Jack
[fuckingirishbastard]
Aaron
[лс]
Lola
[399-264-515]
Oliver
[592-643-649]
Kenny
[eddy_man_utd]
Mary
[лс]
Claire
[panteleimon-]
Ray
[603336296]
внешностивакансиихочу к вамfaqправилавктелеграмбаннеры
погода в сакраменто: 40°C
- Хей! Ты тут случайно не вздумал расслабиться?! - Переводя почти грозный взгляд на друга, возмутилась Тори по поводу его сонной ленивой неряшливости.
Вот так настроение рыжей изменчиво, как вода - еще секунду...Читать дальше
RPG TOPForum-top.ru
Вверх Вниз

SACRAMENTO

Информация о пользователе

Привет, Гость! Войдите или зарегистрируйтесь.


Вы здесь » SACRAMENTO » Доигранные эпизоды » Мама.


Мама.

Сообщений 21 страница 26 из 26

21

Вырасти и все равно остаться маленькой, что может быть хуже для человека, привыкшего с первых курсов колледжа решать свои проблемы сам, принимать решения на грани фола и все равно выходить сухим из воды. И тут получается, что ею еще пытаются управлять. Какие права? У нее, что своих мозгов нет, что Гвидо пытается Шейенне показать, где она якобы не права. Как оказалось, управлять толпой заключенных проще, чем одним Гвидо Монтанелли.
- А ты мой муж и должен мне доверять! – также сквозь зубы проговорила ему. – А получается, что ты знаешь больше меня и постоянно что-то запрещаешь. Так нельзя. Ребенок еще меньше головастика, ему ничего не угрожает. ТЫ это понять способен, или совсем тебя от новости заклинило на одном?
Ну Шей могла бы понять его тревогу, если бы была без башенной, ветряной мамашей будущей. Но ни в чем таком Гвидо не мог ее упрекнуть. В большинстве случаев, она советовалась с ним, предупреждая о том, что хочет сделать. Даже в тюрьму к Гийвата и Джо она не ездила без него. Хотя хотела просто поговорить с братом и Джо сама, как раньше, когда работала за стеной. Хороша семейка – два барана. Сделав пару вздохов глубоких, Шейенна попыталась успокоиться. И Торри помогла этому случиться. С малышкой ей всегда было проще и легче.
- Ты будто пытаешься скрыть ото всех, что происходит в тебе. Боишься показать чувства. Но я ведь не кто-то, а та, с которой ты каждый день завтракаешь. Наверное, если бы наш ребенок был первенцем, ты все же был более эмоционален.
Задумчиво смотрела в окно, лежа рядом с мужем, ощущая, как его рука поглаживает ей плечо. Ей думалось, что после всех попыток, они все же смогли, они станут родителями. Это же счастье, а счастью обычно радуются. Но с другой стороны, ей пора давно привыкнуть к такой черте мужа. Она удивленно на него посмотрела.
- Благодарен? За что? Ты говоришь ерунду, - совсем смутилась и не понимала смысла его слов. А потом он выдал еще круче фразу. – Отругал? О духи! За что же? За попытку преподнести новость?
И вновь эта волна дикого желания. Порой на все споры с мужем, она хотела его с той дикостью, которой впервые думала о нем как мужчине, с которым могла бы быть вместе. В Шейенне бурлила кровь, что щеки казалось, могли поджечь ткань рубашки мужа, которой она касалась, ласкаясь, вдыхая его аромат. Едва он коснулся ее талии ладонями, как женщина выпрямилась, упираясь собой в его бедра, сильно и жгуче отозвалось это в ней. Но в своем желании она была одна, и заметила за пеленой страсти этого не сразу. Сначала его руки исчезли. Шей оторвалась от шеи мужа, мизинчиком убирая волосы, что попали на губы, пару раз сморгнула, чтобы обрести ясность взора. Ей дышалось очень тяжело. Возбуждение захлестывало неистово, что женщина едва могла справиться с клокотавшим внутри нее вулканом страсти. Взглянув на мужа, она отшатнулась, будто он уличил ее в кровавом преступлении и ее лицо перепачкано чужой кровью. Он смотрел на нее строго, жестко и гневно.
- Я… хочу тебя. Это плохо? – но видать да. И Шейенна сползла с мужа, отстраняясь. Возбуждение и не думало проходить, не получив выхода. С этой частью своей натуры Шей было трудно совладать. – Я не понимаю, что я делаю не так, что все в один миг стало неправильным, недозволенным. Ты не хочешь меня? Я не желанна тебе?
Она невольно опустила взгляд на пах мужа и признаков желания там не увидела. Медленно подняла на него взор, с ужасом смотря. Она перестала ему интересна как женщина? О духи! Что я могла сотворить, что вы так меня наказываете? Шей отошла подальше от кровати, в страхе понимая весь ужас происходящего.

