vkontakte | instagram | links | faces | vacancies | faq | rules
Сейчас в игре 2017 год, январь. средняя температура: днём +12; ночью +8. месяц в игре равен месяцу в реальном времени.
Рейтинг Ролевых Ресурсов - RPG TOP
Поддержать форум на Forum-top.ru
Lola
[399-264-515]
Jack
[fuckingirishbastard]
Aaron
[лс]
Oliver
[592-643-649]
Kenneth
[eddy_man_utd]
Mary
[690-126-650]
Jax
[416-656-989]
Быть взрослым и вести себя по-взрослому - две разные вещи. Я не могу себя считать ещё взрослой. Я не прошла все те взрослые штуки, с которыми сталкиваются... Вверх Вниз

SACRAMENTO

Информация о пользователе

Привет, Гость! Войдите или зарегистрируйтесь.


Вы здесь » SACRAMENTO » Доигранные эпизоды » Быть с тобою в Аду


Быть с тобою в Аду

Сообщений 1 страница 20 из 32

1

Сакраменто | 15.11.16 | После заката

Morgan Addams & Chiara Lindqvist
http://s8.hostingkartinok.com/uploads/images/2016/10/d1030a2504cffa515ecabf4092eef1e8.jpg

Я спросила: «Чего ты хочешь?»
Он сказал: «Быть с тобою в аду».
Я смеялась: «Ах, напророчишь
Нам обоим, пожалуй, беду».

+1

2

Аутоагрессия. Механизм психологической защиты. Только не мне нужно защищаться. Нужно защищать от меня. Сознание правильно все сделало, заставив взять больничный и на неделю оставить своих разговорчивых демонов жрать самих себя. Два десятка ни в чем неповинных людей страдают, но для меня их страдания не идут в сравнение с личными. Никогда не имела склонность утрировать, а значит – все и правда плохо.
Первая неделя ноября. Я совсем ее не помню. Множество диктофонных записей, в ход несколько раз пускался карандаш. Я видела себя со стороны и не узнавала ни одного движения. Фрагмент понедельника – встреча с Морганой. Глаза в глаза, легкая улыбка, скрываюсь за дверью. Она приходит, говорит про изменения в расписании, что-то существенное и несущественное. Выходит, я смотрю на ее покачивающиеся бедра, потом отворачиваюсь к окну. Вторник, среда, четверг, пятница проходят незаметно из-за обилия работы и отсутствия сна. Выходные я провожу в забытие, не выходя из квартиры. Восьмое ноября, понедельник встречает тем выросшим ребенком из Сьерра-Леоне и двумя сестрами, потерявшими третью. Потом пришли они.
Два уорент-офицера вошли в приемную за десять минут до окончания рабочего дня. Поздоровались с референтом и сели ждать, когда из кабинета выйдет последний клиент. Потом они вошли.
Людям свойственно радоваться встрече старых знакомых, даже если в прошлый раз осталось плохое впечатление. Механизм работы прост – знакомое, привычное доставляет удовольствие. Выделенные лица в толпе вызывают улыбки, легкий выброс эндорфинов и мимолетное повышение настроения – ровно до конца момента рукопожатия, до того, как вы разойдетесь. Старые знакомые должны быть приятными гостями. Когда вошли офицеры, дверь за ними закрыла война. Ни одно из трех лиц не улыбалось. Отдал честь, подошел и заговорил. Капитан. Слово режет уши, ныряет вглубь и штыком вонзается в перепонки. Уши кровоточат, а я просто стою, не в силах приложить к ним ватный брус. Венозная кровь. Теплая и густая, она стекает по шее вниз, оставляя мерзкий и липкий след. Мне от него не отмыться. Слова-штыки через несколько минут превращают меня в решето, дыры скрывает лишь одежда. Мы вместе выходим из кабинета, я не смотрю на Моргану и скрываюсь в лифте. Через два часа сообщаю, что беру больничный.
Таблетки валиума кончились на третий день, два куба еще на второй. Остались инъекции, которые сильной рукой вдавливались внутримышечно. Четыре бутылки односолодового и полторы джина.
Я чувствую себя, как чувствует себя танкист в подбитом танке среди поля. Вражеские снаряды не щадят броневой корпус. Сварная башня трещит по швам. Герметичность нарушена, перископ треснут. Дегазационные приборы барахлят, в воздухе появляется запах цинка. Огневая мощь кашляет и задыхается. Прямая наводка, нарезная пушка выплевывает заряд. Нет радости от одного из сотни подбитого противника. Губы нервно поджаты. «Капитан, пулемет выведен из строя». Огневая мощь уже не соответствует своему названию. «Огонь». Кумулятивный снаряд вылетает из раскаленной пушки, сто двадцать миллиметров несутся со скоростью в тысячу метров в секунду. Шесть килограмм бездымного пороха врезается в противника. «Полный ход». «Извините, капитан, это невозможно». «Извините, сержант, это приказ». Можно выбросить белую материю и вылезти под страхом смерти, давно забытым страхом.
Неделю меня нет. Совсем нет.
Из собственноручно возведенного хаоса выдергивает дата на календаре. Пятнадцатое число. Прошло ровно десять месяцев. Ритуалы слишком важны, слишком статичны, чтобы я могла ими пренебречь. Выпив стакан томатного сока, я заставляю себя собраться. Взглянув в зеркало, понимаю, что и правда выгляжу больной. Именно такой, каким человек и должен быть на больничном. Если бы Моргана меня увидела… нет, она не должна меня видеть. Ни в таком состоянии. Ни в каком состоянии. Проглатываю мысли о ней вместе с завтраком из солдатских галет. Долго шнурую легкие армейские ботинки, заправляя в них темные штаны. Черная футболка под горло, по необъяснимой причине под ней жетон, мой медальон смерти. Фамилия, имя, номер социального обеспечения, группа крови и резус-фактор, вероисповедание. Все, что нужно знать о человеке, чтобы похоронить. Я не замечаю, что это намек, что это готовность. Выхожу из дома, сажусь в машину и еду на кладбище, чтобы завершить один из важнейших ритуалов. Наркотическое опьянение еще не прошло, я чувствую себя дерьмом намного меньше, чем обычно.
Плита, светлая и ухоженная. Родители были с утра – лежат цветы. Сажусь на землю рядом, упираюсь плечом в ледяной камень, поверхность которого все же немного нагрета солнцем. Спустя одну самокрутку и один косяк я, наконец, начинаю говорить.
- Ты же видишь, что происходит, видишь? Малыш, моя пустота заполняется. И это до чертиков меня пугает. Я всегда говорю с тобой о контроле, о том, что с ним не могу сладить. И, гребанное пекло, так оно и выходит, выходит из-под контроля, если вообще в него попадает. Но это твоя, тобой оставленная пустота заполняется. Заполняется тьмой, кем-то другим. Вытесняет мое дерьмо. Я чувствую эту тяжесть в легких. Чертов гудрон, - колесико о руку, огонь в классической упаковке поджигает косяк, - Ты видела, они приходили. С новым, блять, привлекательным контрактом. Гребанные талибы совсем охуели. Прости, я… я правда стараюсь. Я хочу уйти, я беспрерывно об этом думаю. Песок в легких, что может быть лучше? Но я не могу заполнять пустоту двумя жидкостями сразу. И я не знаю, что выбрать. Но я знаю, что выберу. Опуститься до самообмана – такого ты явно не ожидала. Как не ожидала и того, что я с такой исправностью буду здесь каждый месяц.
Солнце, природа, тысячи погребенных людей. Декорации лишь немного изменились. Через сорок минут монолога горло вконец пересохло. Прощаюсь и ухожу, но все еще не знаю, буду ли здесь в декабре. Меня будоражит мысль о возвращении и меня от этого тошнит. Как и тошнит от осознания, что в самом темном углу гиппокампа сидит тень и смотрит на меня глазами референта. Плавлюсь под этим взглядом и еду туда, куда не следует.

