, колким взглядом он водит, как раскаленной иглой, по голова моря черни - немногих согнали на то короткое поучение - чтобы вовремя выхватить из мешанины лиц сочувствующих. Участливых. Волнующихся, а не скованных страхом. Он тычет тем взглядом в прямую спину обвинителя, задающего все новые вопросы с гулкими ответами, сыплющимися, как речная галька, камень за камешком в длань, готовую бросить их в грешную полной широкой горстью. И лишь изредка он обращается к посеревшим от ужаса и усталости женщинам, измученным, стоящим под стражей с босыми стопами, в оковах и замызганных одеждах. Я стараюсь не смотреть в их сторону.
Сегодня их трое, а ведь день только начался. Сырое хмурое небо не успело еще вдохнуть болотный дурман во всю свою необъятную ширь и разметать по облакам, а наемники уже притащили волоком подозреваемых в ведьмовстве, словно по-утру, как охотники, прошлись, проверяя силки. Сюда, к дверям собора. К небольшой площади, через которую удобно было пройти на крестьянский рынок или свернуть по левой стороне к небольшой городской церквушке, уже распахнувшей для прихожан объятия деревянного зева - крохотной, по-родному теплой, заменившей дом Господу нашему в то смутное тяжелое время, когда собор призван каменным стражем подняться над грехами людскими.
Я поднимаюсь с места, отходя от света в тень, и четки, сброшенные с моих колен, повисают вдоль бедра на поясе; рукой, затянутой в тугую кожаную перчатку, я сжимаю на несколько мгновений рукоять полуторного меча, что в покое предан ножнам, и сам не замечаю, как губы мои плотно сбиваются - не то в презрении, не то в отвращении. Я стараюсь скрыть, насколько тяжко мне дается в спокойствии находиться при этом процессе.
Но, как и священник, я исполняю веление Бога. Я - верный сын Его.
Я не могу отвернуться.
Я не могу закрыть глаз.
Я не могу отступить, сколь бы не был высок соблазн.
Мне душно в соборе и дурно в церкви, словно мне больше нет к ним входа.
И потому я замираю за левым плечом обвинителя, и потому слушаю дрожащий голос чьей-то жены, чьей-то дочери, чьей-то матери, втайне благодаря святые небеса за то, что не знаю ее деяний лично и не видел их своими глазами. Что не стал свидетелем, не стал обвинителем. Что не за что мне судить ее, не за что смотреть иным взглядом.
Вы принимали участие в шабаше?
Голос звучит не вопросом - указанием.
Названная ведьмой, полнотелая белая женщина в ледяном поту сознается во всем и просит лишь прощения церкви, лишь отпущения греха своего и пощады, руками в оковах не смея даже сложить дрожащие ладони в молитвенном жесте. На пунцовых щеках, мокрых от слез, блестели блеклые лучи раннего сумрачного солнца. В последнее время, они здесь всегда такие. Стылые. Дымные. С горечью.
Господь прощает.
Обвинитель отворачивается от лица ее - я роняю тяжелый вздох, теряющийся в тонущих по теням скульптурах нависшего надо мною собора. Деревянные четки скрипят по коже моей перчатки - я знаю, что происходит после этих слов и сегодня не в настроении смотреть на происходящее с тем спокойствием, что требует от меня священный орден.
Мы на площади и перечный ветер доносит с болот кислый привкус.
Обвинитель осеняет себя кратким крестным знамением.
Женщина кричит.
   