+1

22

У Шейенны теперь вдвое больше мозгов. И живут в её теле сейчас две души, а не одна, Шей отвечает уже за двоих, а не за одного - потому что тот, второй, ответить ещё ни за что ни может; эта душа, чистая, безгреховная, нуждается в её защите и опеке, и больше никто, кроме матери, этого ребёнку дать и не может. Гвидо и рад был бы, для собственного ребёнка, но ему это просто не дано было природой. Хотя это и не значило, что он будет как-то содействовать этому - особенно в том случае, когда из двух мозгов в одном теле, не работает ни один, и ситуация это вполне предсказуемая, две души - наверное, просто не могут они не бороться за одно тело периодически, поэтому беременные и становятся столь забывчивы и беспомощны. И приходится пытаться брать контроль над обоими "мозгами" сразу. Монтанелли не хочет, чтобы этот контроль становился постоянным, это губительно для всех троих, но и не вмешиваться, периодически, тоже не может... и этот сложный и хрупкий баланс даже чуть выше его собственного понимания, потому отчасти - это процесс инстинктивен.
- Ему сейчас угрожает всё! Буквально всё. Он беззащитен. - можно было бы сказать, что Гвидо просто огрызнулся сейчас, если бы в его голосе не было столько серьёзности и того же самого упрямства. Веры. В его понимании ребёнок, живший в утробе матери, был самой непрочным, самым хрупким организмом на Земле, самой нежным явлением, которое вообще может существовать, и всё бы ничего - но этот ребёнок был его. Его кровь и плоть, продолжение его собственной души. И маленький Монтанелли был против целого мира за пределами животика матери, который и был его единственной защитой. Ребёнок был сейчас меньше головастика - в том-то и дело, он был и настолько же сильным. И весь его мир не просто сконцентрировался на этом - теперь всё вокруг просто обязано было считаться именно от этого и не могло быть по-другому, буквально всё вокруг, даже обычный одуванчик в саду их дома должен был видеться через призму будущего ребёнка, как сам этот ребёнок мир ощущает через посредство своей мамы. Если это называется "заклинило" - пусть так, Гвидо заклинило на этом и не отклинит обратно до самых родов.
- Наверное. Но тебе бы это вряд ли понравилось бы. Потому что я был бы ещё более тревожным. - поскольку так - он не мог бы знать на собственном опыте, с чем ему придётся столкнуться. Как было с Лео много лет назад - насколько Гвидо себя помнил, он нервничал ещё сильнее. Наверное, в разы сильнее; и Барбаре приходилось это выдерживать - в большей степени чем Шей сейчас. В очередной раз, это было уже не настолько страшно... но Монтанелли - пожалуй, справедливо будет сказать, что он боялся детей. Не в прямом смысле этого слова, как боятся смерти, или злой собаки, но в каком-то смысле ещё. - Не пытайся вывести меня на то, чтобы я воспроизводил чувства. Воспроизведение это будет выглядеть неискренним и в конечном итоге - не понравится тебе же самой. - внутри него много чего происходит, но добрую часть из этого он не хочет показывать даже себе самому. Гвидо - человек замкнутый, но большая часть проблем начинается как раз тогда, когда его душа приоткрывается и начинаются разговоры вроде тех, что они с Шей имели только что. Он способен подыграть в эмоции, но это будет попахивать фальшью то там, то сям, и Шей не сможет этот запах не улавливать; а он любит её слишком сильно, чтобы к настоящей любви добавлять ещё и неискреннюю. К тому же, слишком стар, чтобы строить из себя пылкого Ромео.
- Благодарен за то, что я становлюсь отцом. - не важно, в который раз; хоть в сотый, любой отец должен быть благодарен матери своего ребёнка за то, что он появляется на свет. За то, что даёт ему право быть отцом. - Нет, за попытку её скрывать. - потому что именно лишает его этого права; как делая его недостойным быть отцом собственных детей - Гвидо мог считать себя каким угодно, но только не тем, кто недостоин своих детей, кто должен от них отказаться. Марго скрывала от него факт его собственного отцовства в течение пяти лет - и это было одним из самых тяжёлых испытаний для Монтанелли, одной из ран, которые не заживают никогда: не знать собственного сына, не видеть, как он растёт...
- Ты желанна мне. Но теперь - это уже не только ты... - но и ребёнок, который был в ней - он не может больше их воспринимать раздельно. - Я не могу так. - он опустил голову в свою очередь, прячась от её взора - мрачно, серьёзно, и немного стыдливо, хотя переспать с собственным ребёнком - для него был бы позор ещё больший. Позор не тот, который разносит молва, а позор внутренний, с которым человеку предстоит идти через свою жизнь; и Гвидо может выдержать много разных нош, о доброй части из которых большинству людей может быть страшно даже подумать - но такую нет. И этот внутренний нравственный запрет настолько силён, что влияет на физическое восприятие - и Монтанелли просто... не может. К собственному спокойствию, этот предохранитель всегда срабатывал надёжно, предохраняя даже от случайностей; думать о которых ему слишком неприятно, чтобы начать перечислять все возможности в своей голове.