Прекрасная валькирия несет меня в Вальхаллу. Ее черные глаза смотрят ласково и покровительственно. Смотрят так, будто мне больше не нужно ни о чем беспокоиться. Золотая крыша из тысячи щитов подпирается копьями. Меня несут на руках, взгляд вверх и детально вижу каждый щит, каждое острие. Мы как раз вовремя, битва насмерть закончена, воины воскресли, делят мясо и мед. Меня усаживают в ряд с ними. Шум, приятная усталость. Вскоре приходят божественной красоты девы, чтобы ублажать нас, воинов, до утра.
Триптамин, псилоцибин, мескалин. Аддитивность опьянения. Потолок плывет, как это делает и все вокруг. Запах шалфея, фимиама и мускатного ореха. И наверняка все мерещится. Сжимаю и разжимаю кулаки, чувствительность возвращается нескоро, раньше приходит зрение и слух. Громкая музыка конца восьмидесятых, просторная квартира с двумя десятками людей. В одно мгновение разум возвращается в тело, которое болит, обволакивается большим мягким диваном песочного цвета. И я словно начинаю задыхаться, но паника проходит – химия еще синтезируется. Моторика восстанавливается, и я не знаю, сколько прошло времени. Половинчатое вертикальное положение. Окна заслонены шторами, но чутье подсказывает, что солнце давно трусливо скрылось за горизонтом и еще несколько часов будет прятаться. Ни малейшего намека на усталость.
Копье в голове заставляет за него хвататься и судорожно пытаться вытащить. Древко слишком глубоко, я падаю в обморок, возвращаясь в объятия дивана.
«Забери меня, пожалуйста. Стенфорд-авеню 95815. Машина внизу, приезжай на такси. Мне хуево.» Сообщение Амелии, моему верному другу-полицейскому. Она приедет, отвезет домой и все наладится. С завтра я начну новую жизнь или хотя бы соберу по частям старую. Мне просто нужно домой.
Прикрываю глаза с зрачками-безднами. Из гиппокампа выходит тень, обретает знакомый силуэт. Ровные, невозмутимые шаги по коре мозга. Невысокие каблуки туфель чуть вязнут в бороздах, но темп не замедляется. Бледные холодные руки, фарфоровое лицо. Каблук по височной доле, приемлемая освещенность. И я вижу ее в обуви и без одежды. Системная ошибка во всей красе, фактическая – сообщение отправлено не тому адресату.

Отредактировано Chiara Lindqvist (2016-10-28 18:04:14)