Мир подчинен Божьему провидению так, что Бог непосредственно все провидит.
Моя рука почит на рукояти меча, вжимая в нее длинные четки.
За спинами трех, выстроенных стражей, укутанных в черную шерсть плащей, в ряд, совершенно отличных друг от друга женщин, стоят, как близнецы, как свечи монашеские похожие, стройные девы с пеньковыми косами и отчаянный крик обвиненной звучит над площадью, потому что всякий знает те слова обвинителя, всякий помнит тот жест, и всякому хочется укрыться от того, что случается после. Крик захлебывается срывающимися рыданиями той, что созналась во всем, позабыв о цене, когда двое, взявшись под связанные за спиной руки, волокут ее, загребающую площадную пыль да грязь разбитыми пятками, к виселичному столбу. Ее уже ждет подготовленный грубый чурбак и не терпящая медлительности рука палача, чье лицо скрыто традиционной бурой маской, потрепанной, видавшей и лучшие года своего служения меняющимся каждые несколько лет хозяевам. Женские стенания постепенно переходили в вой. Она пыталась вырваться, но беспорядочно, нелепо, пока на шею ее не была накинута тугая, черная от грязи, петля.
Вероста де Ривз.
Беззвучный шорох оседающей на камни площади пыли.
Вы обвиняетесь в сношении с Дьяволом, колдовстве...
Прославленный искоренитель ереси с грешных земель - великий, возвышенный человек в таком обыденном теле, что, взглянув первый раз, едва ли можно представить, кто он есть на самом деле. Увидев его на приеме, в пиршественном зале или улице, не догадаться, не представить даже.
...а также к том, что сводили огонь на своих соседей.
Слишком обычной казалась его внешность. Высокий, статный мужчина. И только черные глаза безо всякого выражения выдают в нем фанатика своего дела, да тонкие серые губы, изредка неприятно змеящиеся, могли привлечь внимание тех, кто заглянул бы в его лицо. Однако тем, кто смотрел в него ныне, не было никакого дела до того, сколь чудны его черты.
— Вы признаете это?
Моя рука вновь расслабленна, но все еще лежит на рукояти меча. Это мой крест. Мое спасение. Мне не нужно оберега и молитвы по книге, не нужно красной нити на запястье и золотого жгута на поясе, я независим от окова ослепшего подчинения не вере, а проповеднику.
Нет, — не молодая уже, но еще и не старая, со спутанными серыми волосами и следами побоев на бледном лице, она одета в рубище, сейчас задравшееся, открывшее взглядам синяки и ожоги, и сбитые до черных подтеков колени, и постыдно оголенные колени.
Вам известно, что с вами сделает палач в камере допроса?
Он говорит «допроса», а я отвожу взгляд, слыша - «пыток». [float=left]http://funkyimg.com/i/2hihU.gif[/float]
Обвинитель недоволен.
Священник со скрипом вновь подчеркивает строчки молитвы по глубоко прочерченной в бумаге линии.
Известно.
На руках, стянутых веревкой, не осталось уже живого места.
Вы признаетесь во всем.
Ее тащат в тень от утреннего света. За веревку, за руки, за оборванное рубище. Гордую, без слез или крика сопротивляющуюся своим конвоирам изо всех глубинных своих сил, падающую на землю, тянущую прочь; лицо ее перепачкалось в пыли, на подбородке и щеке отметились свежие ссадины. Если это женщина и была красива, то едва ли сейчас это хоть кто-то заметил. Ускользнуло и от меня.
Теперь Дьявол тебе не поможет.
Инквизитор произносит это негромко, себе под нос, но меня передергивает от сочного выражения, лоснящегося удовлетворенностью; он оборачивается коротко через плечо над черной рясой, и я натыкаюсь взглядом на ту пугающую, неровную улыбку.
Я выгляжу чужим посреди скорбного действия.
В своем легком доспехе, по горло, как и стражи, укутанный в плащ, но с алым крестом, с мечом и с библией в руках, как Архангел Господень, немой свидетель наказания тела и всепрощения духа. С тех пор, как я вернулся из своего последнего крестового похода, прошло уже немало времени и уже не первый месяц я ходил за церковниками в качестве свидетеля их Божественного слова, однако сам за собой не видел сил привыкнуть и, уж тем более, обрести удовольствие от деяний судей и палачей, коим все равно было, кого отправлять на костер и кого топить в мутной реке. Многие здесь уже знали меня: как сложившего руки спасителя, не желающего прислушиваться к молитвам несчастных, как посланца небесного, что следил за чужим справедливым судом, и как без души карающего, умеющего лишь размахивать мечом и кичиться высшим рыцарским статусом среди прочих. Вот и теперь я стоически сносил нервный шепот, льющийся по спине, путающийся в плаще, в сырых от влажного воздуха волосах. Мне все равно было до этих слухов. Я мог стерпеть и большее. Я большее уже сносил.
Этим утром мне хотелось пойти на встречу с юной сестрой Калией в приютском доме, но вместо этого я обрек себя слышать крики и мольбы ведьмовского племени. И крепче сжимать четки в кулаке.
Этим утром мне как никогда хотелось обнажить слабость и уйти.
Не смотреть в лица женщин, ждущих своей участи.
Не узнавать их.
Обвинитель поправил сбитую в запале вторую, золотую закладку с кодекса, который держал над библейским текстом, и повернулся к последней обвиняемой.
[AVA]http://funkyimg.com/i/2hi6w.png[/AVA][NIC]Sebastien[/NIC][SGN]прости меня за те грехи
за новые - прощу я сам
[/SGN]

Код:
<!--HTML--><object width="578" height="50"><param name="movie" value="http://embedpleer.net/small/track?id=B8hd44Bhv7c4uB16r8&t=black"></param><embed src="http://embedpleer.net/small/track?id=B8hd44Bhv7c4uB16r8&t=black" type="application/x-shockwave-flash" width="450" height="33"></embed></object>

Отредактировано Nath Shelby (2016-09-27 05:46:35)

+1

3

http://funkyimg.com/i/2hiJL.gif   http://funkyimg.com/i/2hiJJ.gif   http://funkyimg.com/i/2hiJH.gif
Тебя ждала я, жаль, нет крыльев за спиной
Тебя ждала я, полетела б за тобой
Тебе ждала я, помнят камни и вода
Тебе ждала я, но осталась здесь одна

Шептались за ее спиною - ведьма, ведьма, ведьма. Тыкали пальцем на ее босы ноги, разодранную диким зверем одежду, светлые слегка рыжеватые волосы. Крестились и открещивались. Боялись и ненавидели... Остерегались глаз ее зеленых, ведь смотрят - проклинают, отравляют, умерщвляют. Только солнце ясное любило играть бликами своими на волосах, да ветер перебирать их. Когда по весне целовали ее кожу лучи - оставались веснушки, будто бы заклеймляя своею любовью. Но ни одни из мужчин не смотрел вслед юной деве. Опускал взгляд каждый, только ее завидев, думали, что очарует и погубит.
Но не страда от этого Алия, ведь любовь ведьмы была запретной, а суженный был далек и, скорее всего, забыл о ней. А может, думал - сгинула. Девушка же ждала, провожая лета и встречая зимы в одиночестве, снедаемая тоской по любимому.
- Забыл тебя, забыл. - шептал ветер, насмехаясь. - Шесть лет уж прошло, а ты все ждешь... глупая-глупая Алия. И ты - забудь его обещания. Забудь его любовь. - целует мягкие волосы, выпрашивает ласк, хочет услышать голос ее дивный, чарующий. Но не отвечает ему девушка, не хочет слушать ветер, который все знает и везде летает. Не верит ему.
Шесть лет назад ей было пятнадцать. Шесть лет назад она была сводной сестрой Себастьяна. Шесть лет назад она поклялась, что будет только его суженной или не достанется никому иному... а потом отец согрешил - извратив ее душу и оскорбив тело. Себастьян же был в то время далеко-далеко, и не узнал, как поиздевался над сестрицей человек, который дал ей жизнь. Человек, которому хотелось получить даже то, что недоступно и не принадлежит ему.
Тонки и остры черты лица, слишком худа, через чур своенравна. К тому же - кукушонок в семье. Отец семейства узнал только на пороге смерти, кто навел порчу на весь их род. Силы, спавшие в юном теле, проснулись неожиданно и определили дальнейшую судьбу Алии. А не тронул бы ее старый развратник, так бы и спала магия в юном теле. Спала бы, ожидая своего часа.
Не попросила помощи сразу, думая, что справится сама, но не сумела. Не выстояла. Потому что была независимая от других, потому что думала, что сама все сможет. Сама отведет от себя беду... да только не смогла, не остановила огромного грязного "борова". Заломал и испортил. Всю до последней капельки выпил из нее душу, лишил последней надежды и вынудил к крайне мере. А теперь сам же и страдает. Но не зря страдает. Не зря... из-за своих же деяний и поплатился жизнью.
Ненависть в изумрудных глазах сверкает огнем, презрение плещется в бликах – кто-то творит заклинания там, наводит порчу на присутствующих. Никто еще не знает, но отец уже точно покойник. Скоро. Смех, что так похож на кашель. Кажешь, что так походит на проклятья. Она свернулась клубочком, поджала под себя ноги, шепчет что-то и ненавидит. Всем своим сердцем ненавидит. Всех, кто позволил. Всех, кто не защитил. Всех, кто виновен.
Бесстрашная?
Глупая?