0

23

Находясь в утробе матери, дети находятся под самой лучшей защитой от всего страшного, неумелого и неприятного. Все удары, если можно это так назвать, на себя принимает мама, а малыш лишь чувствует, что что-то не так, подает знак, чтобы не волновалась и пытается (да! Не смотря на то, что детки рождаются глупенькими, они являются самыми умными людьми на планете) успокоить через маму, не только ее, но и окружающих. Но судя по поведению мужа, Гвидо сложно понять это. Да, это первая беременность Шейенны, долгожданная, вероятно, ею больше, но ничего сейчас не грозит ни ей, ни ребенку, и не будет. Выросшая в лоне природы, видя, как ее мама справлялась с ней, будучи беременной Гийвата, что женщина не прекращала обычного образа жизни, лишь на последних месяцах стала тише, Шейенна рассчитывала сейчас, и буду думать также и потом, что ее жизнь не изменится. А ведь, по словам и возражениям супруга это должно произойти едва не кардинально.
- Куда же еще сильнее быть тревожным, - удивленно прошептала Шейенна, - все в порядке, у меня все хорошо, с ним все хорошо, - положила руку на живот, - знаешь, чем больше думаешь о плохом, тем стремительнее оно к тебе бежит. Не кличь злого духа, он тебя и не заметит. А это значит прекращай ворчать.
Конечно же, Шейенна понимала, что из них двоих более эмоциональная, с оголенными, не прикрытыми чувствами, является она. Гвидо же боле скрытный. Но ей так надоело все скрывать в себе, показывать себя с той стороны, которую в себе Шей воспитала искусственно, своей работой, теми условиями, в которых пребывала десятилетие. Потому что работать коррекционным офицером и быть собой нельзя. Тебя сломают, затопчут. Ты перестанешь быть для себя собой же. Это страшно. Будто дух покидает тебя и бренная оболочка просто ходит на работу и обратно. Перестают ощущаться краски окружающего тебя мира. От этого она и убежала в объятия Монтанелли, становясь собой. А итальянец как «ребенок» снимал с нее обертки, видел ту, которая скрывалась от всех. Нет, в резервации, Шейенна была собой, но в то время даже домой ездила не часто. Не хотела видеть испытывающий взгляд матери, молчаливым укором требующий рассказать больше того, что Шей вообще говорила родным.
- В нашем случае, мне тебя благодарить надо, - немного странными показались его слова, но опять же, вспоминая (она почему-то на мгновения всегда забывает о натуре супруга, его скрытости и не многословности). – Да и глупо благодарностями осыпать меня. Ощущение, что я тебя выручила в каком-то деле.
Но то, что последовало дальше, вовсе ввергло ее в, если не шок, то испугало и заставило отшатнуться от мужа и кровати, на которой только лежала с ним вместе, подальше, к стене. Больно ударившись бедром о край тумбочки, женщина помотала головой, не веря во все, что слышала, быстро скрылась за дверью комнаты, спускаясь по лестнице. Ей нужен был воздух, много воздуха, чтобы лопнуть как шарик и сдуться, станет легче. Шей даже не заметила, что выскочила на веранду без обуви. Сейчас она была просто растеряна, будто ее как мозаику, высыпали на стол, и собирайся сама. Внутри все прыгало, но не от радости и счастья. Момент того, что ее семья узнала о том, что скоро их станет больше, просто разлетелся по ветру.
Увидев на столе зажигалку, которую вероятно оставил Рокки, Шейенна подошла к столу и провела руками под ободком столешницы. Там они с ним всегда прятали сигареты. Вновь жутко захотелось закурить, чтобы успокоиться. Сейчас ничего для нее не было более важным, кроме того пучка нервов, который щупальцами внутри расползался по рукам, сковывая мышцы, начала болеть голова. Мысли одна быстрее другой. Поднеся сигарету к губам, Шей просто подожгла табак, окутанный в бумагу, и смотрела, как она тлеет, разнося по веранде аромат дорогих сигарет. Пальцами попыталась словить сизую дымку, но она ускользала и растворялась.
Вышел Боппо, и Шейенна медленно побрела вокруг дома. Предстояло ей себя сломать, свое видение и понимание, чтобы не потереть то, что было так дорого, и просто не подчиниться своим капризам.