+2

3

Бессонные сутки после вечера в алкогольных парах и болезненных разрезов по мертвой плоти духа, Мор не встает из постели. Бескровное полотно потолка, безмолвие, оцарапанное словами и дымом горло. Попытки не думать увенчиваются успехом на утро воскресенья, когда черный бог в расстройстве покидает мир живых, сокрушенный светом господнем. Напоследок запирает ворона внутри, закрывает раскрытые створки ребер, и уходит прочь.
Неделю Моргана живет с этой странной птицей в грудной клети, но та не шевелит и хрупким крылом. Зеленовато-черное перо, маслянистый взгляд, не длинный, но острый клюв. Она просовывает сквозь прутья мясо и фрукты, однако никакой реакции не следует. Женщина успокаивается и вновь принимается за дела. Теперь она вполне может сосредоточиться на работе, всё вошло в нормальный ритм, почва под ногам обрела прежнюю плотность..
Ложь. Никакой нормы, земля, по которой ступают черные туфли, зыбка как никогда. Улыбка Линдквист оседает в легких в понедельник утром, и надсадным кашлем надрывает их в субботу. Моргана закрывает глаза, вдыхает эфир, и черные стены квартиры сжимаются, повествуя ей о пустоте. Она гладит чучело кота. Он теплый.
Велиал - её первый кот, друг, первый опыт в таксидермии. Животное умерло достаточно давно, но Аддамс хорошо заботится о старом товарище, вовремя меняет опилки и ухаживает за гладкой черной шкурой. Успокаивает возможность уберечь его от времени. Это не просто ещё одно безумное пристрастие той странной бледной женщины, это точка возврата. Её константа.
Ещё один понедельник начинается, казалось бы, нормально. Достаточно работы, чтобы не отвлекаться на глубокие глаза психотерапевта, и ещё больше фиксации на четком исполнении. Больше никаких ошибок, она ведь идеальный секретарь, верно?
Нет. Не верно. Что-то заедает в механизме, не давая полностью развернуть голову в сторону Линдквист, когда та проходит мимо. Мор больше не может трогать её вещи. И даже не добавляет цикуту в чай гостям в армейской форме, хотя чувствует исходящий от них запах песка и пороха. Ещё одна ошибка, и Кьяра уходит с этими людьми.  Ровно 120 минут ожидания - известие о больничном. Занавес.
Она плохой референт. Обзванивая людей, с чеканностью и безразличием автоответчика объясняя, что сеанс переносится, брюнетка пальцами вбивает воздух в столешницу и пронизывает пустоту поблекшего офиса взглядом. Ей плевать на истерики в телефонной трубке, женщина с легкостью парирует обвинения и угрозы, но это ничего не меняет. Погруженность в собственную уверенность в нормальности происходящего сделала её нечувствительной к ситуации. Аддамс не выполнила своих прямых обязанностей - не проследила за состоянием психолога. Перестала быть продолжением руки, спустила на тормоза отслеживание её комфорта.
Моргана виновата в том, что офис стал пуст. Отправляясь домой и гася свет, женщина чувствует липкий страх перед тем, что Кьяра сюда не вернется. Что её забрали Те люди.
Страх.
Тёмная птица начинает клевать грудь изнутри, выкорчевывая шматы плоти. Всё же, она хищник. Проваливаясь в сон, секретарь видит пустыню, полную горячего песка, и солнце. Черное солнце, накаляющее небеса добела, иссушающее тело. Кожа идет пузырями под его лучами - это сигарета, потушенная о бледную кисть. Мерзкие, красные следы. Мор не курит дурь, Мор не занимается такими вещами, как самоистязание. Мор не привязывается к людям и не любит солнце.
Мор больше нет. Черный зонт бесполезен.
Она сидит в мягком кожаном кресле, потрошит легкие сладковатым дымом, и не желает ничего чувствовать. Птица подает голос, и это голос Кьяры. Это воплощенное безумие, дорожка из алых солнц по руке вверх. Теплые ладони психотерапевта на горле. Стеклянные глаза Велиала смотрят с осуждением. Моргана запрокидывает голову, и всё ещё ощущает себя живой. Легкие наполняет смех тёмного бога, но он прерван звуком пришедшего сообщения. Стандартный звук, но совершенно непривычный её действительности. Номер известен только одному человеку. А значит..
Значит, к жизни возвращается безупречный референт, готовый нестись среди ночи на другой конец города. Или нет? Это не референт. Эта дикая черная тень никак не может быть тем профессиональным работником.
Такси. Спутанные мысли, лезвие у горла. Волосы собраны не в косы, а хвост, черное платье без воротника, пальто поверх. Никакого макияжа. Это сообщение - ошибка, оно адресовано не ей. Не то обращение, не тот тон. Но имеет ли это значение? Конечно, нет. Она спустится в Ад, чтобы вытащить Кьяру оттуда, где ей плохо. И отмашка дана.
Элитный район - напоминает обманчиво гостеприимные предместья Преисподней. Женщина в черном поднимается в лифте, сжимая в руках конверт клатча. В нем есть всё, чтобы убить десяток человек. Её взгляд режет пространство квартиры, полной шума и людей, ищет в бликующей тьме единственный силуэт. Никакой наркотической мути в голове - четкие движения, тихий скрежет стального механизма. Рука на её плече - тряпичная имитация, Аддамс отгоняет чернь одними только глазами. Фальшивое марево огня разбивается о холод - она находит. Хват на запястье, непозволительный рывок.
- Пойдем, Кьяра. - Это злость, это нарушенная субординация. Она знает, что не имеет права, как знает, что не отпустит её запястье. Выдернет, уведет, заберет прочь. Никакой войны, грохота и забытья. Никакой тьмы, кроме той, что поглотит обе фигуры. Мор отведет проклятья бесов рукой, ей хватит силы.
Слишком легко усадить Линдквист на заднее сидение, завести её же машину, и держать руль ровно до известного адреса. Брать всё в свои руки. Слишком понятно ударить по щеке, чтобы пробудить от беспокойного сна, отобрать ключи уже от дома, затащить внутрь. Будто вся сухая её жизнь - прелюдия к этим действиям.

Отредактировано Morgan Addams (2016-10-30 21:21:51)

+1

4

Синестезия. Мне удалось потрогать ноты. Траурный марш Шопена густой глазурью ложится на руки, обвивает кисти, соединяет их вместе. Липкая черная материя обволакивает тело, как это делает злополучный диван. Моргана идет по нотам, с каждым шагом все громче и траурнее. Одежды не прибавляется, но я могу смотреть только на фарфоровое безэмоциональное лицо с живыми глазами, полными тьмы. Взгляд из прошлого, откуда – не помню. Минует височную долю, не запнувшись ни на одной борозде. Звук каблуков становится отчетливее. Колючий наощупь.
Глаза открыты, глаза закрыты – разницы никакой. Я вижу перед собой женщину в черном. Нет, разница есть. Женщина без черного и женщина в черном. Шопен и хит восьмидесятых. Психоделический опыт и ответственная реальность. Страх и страх. Глаза закрыты. Резкий рывок из моря нефти, но она держит ноги. Полная дезориентация. Глаза открыты. Незнакомые смазанные лица в непривычном цвете, ватные хорошо передвигающиеся ноги, слепой поводырь с ледяным хватом за запястье. Стикс сегодня особенно черен. Харон крепко держит костлявыми пальцами. Свободной рукой судорожно шарю в кармане, чтобы найти обол. Но монеты нет. Нервный ком падает в желудок, когда я понимаю, что Цербер разорвет меня на части. Я хочу крикнуть старику, что мне нечем платить, но не могу разжать губ. Челюсть болезненно сводит, а после зубы начинают отбивать старый военный немецкий марш, разбивая эмаль. Деревянная лодка оказывается мягче, чем я думала. Резкая посадка, удар веслом о затылок. Сердечная мышца сжимается, сознание мчится в Ад вперед меня. Темнота.
Огненный язык Цербера резко полоснул щеку. Частое глубокое дыхание, пульс – летняя гроза Вивальди. Широко раскрытые глаза со сжатыми до двух ничтожно малых вселенных зрачками. Я не в Аду. Все куда хуже.
Страшный взгляд Морганы Аддамс скользит по мне, холодные руки вытягивают машинально вытащенные из кармана ключи, крепкий хват выдергивает меня из лодки, и я понимаю, что Стикс позади. Чем я буду расплачиваться?
Тело выбрасывается в квартиру, где уже ждет сознание. Счастливое воссоединение празднуется глубоким вдохом. Будь осторожен в своих желаниях, ведь они имеют свойство сбываться. Я просто хотела домой, где и оказалась. Следовало указать обстоятельства и то, кому будет принадлежать тяжелая рука, след от которой бледнеет на щеке.
Присаживаюсь на одно колено, молча распускаю крепкую шнуровку на правом ботинке, то же самое проделываю с левым. Снимаю обувь, ставлю на подставку. Прохладный пол, прохладный воздух, нужно выключить кондиционер. Несмотря на события и состояния недавних дней в квартире все та же стерильная чистота и все, что может выбиваться из привычного ионизированного пространства – наполовину заполненная пепельница на столе перед диваном, поставленная на неподписанный контракт. Прохожу прямо от входной двери, захожу в уборную. Тщательно мою руки антибактериальным мылом. Дважды. Не смотрю в зеркало, ведь это сейчас ни к чему. Умываюсь, насухо вытираю лицо и руки. Разворот, коридор, поворот налево. Высокий стакан, твердая рука наливает холодную воду. Сухое горло впитывает пинту.
Я клялась, как рекой Стикс, что этого больше не повторится. Во время битвы между Зевсом и Кроносом, Стикс сражалась на стороне победителя, по итогам получила большой почет и уважение. За это имя стало нерушимой клятвой. Кто осмелится нарушить, девять земных лет, Великий олимпийский год должен бездыханно лежать, после этого еще девять Великих лет не сметь приближаться к Олимпу. Я пролежала только десять месяцев и не имею права карабкаться наверх. Я клялась, но стою напротив и смотрю в глаза женщины, из-за которой расторгаю свой Версальский договор.
Не двигаться, действовать быстро, быть готовым к болевому шоку жертвы, оценить состояние жертвы, проверить дыхание, проверить кровообращение, найти рану и получить к ней доступ, не переставать оказывать давление. Предельно простая инструкция при огнестрельном ранении в грудь. И я буду ей следовать.
Не двигаться. Пауза, замирание, стальной взгляд. Действовать быстро. Несколько стремительных шагов, чтобы подойти почти вплотную, заставляю отступить, останавливаюсь в семи дюймах. Быть готовым к болевому шоку жертвы. Крепкий хват на запястьях, поднимаю руки вверх, перекладывая кости в левую, железом прибиваю к стене. Оценить состояние жертвы. Взгляд в глаза, спускается ниже, аккуратно обводит оболочку, в которой отмечены явные изменения. Проверить дыхание. Лицо ближе, слабый поворот головой, чтобы слышать, как воздух наполняет легкие и покидает их. Проверить кровообращение. Правая рука почти любовно ложится на белую шею, большой палец чувствует, как перекачивается кровь. Найти рану и получить к ней доступ. Тяжело смотрю в глаза, в поисках вонзая лопату глубоко под землю. Не переставать оказывать давление. Медленно, но резко приближаюсь, сначала довольно мягкое касание губ быстро переходит в сильный напор.
Отдача. Движение орудия в сторону, обратную выстрелу. Приклад бьет в грудь.
Отпускаю референта, делаю несколько шагов вглубь комнаты, забирая с барной стойки пульт от кондиционера. Выключен. Тишина. Глаза в глаза. Руки на тяжелой бляхе ремня.
- Раздевайтесь.