Все уже медленно разлагаются – не смотрите в глубину ее глаз, там ваша смерть. Она уже призвала Дьявола по вашу душу… слышите, как хохочет ветер за окном? Слышите, как рыдает старая ива у реки? Слышите, как кричат вороны, прилетев на пир. На свой собственный пир. Они выклюют ваши глаза, а потом и печень. Они съедят вас, потому что вы уже мертвы. Никто не отведет порчу. Никто не спасет.
- Алия, ты обвиняешься в сношении с Дьяволом, колдовстве, море скота и людей, осквернении храмов и богохульстве. Ты признаешь это? - презрительно смотрит на девушку, стараясь держаться подальше от этой полоумной. Похожа на прокаженную - грязная и пугающе-бледная с темными кругами у глаз. Язв не видно, но кто знает, что скрывают от глаз простого люда ее лохмотья. Девушка молчит, смотрит волком, но не отвозит взгляд. Маленький загнанный в угол зверек, готовый прыгнуть и растерзать. Она будет отбиваться и без боя не умрет. Она куда сильнее, чем выглядит. - Признаю ли? - Выплевывает слова, стараясь поразить заразой как можно больше людей. Кашляет, словно дышать способна только так. Ненависть повисла в воздухе тяжелым щитом и давит на всех окружающих. Она не просто говорит, она раздает проклятья каждым своим вдохом, каждым выходом отравляет всех, кто собрался посмотреть, как она умрет. - Признаю ли?! - Повышает голос, и визжит от боли - люди не любят слушать других, а палачи так уж подавно. Ей выкручивают руки, и шепчут в самое ухо: - Отвечай ведьма. - Они хотят, чтобы Алия призналась, чтобы она сломалась. Они хотят сломать ее. Хотят, чтобы она просила пощады. И при этом - они все ее боятся. До дрожи в коленях, потому и не подходят близко.
- Нет, хотя... взгляд невольно цепляется за знакомое лицо. Он снился ей когда-то давно, в тех белых нежных снах. В прошлой жизни будто... наяву такого не бывает. Что-то надламывается в ней в этот миг под натиском воспоминаний, словно из-за одного-единственного взгляда буря ярости пошла на спад.
Вспомнить бы имя. Разгадать бы такие родные и любимые черты, изменившиеся за шесть лет, но все еще узнаваемые. Но память рисует только гниющие прокаженные тела, она видит на нем отпечаток тех страданий, что сама же и устроила более, чем сотне людей. Он так же проклят и предан. Он тоже умер, но пока не догадывается об этом.
- Рыцарь... - голос становится тих и нежен. Словно пташка щебечет. - А, рыцарь, веришь ли ты во все обвинения эти? - не соблазняет, но мурлычет. Она похожа на кошку, которая увидела миску молока – но не достать. Можно только выпросить. Потому старается, выпрашивает, и боится, что не ошиблась. Боится его, но при этом очень-очень хочет.
Сама дивится себе, сама не понимает, зачем ей нужен тот, кто глух к чужим мольбам. Видит его насквозь, читает, как книгу. Сколько же страданий он принес другим людям. Руки его красные-красные от чужой крови, не отмыть. Неужели думает, что он спасет ее. Других не спас, а вот ее обязательно. Сама не понимает себя, но чувствует в нем свое спасение и не может потому противится.
Глупая?
Бесстрашная?

Код:
<!--HTML--><object width="300" height="30"><param name="movie" value="http://embedpleer.net/small/track?id=BhlsgBhv7gemB1dy1&t=grey"></param><embed src="http://embedpleer.net/small/track?id=BhlsgBhv7gemB1dy1&t=grey" type="application/x-shockwave-flash" width="300" height="30"></embed></object><br>

[NIC]Alia[/NIC][STA]гори ведьма, гори[/STA][AVA]http://funkyimg.com/i/2hi6r.png[/AVA][SGN]http://funkyimg.com/i/2hi6t.png[/SGN]

Отредактировано Sophie Briol (2016-09-27 06:10:53)