+2

24

Ешё как изменится - что вообще может поменять жизнь ещё более кардинально, чем рождение ребёнка? Гвидо прошёл через эти перемены, прошёл задолго до того, как в его жизни появилась Шейенна; прошёл неоднократно, подарив миру, можно сказать, целых два поколения детей. Но нельзя сказать, что Шей через это не прошла вместе с ним, поселившись в его доме и став мамой для Дольфо и Виттории - просто беременность была исключена из этой связи... и вот что для Шей было впервые. И Монтанелли - которого в её природе не было. И природа у него была своя... того, что беременная женщина не прекратит своего обычного образа жизни, как будто, и вовсе не предусматривающего - будь образ столь экстремальным или нет... Рокки появился в его доме впервые тоже благодаря беременности его жены - именно нежелание Маргариты спокойно сидеть и привело к тому, что два старых друга вновь столь тесно сдружились, и Бульдозер вполне мог бы повторить всё ещё раз, снова, не связанный женой и детьми - он своего образа жизни имел права не менять кардинально, если только сам не захочет.
- Я думаю не о плохом, а о том, как его не допустить. Духи могут не справиться со всем, что есть вокруг... - может, и не захотят; потому что в этом доме соседствуют с другой верой, но Гвидо не стал бы полагаться полностью на их обе, впрочем, больше доверяя тому, что делает самостоятельно. Он всегда будет тревожным. За маленьких детей или за более взрослых, не переживать он, как отец, не может - просто пока дети в утробе матери, или только-только покинули её, и являются совершенно беззащитными, он будет тревожиться сильнее. Не видя в этом ничего ненормального при этом... любой должен защищать сильнее то, что слабее всего или не способно защищаться самостоятельно.
- С теми, кто меня выручает в каком-то деле, я обычно расплачиваюсь... Ты делаешь гораздо больше, чем это. - провёл ладонью по её плечу, приобнимая и касаясь губами её щеки. Своих партнёров Гвидо благодарит деньгами или ещё чем, ответными услугами, помощью, а то, что делает Шей - бесценно, нельзя это просто подогнать под какие-то рамки стоимости, нельзя "осыпать" её чем-то... да он и не пытается. Он просто "благодарен", и старается сделать всё, чтобы она это понимала - но понимает Шей, похоже, не всегда... не понимает, видимо, и того, что то, что она делает, просто нося в себе ребёнка - выше буквально всего остального, для своего мужа по крайней мере. Всего, что есть вокруг. Святое, но ближе, чем святое - потому что осязаемое и... это легче потерять, чем она думает.
Слишком святое, чтобы даже мысль допускать о том, чтобы тыкать туда членом, по большому счёту говоря - а не потому, что Шей перестала быть ему желанной. Сексуальное желание - слишком низменная причина сейчас, с этого дня, и до того, как ребёнок покинет тело матери. Через это Гвидо не может переступить; и даже не может заставить себя переступить, какую бы способность не имел заставлять себя делать что-либо.