+1

5

Кто позволил ей входить в эти стены с такой помпой? Что вообще она здесь делает, самозванка, не на своем месте? Моргана держится за дверной косяк, пропуская вперед внезапно обретшую полное равновесие Кьяру. Отточенные движения, шнурки развязаны по армейски быстро, шаги к ванной комнате. По пути следования взгляд упирается в неестественные для чистой квартиры предметы. Полная пепельница. Только в этот момент женщина понимает, что всё ещё стоит на пороге. Что это помещение кажется стерильнее, чем её собственное жилище и бывший рабочий кабинет. Здесь не может быть просто бездумно оставленных бумаг на журнальном столике, да ещё и придавленных стеклянной чашей со следами выкуренного сомнения.
Воспитанный человек не станет лезть в пространство, в котором находится даже не по приглашению. Хороший секретарь, совершивший ошибку невмешательства, не повторит её. Всё же, Аддамс хватает такта  снять туфли у входа - или это затем, чтобы не было слышно стука каблуков о плитку?
Происходящее всё ещё ирреально. Полное вторжение, даже полновеснее, чем самонадеянный побег из чужого наркотического Ада. Она берет в руки бумаги, просматривает и вздрагивает. Пока в уборной льется вода, Мор наблюдает развернутое подтверждение своих страхов.
Контракт. Её забирают. Хотят забрать. Подпись ещё не поставлена. Но если будет - больше ни одного шанса встретиться взглядами.
И, черти преисподней дери её несуществующую душу, это пугает, наполняет тело свинцом. Кьяра уйдет, уйдет в пески, где не нужен такой дурной референт. Где погаснет Черное Солнце.
Моргана чувствует. Ком поднимается по гортани и останавливается у неба, закупоривая дыхание. Решение - нет, не уйдет. Больше человечности, снесены границы дозволенного. Мир живых принимает новую душу, казалось бы, ему не принадлежащую. Она будет говорить, будет умолять, будет испытывать эти чувства без лукавства и отторжения.
Бумаги падают на стол совсем не в том порядке, в каком лежали под пепельницей, в момент когда Линдквист входит в гостиную. Аддамс хочет сказать, но глотает слова, обмирая под стальным взглядом, совсем как девчонка.
Всё ещё не на своем месте, всё ещё ошибка - секретарь отступает под внезапным напором и животными жестами, позволяет наручам чужой хватки сомкнуться на запястьях. Бабочка прибита к стене иглой в грудь, пальцами на горле, Мор задыхается от непонимания, но не отводит взгляд от глаз-игл. Декорации рушатся, обнажая руины странной реальности. Больно дышать, она хватает губами воздух, а натыкается на требовательные губы Кьяры.  Обезоружена, отвечает на поцелуй. Снова свист в пробитом легком, деформированный нож ковыряется в груди, вынимая сердечную мышцу.
Когда психолог отпускает и отступает, она падает. И дело не в слабеющем стремительно теле, а в истончившемся голосе, и невыносимой легкости в конечностях. Сейчас Мор захлебнется, её застали подло и не вовремя. Поймали слабой, смертной, обреченной. Потрошенные легкие сочатся тьмой, каплющей на пол венозной кровью.
Понимание - взыскание близко, её ошибки и иллюзии не прощены. Эта пытка продолжится, она будет чувствовать. Она будет настолько живой, насколько вообще способно всё ещё существо. Будет желать, как никогда не умела.
Наблюдать за отстранением с тянущим, хриплым дыханием, и едва ли прежним выражением спокойного холода. Белая кожа обретает вполне человеческие оттенки, хоть это всё ещё и не румянец. Референт замирает в напряжении, пока помещение утрачивает комфортную прохладу.
А потом следует приказ.
Что влияет на неё сильнее - неделя в параноидальных парах эфира, недосып, или голос Линдквист, сказать сложно. Но решение принято без промедления. И оно не расходится с обуявшим желанием.
- Как скажете, доктор. - Скинутое на пол пальто, это только начало. Без малейшего смущения брюнетка стягивает с себя черное полотно платья, оголяя белое тело перед Кьярой. Парализована чужой волей, так не типично. Открывает  всё новые участки кожи, будто заполняет отчет о проделанной работе. Распускает черные локоны по молочным плечам. - Белье тоже? - Пальцы замирают на бретелях лифа, чуть разведя их в стороны. - Вы уедете туда?  - И снова скачок в субординации, непозволительная вольность. Скальпельный взгляд. Происходящее ненормально естественно. Абсурд и картины Сальвадора Дали, длинноногие слоны вышагивают по разоренным землям.