+1

4

Высоко прославленного рыцаря креста, угрюмо стоящего за плечом обвинителя, не должны трогать мысли, безучастные к суду, не должны приходить в его голову волнения без веры, беспокойства без праведного, и я кажусь самому себе отступником - меня никогда не увлекало в фанатичный водоворот с алыми всполохами голодных до чужого греха глаз демонстративное, публичное сожжение еретиков, как и сожжение вовсе, и всякий раз я прикрывал лицо отцовским белым плащом от удушливого черного запаха горелой плоти, от исходящего в адову землю чумного духа, и всякий же раз, отводя взгляд в сторону в притворной молитве духу святому не смотрел на беснующиеся ржавые всполохи наспех сложенного вокруг вбитого в стоптанную землю столба костра, чтобы не знать последней агонии несчастных, но подчиненных. Я не мог отказаться в те моменты только лишь от звука, кроме как представить себя глухим до страдания - но не мог себе того позволить.
Вдалеке, на торговой площади, монахи пели траурные гимны мрачными стройными голосами и песня их ледяной змеей проникала в сердце каждого человека на той площади, и даже к ним я прислушивался с большим желанием и большею страстью, чем к оборвавшемуся крику мгновенно повешенной. Чем к хрипу, сорвавшемуся с посиневших губ. Чем к хрусту сломавшейся шеи.
Возможно, мне было искренне жаль эту оступившуюся женщину.
Но она призналась в содеянном сама.
Сама поклялась на библейской строке и теперь, кроме Господа нашего Бога, помочь ей было некому. [float=right]http://funkyimg.com/i/2hp3H.gif[/float]
Даже Дьявола, как сказал великий инквизитор, теперь в созерцательном покое сложивший на груди руки, окольцованные драгоценными перстнями, сгнивающей душой своей желающий страдания, желающий наблюдать и слушать, впитывая в себя зрелище, поглощая собою звуки, вдыхая черными легкими мерзкий запах, безыскусно исходящий от мертвого тела.
Во мне никогда не жило желания присутствовать при казнях, но я еще умел споро пресекать неуместный смурным утром приступ милосердия к грешницам. Их наказание - священный акт материнской любви, свершаемый церковью по отношению ко всякой заблудшей душе. Несчастные сами обрекали себя на вечные муки в адских узилищах, когда целовали шабашного козла в раскаленные чресла, когда голые плясали при лунном свете в перченых костровых кругах и пели срамные песни на потеху своему повелителю: теперь же мы убиваем их оскверненные тела, спасая бессмертные заплутавшие души, данные каждому Господом.
Дьявол уже приготовил свои раскаленные щипцы.
Дьявол уже ждет.
Поднялась на небосклоне и стала гвоздем во кресте утренняя звезда.
Алия. Ты обвиняешься в сношении с Дьяволом, колдовстве, море скота и людей, осквернении храмов и богохульстве. Ты признаешь это?
В душе моей затаилась отрешенная больная тоска. Я отвожу взгляд, чтобы никто не заметил тени ее в моих серых глазах.
Как лиса, жадно грызущая, раздирающая разбухшее от газов брюхо выброшенного в лесу вора без обеих рук, она день за днем грызла и меня, гладала изнутри, ни днем, ни ночью не давала покоя. Острыми зубами вонзаясь во плоть, тащила она из глубины памяти воспоминания дарованной и отнятой жизни, пламенем священным объятый, поднятый над головою меч карающий и хрустальную слезу пленной сарацинки, скатившуюся по пыльной смуглой щеке; во снах кривыми когтями драла она измотанную душу, шершавым языком выглаживала характер, роняя в него капли трупного едкого яда. и только благодаря вере своей, вере крепкой, стойкой, я все еще оставался самим собой. Я все еще находит в себе силы просыпаться по утру и набрасывать на плечи белый плащ. Потрепанный. Истертый.
     
  Не беда, что мой герб затерялся в веках,
А твой плащ тамплиерский истрепался в пыли,
Мы несли свое слово на острых клинках
И иного пути избрать не могли.

     
Я вздрагиваю, когда на мое, в задумчивости чуть сгорбленное, плечо ложится тяжелая ладонь ратника. Седобородый Арден, в чьих волосах теряются серебряные нити, зябко кутается в темный покров. Он подошел, звонко ударяя стальной оковкой сапогов по сбитым камням, но. увлеченный собственными тяжелыми думами, пролегшими глубокими морщинами на обветренном лице, в первые секунды я вовсе не заметил его присутствия.
Уж не ведьма ли повергла тебя в смущение, брат мой?
Да.
Она.
От визга обвиняемой звенит в ушах. Словно младая свинья под затупившимся ножом мясника, эта девица так отчаянно кричит, потеряв всякую гордость, и вторят ей сорвавшиеся с невысоких крыш птицы. Так кричат многие, не дожидаясь пытки. Так кричат на закатах, когда очистительные костры горят по всей границе, за чертой каменного серого города, ярче степного пожарища.
Инквизитор сдвинул брови, перекрывая своим голосом визг несчастной женщины:
Отвечай, ведьма!
Она молода. Рыжие волосы треплет ветер, подгоняя к спасительному огню.
Под моими пальцами перекатываются шарики четок.
По ветру маятником качается резной легкий крест и лик Спасителя отвернут от виселиц.
А, рыцарь, — опрометчиво подняв голову, привлеченный неожиданным окликом, я вдруг встречаюсь с обвиняемой взглядом - серебром окованная радужка с лязгом металла отражает болотную гнусь ведьминого проклятья; старый храмовник, задержавшийся было на допросе, после ее слов поспешно перекрестился да сплюнул нечестивое слово под босые ноги проклятой.
А в моей душе колыхнулось знакомое.
Прочнее вонзились кривые клыки старых воспоминаний, как протянувшиеся по коже борозды древних шрамов. Пудовым показалось распятие на шее и доспех, как клеть, сдавил на мгновение грудь.
Но не соблазн возымел надо мной власть. Не колдовское слово коснулось ушей, а нечто более сокровенное показалось совсем рядом. Сегодня резцы моей тоски оказались особенно острыми.
Отвратительное зрелище, — храмовник отвернулся.
Тяжелым шагом направился в сторону торговой площади, где мелькали высоко поднятые зеленые знамена инквизиции.
А мой взгляд, не зная покоя, метался по лицу обвиненной, словно язвенные пятна выхватывая то линию искривленного рта, то глубокую чернь вокруг гневом горящих глаз, испачканной в подножной грязи нос, оборванные, обгорелые волосы, от каждого взмаха головой хлесткими плетьми взмывающие в воздух. Двое рослых стражей с трудом удерживали эту мятущуюся из стороны в сторону оборванку, железными рукавицами обдирая лохмотья и кожу.
Узрите, сколь сильны семена Дьявола!.. — начал было обвинитель и палец его, перст указующий, ткнулся в сторону Алии, словно колом пронзив.
[float=left]http://funkyimg.com/i/2hp3G.gif[/float]— Она безумная или сраженная горем, но не колдунья.
Мой грудной, всегда низкий голос прозвучал над небольшой притихшей площаденкой столь неожиданно и громко, что даже обвинитель осекся, в смятении взглянув в мою сторону. На мне, отмеченном божественной благодатью наблюдателе, сошлось в то мгновение много взглядов. И инквизитор нарочито медленно обернулся, не меняя положения старческих холеных рук. Переменилось сосредоточение власти. Легло решение на правую руку и даже уходящий храмовник остановился, только долетели до него произнесенные мною слова. Он, как никто другой, знал, сколь велика может быть месть инквизитора. Не суди меня, старый Арден. Тем судом наградить себя могу я сам.
Церковь милосердна ко всякой заблудшей овце, святой отец.
Тягучая, удушливая тишина и кажется, что замолкают даже птицы.
Ты ставишь под сомнение решение церкви, сын мой?
Я читаю в глазах старого инквизитора недовольство.
Оно легко угадывается и в его ледяном голосе.
Любой ответ на этот вопрос отправит мое положение на плаху безвременности.
Любой мой ответ будет неверным.
Я соблюдаю Слово Господне, святой отец, и этим утром я - по Его воле пастырь.
Обвинитель с громким стуком закрывает Библию, заложенную затертым листком кодекса, переменившего сотни пальцев, к нему прикасавшихся: он знает уже, к чему приведет это сдержанное противостояние. Этот город был слишком обязан мечу. Больше, чем дыбе.
Она отправится в темницу и будет ждать суда, — это означает согласие.
Принятие правил бестолкового, но верного пса. Принятие моих правил.
Стражи подхватили Алию, поднимая ее над мелким камнем дороги, и, как были, потащили вдвоем в сторону низкого прохода, уводящего в глубокие сырые переходы, катакомбы этого города. Ложась на ветер, ворон облетает город от края до края за три четверти часа, ни разу не взмахнув черным крылом. Жалкие проплешины паровых полей, луговины, где лежащий скот напоминает замшелые камни. Маленькая площадь с чуть раскачивающимся телом казненной по признанию Агнессы.
Осторожней, Себастьян.
Я вспоминаю о том, что могу дышать глубоко и ровно.
Не оступись.
Голос инквизитора кажется змеиным шипением. Он проходит мимо меня и я чувствую пронизанный ненавистью холод, исходящей ото всей его фигуры, но, отходя всего на пару шагов, тот вновь возвращает себе воцерквленный покой, который всегда держал на всем своем безупречном образе. Было жутко осознавать, что этот сальный плоскостопный старик влил в жилы подрастающего сына свою отравленную кровь и вскоро на отчий путь встанет еще больший фанатичный последователь прописанного учения.
Это смутное время.
Время, в которое даже Святые торговали своими смертями, бесстыдно и шумно, как старьевщики.