- Шей?! - он ожидал нелёгкой реакции от неё, но не настолько экспрессивной - и этот резкий подъём самого заставил вздрогнуть, отскочив в сторону, чуть не упав с кровати, с которой он, впрочем, тут же сам слетел, срываясь за ней вслед - но осекаясь, Шейенна пролетела по лестнице, топая, и если и разбудила малышку сейчас, то вряд ли Торри встревожится так же, если услышит, как ещё кто-то пробежит следом, так же громыхая на лестнице. Так что обороты Гвидо сбавил, следуя по лестнице, но прислушался - не видя Шей внизу, но услышал, как хлопнула и задняя дверь. Уже неплохо - по крайней мере, от гаража и автомобилей она далеко и вряд ли попытается отсюда сбежать... наверное, она пошла на веранду. Когда что-то такое происходит, Шей всегда оказывалась там...
Но когда Гвидо увидел её неподалёку от веранды, он не то, что не успокоился, но и чуть в обморок не упал - его беременная жена стояла с сигаретой в руке!.. И с сигаретой уже подпаленной, в воздух поднимался серый дымок, который подействовал на него, как тряпка на быка - помчался Монтанелли, наверное, именно с такой же скоростью, да и выражением лица, только что вместо топота копыт шлёпая по земле босыми стопами.
- Это что такое?! - сигарета была попросту вырвана из её руки, Монтанелли даже обжёгся немного, но сейчас боль оказался притуплена, он просто перехватил сигарету пальцами за несгоревшую часть табака, сминая, с такой силой, словно кулак сжал. Встряхнул этим несчастным ошмётком у её лица, словно она и так его не видела. - Ты куришь?! С ума сошла?! - сигарета разорвалась в его пальцах, осыпавшись на траву табачными ошмётками, фильтр улетел куда-то в сторону... Его беременная жена, на раннем сроке, решила травить ребёнка сигаретным дымом! Если по пути сюда и были какие-то спокойные тёплые слова поддержки, они при виде этого зрелища расстворились, как в небе табачный дым. - Чтобы этого не было больше!!! Чтоб в доме даже не было сигарет! - и если уж Шей это один раз в голову пришло - значит, придёт и второй. С учётом того, что от никотиновой зависимости ей и так не удалось уйти окончательно... но придётся уйти теперь. По крайней мере, пока она не перестанет кормить малыша. Гвидо отошёл к веранде, чуть боком, чтобы держать жену в поле зрения - на тот случай, если она достанет откуда-то новую сигарету - и, в подтверждение своих слов, схватив ту пачку Рокки, из которой она достала свою, разорвал и её в клочья, запулив куда-то в абстрактном направлении, сердито, но уже не так злобно, взглянув на Шей, пока белые ошмётки осыпались на землю. Боппо тревожно загавкал, уловив резкое движение хозяина...