Отредактировано Morgan Addams (2016-10-31 23:51:37)

+1

6

Либидо и мортидо. Свист пуль прекратился. Звенящая тишина. Пакт о ненападении. Ровные шаги по вспаханной снарядами земле, крепкое рукопожатие и дружественные улыбки. Они заходят в песочную палатку и обсуждают планы на будущее. Разные цели, точки зрения, нерушимый союз. Жить хочется так же сильно, как и умереть.
Доктор Линдквист смотрит своим стальным взглядом на происходящее, а мои руки разъединяют концы ремня. Референт подчиняется. Мортидо сдает караул и засыпает, либидо принимает пост. Черная материя на полу, как побежденная шинель вражеского сержанта. Платье скользит и падает рядом со старшим товарищем. Белая, как ткань флага капитуляции, кожа оголяется. Взгляд удерживается на глазах, но периферическое зрение видит все.
- Нет, белье оставьте.
Все еще не позволяю себе смотреть так, как хочу; дышать так, как хочу. Мне остается только делать так, как хочу, сохраняя внешнее хладнокровие. По венам же течет кипяток, заставляющий все мышцы напрячься и резким рывком вытащить сто пять сантиметров сырой кожи из шести шлевок.
- Да, вероятно. Вы первой узнаете о решении, - совершенно будничный тон, которым обсуждают, какие пытки лучше применить сегодня. Глубина тембра выдает напряжение в глотке, тихие четкие шаги говорят о приближающейся опасности. Не нужно поворачивать голову, чтобы увидеть этот жуткий беспорядок – неправильно уложенные бумаги и отодвинутую в сторону пепельницу. Моргана все понимает и знает, Моргану это беспокоит. Редкая ситуация – мои слова направлены не на успокоение, а на возбуждение нервных центров. Нередкая ситуация – действия причиняют боль.
Либидо смотрит в горизонт и отпускает своих овчарок на разведку. Биологические инстинкты, выраженность и направленность определены генетическим набором хромосом, диэнцефальным отделом головного мозга, развитием желез внутренней секреции и формированием условнорефлекторных комплексов под влиянием личного психосоциального опыта. Мой психосоциальный опыт обрел реальные очертания в повисшем в правой руке ремне.
Я снова оказываюсь близко, выдерживая пионерское расстояние. Взгляд вскользь по глазным яблокам. Шаг влево, чтобы встать сбоку, чтобы убедиться, что референт останется неподвижным, независимо от моего движения. Левая рука мягко ложится сзади на шею, пальцы пулями вонзаются в кожу. Медленное, плавное движение вниз. Никакого угнетения, простая субординация, связка начальник-подчиненный. И мы обе знаем, что это не так. Сильным движением заставляю нагнуться, выставить руки вперед, упереть их в мягкий подлокотник дивана. Нужное положение фиксируется резко убранной рукой и слышным шагом назад. Пауза.
Дыхание становится чуть громче, легкие неустанно трудятся, чтобы побороть дрожь в теле. Моральное переходит в физическое, но рука не дрогнет. Начинаю дышать, как хочу, а вслед за этим и смотреть. Черное на белом. Константа не изменяет цветовым предпочтениям. Моя вегетативная нервная система честна в выражении своих чувств, активно выделяя слюну. Я не честна уже не в первый раз в выражении своих, смотря все еще рабочим взглядом на картину перед глазами, которая заслуживает быть на высокотиражном постере. Провожу языком по клыкам, делаю глубокий вздох, признаваясь себе в удачном шлионаже – либидо обнаружено. Я не подкрадываюсь сзади, не вдавливаю нож меж ребер. Иду со стороны горизонта. Лай овчарок, мокрые клыки на лодыжке, порванные сухожилия, хват за грудки и я у него в плену. Возвращается на пост, не оставив ни стакана воды, ни шанса сбежать.
- Вы ударили меня, теперь я ударю вас, - синопсис спокойным голосом в воздух. Сложенный пополам ремень протискивается сквозь кольцо из пальцев левой руки. Я чувствую его тяжесть, шероховатость и желание быть полезным. В этом он весьма схож с моим референтом.
Неслышный замах. Свистящий воздух. Резкий, сильный, страшный удар по ягодицам. Пронзительный звук наполняет на секунду комнату, полностью обволакивает, рвется в уши, нос, глотку, мешает дышать, останавливает сердце. Стихает. Но я все еще не дышу.
Эксперимент Милгрэма. Чистый садизм. Никакого удовольствия. Заслуженное наказание. А после – тьма, которая плещется в моих глазах. Не могу думать, анализировать и подгонять ощущения с чувствами в нужные размерные ряды. Они резко выросли в своих аппетитах и значимости. Дымка иллюзии контроля окончательно испарилась. Блицкриг прервался заточением с самым сволочным надзирателем. Я больше ничего не могу, я больше ничего не знаю. Полная изоляция. И я делюсь с Морганой единственным, в чем уверена:
- Три раза.