Код:
<!--HTML--><object width="450" height="30"><param name="movie" value="http://embedpleer.net/small/track?id=B7xb8pBhvbavhB19hn&t=grey"></param><embed src="http://embedpleer.net/small/track?id=B7xb8pBhvbavhB19hn&t=grey" type="application/x-shockwave-flash" width="350" height="30"></embed></object>

[AVA]http://funkyimg.com/i/2hi6w.png[/AVA][NIC]Sebastien[/NIC][SGN]http://funkyimg.com/i/2hi6u.png
прости меня за те грехи
за новые - прощу я сам
[/SGN]

Отредактировано Nath Shelby (2016-09-27 22:09:27)

+1

5

Рыцарь, чувствуешь, она так похожа на ту, которая была запретна. Рыцарь, хочешь, она станет той, которую ты так давно искал. Ходил во тьме, вглядывался в тысячи чужих лиц и не видел в них ее черт. Они - застывшие восковые маски. Они - светлы снаружи, но прогнили изнутри. Они - не то тепло, которое жило в ней. Ты помнишь лишь сны, ты живешь лишь их теплом. И ведь снилась? Не могла не сниться, разделяя один сон на двоих, ведь только там могла быть рядом, а потому стремилась каждую ночь оказаться ближе, оказаться за гранью сознания, в чужом разуме.
Ведьма слышала его голос - оправдывает? Ведьма смотрела в его сердце - жалеет? Ведьма стиснула зубы, только чтоб не закричать. Ведьма не хотела верить - нашла... смотрела на рыцаря и не могла даже на миг поверить, что это не видение, что не обозналась под натиском страха и бури чужого осуждения. Может, это все сон, а с первыми лучами солнца все исчезнет? Улетит этот образ, как птица улетает в теплые края, только наступят холода. Ведь не могло случится такого чуда. Не мог ее Себастьян вернуться как раз ко времени ее смерти и попытаться отсрочить это время.
- Я не верю в ваш честный суд. Все обвиненные всегда признаются во всех грехах, предъявленных церковью. Церковь умеет получать нужные ей ответы, даже, если он далек от истины. - шипит, когда стражники пытаются отвести ее в камеру. Она шипит на них, но взглядом теряется в контурах одной-единственной фигуры. Она хочет достучаться до Себастьяна. Чтобы он вспомнил, чтобы поверил.. но, разве это спасет ее от костра? Она, наверное, единственная виновная средь всех сожженных и повешенный за последнюю неделю. Но церковь уверена была каждый раз, поджигая хворост и заставляя огонь пожирать девичьи тела. Пока ведьма жива - в людях будет копошиться зараза. Пока она дышит, десятки людей будут умирать. Не имеет значения, сожгут ведьму или другую девицу, церковь всегда найдет кого обвинить, убить, а после, будто бы опомнившись, возвести в ранг святых. Во имя Его погибло больше людей, чем из-за чумы. Во имя Его погибнет столько еще людей, что земля насытиться кровью, привыкнет к ней и будет желать еще и еще, пока не станет красной и безжизненной.
- Не верю им... - шепчет, но слышно всем и каждому, будто ведьма шепчет на ушко каждому из присутствующих. Будто она специально из раза в раз показывает свою виновность. Сама напрашивается на костер - на взгляд его глаз, в которых суждено сгореть. Ее душа уже горит, уже мечется в адских муках, и лишь этот тяжелый взгляд способен заглушить боль. Ведьма чувствует, что только он увидит правду. Нужно только ему рассказать, что произошло. Чтобы он понят, чтобы наполнил свое сердце состраданием к той, которую раньше звал сестрою.