+1

25

Она не могла принять сейчас для себя решение ее мужа. Он решил за двоих, следуя своим предрассудкам и каким-то одному ему известным правилам. Для Шейенны это было непонятным.
Стоя в саду, женщина пыталась унять в себе волну того дикого желания, которым ее всегда накрывало рядом с мужем, с которым она не мела, а главное не хотела бороться. Зачем? Ведь это прекрасно, когда любишь, и тебе хочется быть с человеком, который стал твоим миром не просто рядом. Когда ты находишь то единственное верное решение уравнения своей жизни, у тебя сходится «баланс» души и тела, глаза ищут его, уши слышат его, а маленькое изменение ведет к восприятию мира через себя ненужную. Шейенна не понимала. Хоть тресните ее, хоть потрясите.
Боппо походил вокруг и остановился рядом, потом сел на траву, слегка отводя свои задние лапы в сторону. Пес толкнул руку индеанки, что держала сигарету, мокрым носом, буркнув.
- Я уже много лет просто Шей, - прошептала, смотря на горизонт, будто отвечала на вопрос мужа, когда тот изумился ее поведению, тоже не понимая ничего. – Он просто всегда поступает как ему выгодно, угодно его кодексам, совершенно забыв, что есть еще человек, которому это не подходит. Вот совсем.
Вытерев слезы со щек, морщась от дыма, который попадал в глаза, Шей медленно втянула в себя ароматный запах тлеющего табака. Нет, курить ее не тянуло, но привычка сильна, что делаешь все на автомате.
Она испуганно подпрыгнула, когда ее буквально мотнуло от резких движений оказавшегося рядом мужа. Шейенна отступила на шаг, выдергивая руку из его цепких пальцев. Ее тоже обожгла сигарета, когда тлеющие угольки осыпались, попав на тыльную сторону ладони.
- Гвидо! – она сжала руками голову, которая стала раскалываться, внутри тела была такая ломота, что ее выкручивало наизнанку, ломало кости от напряжения мышц. – Прекрати! Перестань все решать за меня! Ты не имеешь на это право. То что я твоя жена, не говорит о том, что ты можешь управлять моей жизнью! Ничерта не говорит!
Он знал, что она курить начала рано, едва ей исполнилось тринадцать. И теперь говорить, что это вредно как-то смотрелось запоздалым нравоучением. Если будет совет племени, или надо будет общаться с духами, табака не избежать. И он должен понимать, что жена, будучи членом этого самого совета, не пойдет против вождя. Так как ее мать не ходила, и в племени не считалось плохой привычкой курение трубки.
Шей дрожала под натиском Гвидо, не зная куда себя девать. Она в миг оказалась без опоры, без «привязи», боясь, что унесет подальше отсюда. Ей казалось, что она отделяется от себя, тем самым, стараясь сохранить остатки чего-то разумного, до чего не добралось бушующее в ней море чувств.
Ей всего лишь хотелось понимания, в этой ситуации, когда оба смотрят с разных сторон, хотелось чуточку понимания любимым человеком. С первых дней зарождения в ней жизни, Шейенна стала очень чувствительной, словно каждый ее нерв был лишен оболочки, оголен, и он дрожит от каждого движения или слова. Сейчас же было все – буря, ураган. И женщина не понимала, как успокоиться самой. Ей нужен он, а Гвидо сейчас не мог и сам совладать со своими эмоциями.
- Нет! – она вскинула руку, пытаясь остановить Гвидо от разрыва пачки сигарет, но как всегда он решил по-своему. Она себе напоминала сейчас наркомана, которого взвинтили ожиданием, обещанием и не сделали. – Я … всего лишь хотела успокоиться. Я даже не курила. Просто держала.
Запустив руки в волосы, Шейенна медленно втянула в себя воздух, судорожно выдыхая, едва не задохнувшись. Медленно пошла к веранде, но не стала садиться в том месте, где стоял ее муж. Куча противоречий – хотеть его и бежать от него. Опустившись на ступеньку, Шей положила голову на колени, обхватывая те руками. Ей просто надо пережить этот день. Утро принесет новые радости и тревоги. Просто надо отдать ночи эту тревогу, дикость и желание, пусть уведет подальше. Оставит покой и правильное миропонимание, через призму Гвидо.

Отредактировано Sheyena Montanelli (2017-02-12 09:45:31)