+1

7

Разоренное сознание, шелест страниц пустого личного дела, резкая остановка кадра - черное пятно на белой плоти бумаги, звук надрываемого листа. Поиграем по правилам Роршаха, доктор? Смотрите, здесь отпечатки никогда не раскрытых хитиновых крыльев, и едкая пауза едва приметной точкой. О чем вам говорит пара заглавных букв, обрывающихся линией в бездну? Вот эти два уродливых рубца, едва выглядывающие из под высокого пояса белья - ножевые ранения, зашитые собственноручно, на глазах у горе-любовницы. Бледные следы эмоционального фона чуть ниже ключицы - шокер в дрогнувшей руке наемника, нейтрализованного серией убедительных ударов вилкой в пах. Вы не смотрите, доктор, а ведь выше нечто важное. Обескровленные губы, несвойственно сжатые в искривленную полосу кардиограммы - прямой массаж сердца, пальцы одеты в красное.
Доктор, пульс. Он есть. Ей не всё равно, она и правда живая. Она чувствует.
Ей действительно не комфортно. От этого процесс приобретает ещё больше общего с экзекуцией - а ведь это только начало. Снятая одежда покоится у ног референта, обретшего иное качество самоощущения. Посмевшего подняться с указанного кивком кресла, но не выполнившего прямые обязанности. За что и получает свой первый удар.
Положительный ответ. Линдквист намерена подписать контракт. О, и она знает, что её референту это не безразлично, и намеренно ворочает пальцы в груди с особым цинизмом. Вы не состоятельны, как секретарь, Моргана - и что вообще делаете в моей квартире полуголой? По вашему, нужны ещё доказательства в некомпетентности? Нет же, их достаточно. Наказание.
Ни единой дрогнувшей мышцы, попытки сбежать от угнетающего состояния статики или зажать кровоточащее нутро - солдатская выдержка. Ледяной взгляд, чужие глубокие глаза на мертвенно белом лице, вкрадчивый голос. Аддамс должна понимать, что человек рядом с ней находится под действием наркотиков, а в мозгу бьется только одно - Кьяра продолжает это действо, но думает о возвращении на войну. Проступки подчиненной настолько велики, что нужно сломать ей хребет, прежде чем уехать?  Неужели, Моргана заслужила это?
О да. Заслужила. Ремень в чужих руках, толчок, и собственные ладони упираются в не функциональную часть дивана. Нет, она просто оказалась в неудачном месте в неудачное время. Никакой исключительности, нужно признать, надежда напрасна. Надежда? Мор и правда так погрязла в этом? Истерзанное супер-эго посмеивается в уголке сознания, наблюдая за тем, какую позу принимает обезличенное тело. Или же оно наоборот, излишне привязано к девиативному разуму?
Точно, наказание. Муть мыслей покрывается рябью, в попытках образумить - но Мор согласна с бичеванием. Оно даже кажется ей недостаточным. Желание вмешивается, напоминая о поцелуе, и вновь оставляет в растерянности. Невыразимое смешение, наконец женщина поводит бровью на неподвижном до того лице. Это не верно, она не должна быть здесь..
Удар. Глухой звук, звонкий звук,  алое марево растекается по коже, нагревает её, как те лучи. Но Аддамс не издает ни звука, а только в один момент подается всем телом навстречу. Странный рефлекс.
Остатки мыслей трепещут перед вскрытыми тайниками чувственности. Удар пробуждает к злости, к несогласию. Бунт на корабле, пленникам больно и нужна помощь, а не забытье в затопленных трюмах. Уберите шпаги, доктор, происходящее выглядит со стороны как арт-хаусное порно без звука.
- Я вынуждена сообщить, что согласна с взысканием, но совершенно не согласна с вашей капитуляцией. - когда она надорвала голос? Впрочем, даже этот надсадный хрип звучит слишком высокомерно для её положения. Мор закрывает глаза и склоняет голову вниз, ещё ощущая обжигающий след.
- Доктор, вы уверены, что имеете право делать это? - Внутренний диалог перетекает во внешний так плавно, что по пути речь даже не теряет холодности. Будто не референт стоит сейчас, упершись в подлокотник и выгнув спину. О чем она спрашивает Линдквист? О контракте? О ударе?
Ядовитое, черное, едкое. Покрывает изнутри, оседает на уголках губ лакричными конфетами.

+1

8

Алгезиметр сломался бы об Моргану. Ни звука, ни намека, провоцирующая подача плоти навстречу рассекающему воздух орудию. Поры впитывают боль вместе со свистящим воздухом. Субъективизм ее болевых ощущений дает понять, что болевой порог изменен повторяющимися стимуляциями. Сколько раз ей причиняли физическую боль? Или не в привыкании причина? Болевой порог, болевая чувствительность слишком тесно связана с индивидуальными психологическими особенностями, и даже сейчас у меня не выходит на это закрыть глаза. Моргана могла бы быть любимым моим клиентом. Цитоархитектонические поля Бродмана делят ее мозг на пятьдесят две зоны, и в каждой я нахожу интересное, новое, девиантное.
Моргана говорит про капитуляцию, но не озвучивает вопрос. Я не отвечаю, но губы кратко дергаются в усмешке. Капитуляция. Так она это называет. Капитуляция на войну. Этот забавный оксюморон я бы с удовольствием обсудила, но не время, пусть даже и место подходящее. Звучит вопрос. Ответ на него вскоре приземляется на ягодицы вторым ударом, нагруженным чуть большим количеством ньютонов. Думаю, мой ответ ясен. Кожа человеческого оттенка – понятная реакция на действия. Пауза, мертвая тишина, долгий и прерывистый вздох.
Психофизика включает в себя два замечательных и емких понятия: порог физиологического ощущения и порог различения. Первый удар – величина минимального обнаруживаемого уровня стимула. Второй – выявление количества стимула, которое необходимо добавить для возможности отличить его от начального. Чуть более явная реакция после второго соприкосновения мертвой кожи с живой. Недостаточно. Стимул все еще мал, но я понимаю, что референт смолчит и стерпит. Каблук все же застрял в борозде височной доли, раздражая.
Стенические эмоции душат астенические, заодно и меня. Удовольствие прорезает себе путь самодельной заточкой, вылезая наружу коротким резким выдохом. Легкие до этого руки тяжелеют, потому что я хочу сделать больнее, я хочу, чтобы она чувствовала. Наклон головы, наверняка сжатые губы. Я не слышу ее дыхания, не вижу раздражения нервных окончаний. Образцовая покорность моего солдата тянет за мышцы в паху, заставляя все тело напрячься еще сильнее. Кажется, совсем немного и все мышечные волокна струнами разорвутся с характерным разочарованным звуком. Такого напряжения я не испытывала уже долгие месяцы, и только ради него собиралась занести перо над бумагой. Третий удар, стимул близок к запретной истерии, но я оставляю несколько шагов до грани. Тяжелый звонкий хлопок, ощутимая судорога, но все еще ни одного звука животного происхождения. Крепкий солдат, идеальный разведчик, который бездумно оставил улики россыпью на столе.
Ремень стремительно вдевается в шлевки, руки затягивают, заставляя врезаться в таз и напоминать. И снова эта чертова свинцовая тишина, которая даже дыханием не прерывается. Я не слышу ничего, только страшный звон в ушах. Отвратительное ощущение дежавю. Тошнота покидает легкие, судорога сдавливает сердечный синцитий, каблук вынут из борозды.
Ева стояла практически в идентичном положении, руками держалась за высокий деревянный стол. Голова повернута вправо, вызывающая усмешка на влажных губах. Приглашение.
Моргана стоит в том же положении, не выдавая мне ничего.
Шаг вперед. Ладони мягко ложатся на талию.
Кожа у Евы была теплой и нежной наощупь. Мне нравилось водить по ней ладонями и пальцами.
Кожа у Морганы стала теплее с последнего касания, сейчас я не хочу ее сильно сжимать.
Наклоняюсь.
Ева умирает. Моргана остается живой.
Три мягких поцелуя в спинные позвонки. Кисти смещаются выше, на ребра, сдавливают грудную клетку. Ладонь собирает волосы на спине, сжимается и наматывает их на кулак. Губы между лопаток, застывают на мягкой коже. Мне резко становится легче дышать, и я дышу полной грудью, огнем выдыхая накопленное в чужую шею, когда тяну волосы вверх, заставляя тело принять вертикальное положение. Рука с талии перемещается на живот выше пояса белья, пальцы касаются рубцов.
- Уверена. А вы имеете право? – я не знаю, каким голосом говорю это на правое ухо референта, стоя к ней почти вплотную, но чувствую правой рукой, покоящейся уже под диафрагмой, как горит кожа. Голодное пламя.
Полшага назад, выпускаю женщину из рук. Я смотрю на спину, плечи, лопатки и с каким-то отрешенным холодным ужасом вижу эти шрамы. Мне нужны все.
- Белье тоже.