Алию отводят в камеру, кидают на камни и запирают на замок тяжелую дверь, надеясь, что никакая магия не сможет справиться с защитой из рябины. Искренне верят, что церковь защитит их, но чувствуют, что внутри уже развивается смертельная болезнь, которая непременно их всех убьет, дай ей только волю. К ведьме не приходят ни покормить, ни проверить - жива ли. Ждут следующего утра, чтобы расправится на "честном суде", хоть всем известно, каким будет этот суд и кто будут судьи. Алия не ждет спасения - спасается сама. Ведь плутовка смерть частенько заходит к ней на чай, рассказывая по секрету, когда стоит поберечь себя и убегать. А когда приходит время убивать.
У людишек этого города время на исходе, жалко только рыцаря, который так не вовремя вернулся. Сгинет же вместе со всеми. Ведьме не ведомо только одно: он может спасти и жителей, и ее саму, и за счет этого будет спасен. Ведьма уже оплакивает его, хоть время еще не пришло, но даже колдунья не всемогущая. Даже ей не ведомо, что есть еще в мире люди, обладающие огромной защитой от ее чар.
Танец, тихие песни в маленькой камере, а потом горькие слезы. Призывает силы природы спасти ее тело, сохранить от жаркой стихии огня. Молится каким-то своим покровителям, чтобы отвели от нее беду, а заодно и уберегли того, кого любит всем сердцем. Умирать - еще слишком рано, как ей, так и ему. Смерть разрешит пожить еще, только нужно дать что-то взамен. Например, очередной зараженный чумой город. Потому поет Алия, потому танцует и потому плачет. Боится, что вместе с ненавистным городом погубит и Себастьяна.
Природа слышит ее мольбы. Разбивает корнями каменные своды, за неполную ночь делает небольшую пещеру, выходы которого открываются в камере ведьмы и на опушке леса. Местные жители опасаются и обходят дремучий вековой лес кругом, убеждают – в нем живет зло, пропадают люди, не селятся животные и птицы… люди любят выдумывать всякую чепуху. Особенно, когда находятся подтверждения, что это далеко не такая и чепуха. Мало кто знает правду об этих зарослях, а те кто знают, никогда не расскажут другим, опасаясь кары высших сил.
- Прощай, любимый... - шепчут девичьи губы, прежде чем отпустить любовь навсегда. Нужно быть очень сильной, чтобы только найдя любимого, добровольно отказаться от него. Быть может, судьба еще сведет вас, но сейчас ты выбираешь свободу, одиночество и жизнь. Раньше жила и заботилась только о себе, теперь пришла пора поступить также и вспомнить о том, что никакая магия не защитит от пламени.

Алия бежит в чащу, спасает свою несчастную душонку и тонкое тельце. Босы ноги кровоточат исколотые и изрезанные ветошью. Одежда рвется еще сильней, кожа покрывается царапинами. Но останавливаться - нельзя. Совсем скоро за ней пошлют в погоню и, если повезет, она получит что-то большее, чем свободу. Главное, только чтобы план сработал. Потому что она получит прощение и кто-то умрет. Наверное, каждый день кто-то умирает. Наверное, это высший план. Как только она покинула стены замка, все живущие в нем стали обречены на страшную смерть. Успеет ли рыцарь покинуть стены замка до того, как станет поздно? Ведьма очень надеялась, что он поскачет за ней, захочет вернуть или убить. Она надеялась, что он не останется там, позволив кому-то другому, гнаться за нею. В этом будет его спасение. И, быть может, ее тоже.
Кто знает, Алия сегодня есть в списках на поиски новой жизни?..
[NIC]Alia[/NIC][STA]гори ведьма, гори[/STA][AVA]http://funkyimg.com/i/2hi6r.png[/AVA][SGN]http://funkyimg.com/i/2hi6t.png[/SGN]

+1

6

Беспокойная и шумная жизнь, бурлящая по голове каждого, пусть даже небольшого самого городка, в этом месте только думать могла о том, что есть где-то волнение человеческого существования, буря, поднятая не церковным суждением о праведности и небесности, что есть натиск, разогнанный не от тяжелых створов церкви, а рожденный по площадям, над торговыми лавками, собственный и живой, - здесь колыхнулась раз и только, качнулась по краям медной чаши и осела серой хлопковой пеной. Задрожал красный кант.
Проходя мимо, молодой светловолосый щегол с тонкими алыми губами на белом, словно пудренном лице, смахнул с кипенных манжет невидимую ничьему глазу пыль, подмигнул мне, словно не замечая ставшего неживым взгляда, и расплылся вдруг в до похабного широкой улыбке, какую не престало обнажать на своем лице уважаемому человеку:
Старший инквизитор в ярости, Себастьян, — собственное имя в маленьком поганом рту бьется что на дне колодца умирающее над водой гулкое умирающее эхо, из всех последних сил пытающее слух. Как безродная шавка, щегол тот поднимает верхнюю губу, обнажая кривые зубы с темными подтеками. Пытается заглянуть в мои глаза, покуда я сумрачно сжимаю нагрудный крест, и не шепчет, шипит змеей поганой в самое ухо, как Диавол шептал неразумной Еве:
Это было превосходно.
Я сношу это гнилость стоически, не роняя в ответ ни единой монеты отклика.
Мне по роду обязано сносить и большее.
Призывает благодать старый храмовник, открещиваясь за моей спиной от прихвостня знати, и уходит скорее с площади, чтобы не мучить более свой слабый по возрасту слух надрывным скрипом растрепавшейся на ветру веревки, охлестнувшей женскую искривившуюся шею.
Я рассеянно киваю на слова щегла, поднимая вверх левую руку в сталой перчатке, что означать могло только лишь нежелание хоть как-то, даже мельком, продолжать беседу; не человек то - идущие своим неровным шагом смерть и разложение. Не желая рисковать сверх меры, испытывая терпение слуги Господнего, наглый юнец жидких правящих кровей с коротких скупым поклоном поспешил удалиться из моей, вестимо ставшей казаться ему гнетущей компании. Наконец и я отпустил свой меч, в который впился пальцами до того, что под печаткой побелели крупные костяшки пальцев. Я никогда не обманывал себя, покуда того не требовала Церковь, но сейчас гнал все дальше от себя желания вернуть эту, покрытую сажей, земляной грязью, гнилью девчонку, ухватиться рукой в белое худое ее лицо, взглянуть без призмы чужого мнения на дрожащие от страха и холода губы. Было что-то неестественное в ее облике, в лице, не отличавшемся утонченностью или той благодатью, которой одарено молочное крестьянское милое личико, что-то невыразимое проскальзывало в линиях едва прикрытого лохмотьями худого тела, едва только оформившегося и покуда заметно угловатого.
Я закрыл глаза и увидел ее в пламени, в бесовском пляшущем ореоле горящих углей, словно распятую языческую жрицу, что смертью своей искупает грех идолопоклонников, неверных, отказавшийся от истинного Знания.
Огонь пожрет ее душу. Огонь испепелит ее тело.
Этот пепел - горький на вкус.
   