+1

26

Гвидо решал не за двоих - как-раз таки он сейчас решал за троих, а если разобраться сильнее, копнуть глубже, он решал за всех пятерых - за себя самого, за Шей, за Дольфо и Витторию, и за кого-то совсем маленького, будущего, он решал это будущее и боролся за него - как и должен делать любой мужчина, отец и муж; какими бы ни были их... суждения или предрассудки. С тех пор, как Торри случайно рассказала про поход мамы к доктору, а вернее даже - и с самого этого похода к доктору, - всё стало по-другому. Всё было по-другому теперь. И если раньше Шейенна была его женой, и, пусть любящей, но всё же - не родной мамой для его детей, теперь всё изменилось и здесь, она укрепила свою позицию, как Монтанелли, нося в себе гены одного из их семейства, безоговорочно и навсегда - если это изменение было незаметно для самой матери, для Гвидо - это говорило очень много... и, вероятно, и Дольфо тоже скажет; может, и по-своему, но он - Монтанелли, и Шейенна носит его сестру. Это больше, чем можно сказать словами, и чтобы понять это - не надо никаких слов... любые слова об этом могут явиться, как сомнения, а сомнения - оскорбляют и оскверняют такие вещи. Никто не должен сомневаться в семье. Никто не имеет права сомневаться в родственных узах.
- Я имею на это право. Я имею право на то, чтобы в моего ребёнка не тыкали сигаретой! Или... членом! - воскликнул, воздав руки вверх в истинно итальянской манере; может, он и не имел права решать что-нибудь за неё - но что должно происходить с его маленькими детьми уж точно мог определять сам. И сигаретный дым в утробе, алкоголь, ровно как и экстрим - всего этого в их судьбе быть не должно было. О не нравоучения ей читать собирался - когда ей было тринадцать, она не была беременна... и может, тогда мелочь вроде первой сигареты и казалась какими-то серьёзными переменами в жизни, но сейчас - перемены произошли куда более серьёзные и необратимые. С эмоциями Гвидо вполне справлялся, хотя и с заметным трудом - они не мешали ему точно знать, чего именно он хочет...
- А зачем зажгла, если не курила?! - если уж сигарета была на автомате подпалена, какие гарантии, что тот же самый автомат не отправит её в рот в следующее мгновение, что лёгкие не втянут внутрь, произведя затяжку? И это - уже будет тем, что нельзя исправить. Не сигаретой, которую можно выкинуть, потушить, разорвать, вред уже будет нанесён. И играть зажжённой табачной палкой в руках - это почти то же самое, что играться с горящим факелом в её состоянии, однажды - но произойдёт возгорание. - Даже держать нечего! И даже смотреть на них - нечего! Ты беременна!!! - этот аргумент был настолько основным и неоспоримым для него, что продолжение вообще всякого спора не имело какого-либо смысла. Ей сейчас ничего нельзя - какой спорт, какая работа по дому, какая вообще работа, какое река, прости Господи, и уж точно никакого табака - только то, что поможет ей подготовиться к тому, чтобы стать матерью. Гвидо, словно для усиления собственных, и без того громких, слов, с силой опустил босую стопу поверх ошмётков, вкручивая их в короткую траву на заднем дворе. Не она одна становится склонной к чувствительности в такой период жизни... но Монтанелли за всем этим всё ещё видел ориентиры более-менее чётко, зная, что не сорвётся из-за чувствительности - во всяком случае, не сорвётся сильнее, чем жена, и даже если это произойдёт - срыв не будет иметь таких катастрофических последствий для его будущего ребёнка. Всё, что угодно, всё, что он будет делать теперь - будет направлено в первую очередь на то, чтобы ребёнку не был причинён вред; этот вопрос - "не может ли навредить это ребёнку" - Гвидо будет задавать себе каждый раз перед тем, как сделать что-либо, и по-другому никак. Не так уж это и сложно, если вдуматься, у него уже двое маленьких детей... но не настолько маленьких и уже не настолько беззащитных.
Затихнув, но ещё слыша эхо криков в голове, Монтанелли медленно подходит к ней, почти можно даже сказать - подбирается, неслышно, как хищный зверь на охоте; но не для того, чтобы напасть... а для того, чтобы опуститься рядом с ней, заключая в мягкие объятия, уткнувшись своим носом в её макушку, пытаясь собственное дыхание восстановить вместе с ней. Пытаясь, возможно, таким образом показать, что он, несмотря на ругань, всё ещё с ней. Что несмотря на несогласия - они вместе, и он ей не чужой. Боппо подошёл, ткнувшись носом в её коленку, и, тихо поскулив, уселся на травку, наблюдая за хозяевами.
- Пойдём в дом. Земля прохладная, ты замёрзнешь... - тихо произносит он, прижавшись плотнее, шепча ей на ухо, оплетая её своими руками, вкладывая в прикосновение всё большую силу; пока, сграбастав её в охапку вот так, вдыхая её запах, не поднял на руки, унося к двери дома, ведущей на кухню. Сейчас только утро дня, который надо будет пережить, и ближе к вечеру - будет только тяжелее; и в конце будет ночь, полная боли. Но следующим утром - в их доме появится маленькое счастье. Счастье не даётся легко. - Пойдём домой...
Это будет долгий день... длительностью больше, чем в полгода.

+1


Вы здесь » SACRAMENTO » Доигранные эпизоды » Мама.