+1

9

Горечь - это глубоко прокушенная губа, тёмное по её краю - черная кровь референта.  Удар отдается в голове эхом террора. Насмешка. Плоть не примет того, что не будет дозволено. Иглы под ногти - детская забава маленькой Морганы. Освещенный солнцем мертвый и сухой сад, россыпь стерилизованного металла на клочке травы, в узорах из теплых красных капель, умиленная улыбка на губах матери. Расти, девочка, будь готова к слабости и предательству. Людей, стали, твоего собственного тела. Не кричи, на крики боли слетаются черные птицы, которые вынут тебе глаза. Не жди помощи,  ожидание ослабит и убьет тебя. Смой кровь с пальцев, или их обглодают голодные уличные псы, привлеченные запахом.
И самое главное, милая дочь, не думай обо всем этом, когда найдешь своего человека. Когда чувство боли проникнет в тебя, это и будет означать, что ты его нашла.
Вздох, насильно вырванный из легких. До мозга доходит сигнал - это больно. Секретарь отшатывается от этого ощущения, как от чумного бродяги, но внешне не выдает себя. Она стоит спиной, с опущенной головой, Кьяре не видно окровавленных губ. Иллюзия сохраненной стойкости, молчание. Это всё ещё наказание, мысль оголтело бьется в голове, но безрезультатно. В грудной клети начинает пылать.
Девочка моя, ты думаешь, что уже всё знаешь о смерти. Но чувство действительно убьет тебя, дав вдохнуть настоящую жизнь, и это будет прекрасно. Слышишь, Пандора?
Нет звука, кроме свиста третьего удара. Чистилище озаряет яркая искра, поглощающая глухой сумрак пламенем. То, что разгорается внутри, безмолвно сжигает города, губит народы.  Женщина оглядывается, окликнутая по имени, и вспоминает. Моргана Аддамс - не её настоящее имя. Секретарь референт - чистая профессия, которой она не достойна. Доктор Линдквист - врата в слишком комфортный для неё Ад.
Взрыв. Кострище. Сохраненная тишина - всего лишь натренированная ничего не чувствовать плоть. Разум в агонии, растерзанный ощущениями,  пелена перед глазами. Парестезия упразднена в головном центре, и кожу скоро разъест черными дырами дьявольской бездны.
Она не сразу понимает, что удары сменяются чем-то иным. Контраст нежных и требовательных прикосновений. Утверждение в острой индивидуальности. Нет, она здесь неспроста. Другая не могла быть на её месте.
Побелевшие пальцы оторваны от кожаного подлокотника. От вертикального положения кружится голова. Голос у самого уха. Жар. Ей нравится, как чужая рука крепко сжимает волосы, будто они затянуты в тугие косы.
- Я орудие, продолжение вашей руки и воли. Это моё право. - Потеря опоры чужих рук, устоять на ногах неожиданно сложно.  Но положение сохранено. Она хороший секретарь. Ничто ей не помеха.
Заблуждение. Глаза непривычно щиплет, и они будто нагреваются изнутри. Моргана не понимает, и это новый опыт. Это слезы. И она всё ещё стоит спиной.
- Как пожелаете, доктор, - не разворачиваясь. Тугие застежки легко поддаются пальцам, первым на пол падает закрытый черный лиф. Рваный шрам на плече - эти ребята решили, что будет забавным попытать её инструментами патологоанатома и выбить деньги для несуществующей "крыши". Плохо зафиксированные руки - скальпель в горле одного,  щипцы до основания в глазнице второго.
Наклон, зубы защелок отпускают чулки, руки сдвигают пояс подвязок вместе с бельем, вниз. Шаг через черное пятно ткани. Фокус на продольный шрам у подреберья - испорчено любимое платье, подворотня, не летальный отпор и тяжелый путь до подпольной больницы. След выложен не хлебными крошками, но бурыми пятнами на асфальте.
Спущенные чулки, несколько белесых объемных линий, опоясывающей сеткой по икрам. Раскаленная решетка в руках неопытной воровки, так и не сумевшей подобрать шифр к сейфу - ушла живой.
- Хотите посмотреть спереди? -  Впервые в горле застревает - "не смотрите". Скрытое - желаете узнать моё имя?

Отредактировано Morgan Addams (2016-11-05 07:07:22)