Горожане уже расходились с площади; на другом конце небольшого города горел еще высокий костер, на который сама взошла вчера обвиненная Тлисса, за время своего допроса не произнесшая ни слова, ни звука - как говорили инквизиторы и палачи - и только газами черными сверкавшая так, словно своего спасителя призывала, черного козла во плоти ждала. Она не кричала на костре, иначе было бы слышно даже здесь, но ветер разносил по притихшим улицам только молитвы босоногих францисканцев и тошнотворную вонь, от которой еще долго не будет спасения.
У Бога много слов и сынов, а больше сынов - смертей...
Залитые горячей кровью плиты, скользкие и красные.
Золотые монеты, покрытые грязными пятнами.
Сияние креста Господня над арочным узким окном, что закрывает кованая решетка.
Черные вороны над церковью хлопают крыльями, роняют каплями ободранные перья.
Пустые глаза инквизиторов, проходящих по каменным черным ступеням мимо, смотрящие только впереди своих шагов.
Поющие монахи.
Пепел.
Он сможет насыпать их каждому в горсть от всей щедроты своей...
Слепая сморщенная старуха за прочной решеткой раскачивается в так собственному хриплому пению, сидя на сыром подземельном полу, в какое-то мгновение кажущемуся живым - то мелькали серые крысиные спины; сколь бы велико ни было старание монахов и сторожей, от чумных тварей избавлялись слишком медленно.
Острие меча, проткнувшее сотни человеческих тел, покоится в ножнах на поясе спустившегося в темничные подземелья рыцаря, за спиной которого, казалось, крылья свои расправил пламенный ангел Господень, оберегающий и светом своим направляющий, но это - только миг, отблеск на броне от поднятого в руке факела. Я не должен был приходить сюда, попирая давно уже установленный порядок, но слишком беспокойно было на душе моей, чтобы мог я в покое остаться на низкой постели своей кельи или в компании храмового отца, выслушивая смиренно правовую отповедь за недостойное общение с инквизитором. Вместо этого я ищу глазами клеть ведьмы, не скрывая собственного отвращения от больного сипа старухи, но не нахожу в полумраке и тусклом блеске замком девичьей фигуры, в поиске которой прошел по казематам, как ни вглядываюсь, как ни провожу факелом по кованным прутам.
Она сбежала, — скрипт за моею спиной отвратительная старуха и, опуская другую руку на рукоять меча, я нехотя, но разворачиваюсь в сторону ее голоса. Обняв черными пальцами прутья, смотрит на меня мертвая грешница с сединой в остатках волос, с желтой слизью налипших на лицо худое, как самой бесславной смерти, — она сбежала!
Оголяя серые беззубые десны, старуха не смеется, а вороной каркает, лает больной загнанной лисой, подставляя лицо свое под мятущийся свет.
Ее смех, как смех сатаны над выжженной войнами землей.
Левой руке не дано узнать все о правой руке...
В глазах луна красная, как губы блудницы.
Почему не бежишь, коли веришь мне? Я знаю, где она, я скажу тебе...
   
Постой!
Голос, похожий на карканье подавившейся мякишем галки - на самом деле - речь Вавилонского Царства, всемирный язык ангелов до разделения наречий, он бьется колкими письменами в спину, сносится по откосу стылым ветром. Собачий лай, сходный со челядской смутой, раздается где-то позади.
Погоди!
Виселицы и облепленные мухами трупы. Руки, сжимающие деревянные кресты, саднящая боль где-то внутри и жестокий вопль смертного проклятия над преданными огню селениями, в которых не осталось более места жизни старой как жизни новой. Ржание умирающих лошадей, звон набата над головой склоненной, крик женщины, зарытой заживо в землю. Лохмотья наживо содранной кожи, пыточные решетки, зубодерные клещи, в глазах рябило от всевозможных орудий достижения святости, крутилась и морочила гигантская кухня, и запоздало втискивалась чья - то голова с забытой в черепе пилой. Черные копыта выбивали пеплом усыпанную землю комьями.
Осади коня!
Бесконечно верный Альдур закусил удила, мотнув могучей головой в сторону, но замер по моей воле, лишь раз переступив сильными ногами да беспокойно прядая ушами - от охотничьего азарта, передавшегося ему от меня, от бешеной скачки, что задал, только ступив на размытую дождями дорогу.
Пресвятая Дева, ты словно за смертью гонишься... - едва справляясь с собственным дыханием - прокричи хоть до крови уставшее горло, а на монастырской дороге ветер уносит слова так же быстро, чем человек способен их произнести - седовласый храмовник остановил свою гнедую младую лошадку, легко несущую на своей неширокой спине даже столь крупного мужчину, как ратник Арден. Огромный косматый пес вертелся около передних ее ног, споро нагнав хозяина, — тебя не догнать.
Я не ищу его помощи.
Ничьей помощи не ищу.
Я не ищу помощи, — произношу то вслух и скупым движением руки откидываю в сторону плотный белый плащ, чтобы храмовник своими глазами мог убедиться: ни меча, ни щита не забыл его воспитанник, но тот, поровняв лошадей, только покачал головой.
Этим утром ветер с юга подул, он скребется во все двери, а ты один в чащу несешься, как головы лишенный, — переступил с ноги на ногу черный конь, бичом хвоста отогнал мошку; черно и жирно горела вызревшая рожь, коровьи вымена разрывались от молока, караваи обугливались в печах - вторя черному лесу стояла за спиной непроглядная душа смердящего безумия. Руки из одной и той же плоти обнимают распухшего и сизого мертвеца и обирают опустевший дом.
Мне нечего бояться, - сколько времени прошло с тех пор, когда я, молодой еще, раннего гнезда, видел женщину, настолько влекущую к себе; черты лица Алии были непривычными, неправильными, не таили в себе ни тени сомнения или страха - она чересчур живая и потому  - непристойная. Даже если бы она не лгала так отчаянно, ее все равно рано или поздно сожгли бы. Даже если бы она не сбежала так дерзко, ее все равно рано или поздно бросили бы с камнем на шее в тихие воды.
То я не знаю, зачем ты к лесу спешишь, — храмовик покачал головой, — за девкой распутной.
Я верну ее. Красный пастырь не узнает, — Арден знал, что упрямей рыцаря, чем его воспитанник, на всей больной земле найти было трудно, поэтому и ноне, как и прежде, не отговаривал меня долго - не имело оно смысла. Только пса заставил с собою взять да сам порешил, что до заката у леса будет ждать.
   
Она стояла прямо передо мной, лишенная украшений, в буром рванье, что осталось от некогда белого крестьянского платья, босая и простоволосая; красная волчья ягода скатилась под ее ноги, замерла кровию нечистой. Лицо загнанной в угол бесовки осталось таким же неожиданным, ярким, неуемным, будто нарисованное чересчур смелым художником, который знает и алкает кары своей за бесподобное распутства. Как дурман на болоте, зеленые пятна глаз, алый мазок искривленного рта, бледная кожа - неисчерпаемый гнев и ни малейшего следа страха. Я приставил меч к ее горлу и узнал родинку, чернеющую на обнаженной ключице, где кожа была столь тонка, что просвечивала.
Метка дьявола.
Элои... шеда, - пес напряженно замер у ног моих, неотрывно следя за выслеженной дичью, которой некуда было теперь бежать, скрываться, ведь за спиной ее врос в землю серый камень, а шаг любой отмерял колкий терновый круг.
   
__
(Боже, ведьма (арам.))

+1

7

Лес помогал - укрывал, путал следы, разрешал пройти даже в самых непролазных чащах, а ведьма - убегала. Убегала, но нарочно оставляла лохмотья на деревьях и кустах, свои следы, на влажной земле, примятую траву. Она не хотела, но в тоже время и жаждала - чтобы ее нашли. Чтобы ее нашел он. Может, ей привиделось, что это был ее рыцарь? Тот, которого она так любила. Тот, который обещал вернуться за ней и сгинул в своем крестовом походе... и вот, он воскрес из мертвых, но они больше не влюбленные, а враги. Он - должен убить ее. Она - должна разбудить в нем память или... кто-то точно рисковал своим здоровьем. Кто-то из них умрет, если не остановится хоть на миг и не вспомнит, что было до. Сколько уж прошло лет, сколько еще пройдет? И не будут ли они, каждый по-своему, жалеть. Рыцарь, не будешь ли ты жалеть о ее смерти, если несколько лет назад, хотел сделать своей суженой. Хоть она и была сестрой. Не родная, но безумно любимая.
- Вспомни. - прошептала, даже не собираясь отступать. Дело ведь не в том, что - некуда, а в том - что незачем. Дышится спокойно, только сердце стучит через раз. Громко и безжалостно разбиваясь о грудную клетку. - Не ты ли говорил, о справедливом суде? Не ты ли признал, что я не ведьма? - говорит, смотрит в глаза, а мысли плетут старинные заклятия - зовет природу на помощь.
Еще минуту назад тихий лес – зашумел. Словно просыпаясь от векового сна. Кто-то приближался, очень быстро и стремительно. Послышался волчий вой. Алия, словно от испуга, пошатнулась назад. Не упала, но круги под ее глазами стали серее и глубже. Словно вмиг из нее высосали часть жизни. Девушка не улыбалась, наоборот – она выглядела слегка напуганной, что было странно, если учесть, что ей не был страшен рыцарь. Что смогло так сильно напугать ее?
Вой послышался совсем рядом. И шорох – ломающиеся ветви под тяжестью чьих-то тел. Лес опять был тих, и в этой пугающей тишине отчетливо был слышен хруст.
- Себастьян, они приближаются. Они идут убить нас. – шепчет девушка, так похожая на его позабытую сестру. И не важно, что он не говорил, как его зовут, Алия надеялась, что он выдаст себя, услышав имя, данное отцом.
Из-за спины рыцаря послышалось рычание, пять волков замерли на расстоянии десятка метров от людей. Они будто ждали от людей первого шага.[NIC]Alia[/NIC][STA]гори ведьма, гори[/STA][AVA]http://funkyimg.com/i/2hi6r.png[/AVA][SGN]http://funkyimg.com/i/2hi6t.png[/SGN]

Отредактировано Sophie Briol (2016-11-24 23:01:34)

0


Вы здесь » SACRAMENTO » Альтернативная реальность » близких несчастий верный знак