+1

10

В клетке был не один зверь, который уже давно с зловещим рыком проснулся. Выгнутая спина, шерсть дыбом, он жадно рвет мясо голодными зубами и смотрит на достаточно расширенные прутья. Но прежде, чем освободиться, он встает на дыбы. Железо содрогается от колоссального рева. Собратья открывают залипшие глаза и облизываются. Они обретают силу куда быстрее своего первооткрывателя и начинают жрать меня изнутри.
Дыхание замирает после первых слов. Острая гипоксия. Мое орудие идеально лежит в руке, слушается каждое мелкое движения, беспрецедентно верно выполняет свою работу, хоть имеет место заводской брак. Уже много после появились царапины на некогда идеальном инструменте. Падения, неудачное пользование, неаккуратность, порванный гарантийный талон и отсутствие инструкции. Нефункциональная деталь падает на пол, ей не нужна замена. Пластырь с логотипом срывается, не оставляя клея, но оголяя нужное для ремонта пространство. Замерзшая плоть шевелится, клетки снова делятся, белки взаимодействуют. Тихо неровно дышу, глядя на шрамы, рассказывающие целую криминальную порнографическую историю. Когти по третьему ребру изнутри, неприятные саднящие следы. Эмпатия. Проснулась вместе с демонами и наконец достигла Морганы. Наклон, белые пальцы стягивают последнее, что оставалось у тела для защиты. Доктор Линдквист уходит, садится в свое кресло, закрывает глаза и засыпает, предварительно накурившись в хлам. Я же делаю полшага вперед, чтобы ответить на вопрос референта. Цугундер не выстоял, замок заржавел и снят размашистым ударом.
Ведомая хорошо забытыми, а потому новыми желаниями, я стягиваю с себя футболку, и она резко опускается на пятна одежды на полу. Оголив и свои шрамы, истории, части биографии и мертвые переживания, я чувствую холодок, пробегающий по спине. И снова волосы на загривке встают дыбом, побуждая держать это состояние как можно дольше. Никакой статики. Динамика, ход развития, состояние движения под влиянием одного-единственного фактора, который стоит ко мне белесой спиной. Тело подается вперед, бывшие пленники толкают его изнутри, прорывают дорогу через грудь наружу, привлеченные запахом жертвы. Им не терпится вонзить острия клыков в плоть.
Досадная апраксия – эти руки больше не мои, стоило только вынуть ремень. Подсознание шепчет, что все началось еще раньше, но я черчу мелом линию старта уже далеко позади себя. Ориентир красными следами отмечен на ягодицах референта. Ладонь левой руки ведет по уродливому шраму на лопатке, ощущая рецепторами каждое уплотнение. Патологоанатом шьет себя сам. Я знаю, что увижу спереди. Рубцы на животе не заканчиваются поясом. Я знаю, потому не разрешаю разворачиваться. Ладонь на шраме от стали, уже видна попытка все сделать правильно. В голове навязчиво бьется инструкция обработки ножевого ранения. Правая рука уже во второй раз скользит по коже и касается рубцов, пальцы обводят их, чувствуя длину и глубину.
- Я хочу, но не смотреть.
Вернувшись в исходное положение, чувствую себя лучше. Больше не хочется насилия ради насилия, хочется его в другой страшной форме. В то же время руки любовно обвивают тело референта, будто не собираясь его кромсать. Я им не верю. Ни единому плавному движению. Шесть тысяч Кельвинов перекачиваются под кожей. Я чувствую, как горят мои руки. Я чувствую, как Голодное пламя поглощает тепло. Субдоминантное полушарие подло обращается к гипофизу, который с готовностью отвечает. Кельвины насыщаются морфиноподобными соединениями, дыхание становится тяжелее, глубже. Прикрываю те острия, что хотят рвать плоть, губами и ставлю утвердительную печать на плече.
- Расскажите мне, - правая рука берет кисть Морганы, ведет вверх, останавливает пальцы на тех рубцах. Свободная ладонь под ребрами крепко держит женщину.
Не несколько секунд вынужденно закрываю глаза. Только не сейчас. Тахикардия короткими выбросами энергии покрывает уже исцарапанную полость грудной клетки трещинами. Руки наливаются свинцом. Вспышки перед глазами.

Держать! Затвор захлебывается, ботинки вязнут в мелкой реке. Прикрытие обеспечено. Перчатки отброшены, руки комкают песочного цвета ткань и забивают ею бездонную дыру в животе. Последний шприц обезболивающего, стандартные фразы о несуществующем «хорошо». Рядовой кричит, но получает болевой шок и резко замолкает. Светлые глаза наполнены слезами. Он не хочет умирать. Он не боится смерти. Вальхалла ждет, но валькирия не протягивает ему руку. Через сорок минут операция заканчивается и его удается спасти. Облегчение, относительно крепкий трехчасовой сон и впервые выполненное вскользь брошенное обещание, что все будет хорошо.

Держать, держать крепко, как будто сила имеет значение. Распахиваю глаза, свет слепит, шум в ушах постепенно сходит на нет и остается только барабанная дробь пульса. Правая кисть крепко сжимает руку женщины, запустив свои пальцы меж ее, левая все так же держит за ребра, вдавливая их внутрь.
- Я хочу видеть все, - как разрешение, просьба повернуться. Мне тоже есть, что показать. Висящий на шее медальон смерти врезается в кожу. Голодное пламя выжигает сетчатку, теперь я вижу иначе.

+1

11

Силенциум. Молчаливое ничто больше не властно над ней, но продолжает поглощать пространство. Деформированное чувство спокойствия - по горлу течет раскаленная черная смола, а женщина ничего не предпринимает. Напротив, она позволяет себе чувствовать это. Обжигающие касания чужих пальцев болезненнее удара ножом, хочется кричать. И это великолепно.
Мать обожает рассказывать о чувствах. Она романтик до мозга костей, и такая же страшная мазохистка. - Твой отец очень любит меня,  - говорит мать, - его сердце кровоточит в моих руках, а мое - в его. Я желаю, чтобы ты когда-нибудь испытала это тепло. -  Девочка кивает, но женщина недовольна. - Не принимай мои слова на веру, дочь. Придет время, ты откроешь свой ящик, и человеческие страдания поглотят тебя. Я знаю, я была такой же.
Пальцы ног впиваются в холодный пол, Моргана всё ещё пытается нащупать твердую почву. Тщетность становится совсем очевидной, когда Кьяра касается шрамов огненными пальцами. Вздох. В переводе на человеческий - почти крик. Секретарь продолжает свободное падение, оказываясь в руках, прекрасно знающих, как обращаться с орудием. Нет, с оружием. Холодная сталь плавится, поглощая ярость, тепло, жажду, память. Она готова к большему, готова поглотить само чувство - но всё ещё останавливается в полувзмахе. Звенит от напряжения.
Хват под ребрами, рука в руке. Снова к шрамам, пробуждая не испытанную до конца боль. Стесненное дыхание. Рассказать. Да, она хочет этого. Нет, не так.
- Вы хотите слышать истории, или моё к ним отношение? Всё это было не больно. Я выжила. -
Выжила. А что сейчас? Рефлекс убийцы изничтожен, изорван в клочья. Больше нет необходимости отвечать ударом на удар, повинуясь одному  только инстинкту, защищая запертую комнату. Природа опровергнута, изменена, низложена к ногам нового творца. Чудовищное, великолепное, поглощающее тьму - Черное Солнце взошло, режет свет решеткой окна, забирая Мор к себе. Разрушает темницу до основания, строит нечто новое.
Брюнетка спиной ощущает метаморфозы, происходящие с психотерапевтом. И от этого её начинает колотить дрожь. Всё это происходит, полностью затрагивая обоих.
Слезы, страх, ощущение боли. Пугающее изменение окончательно вступает в силу, давая сильный толчок в грудь - на встречу. Но только последняя фраза, сказанная Линдквист, дарует силу мышцам к повороту. И к гораздо большему, как оказывается.
Референт боится показать. Боится смотреть. Боится. Но поворачивается в руках психолога, ощущая это совершенно естественным. Поднимает почерневшие глаза, и упирается в жетон на груди. Ледяная игла пронзает нутро.
- Так и знала. Не мне одной есть, что показать, - рука сама по себе касается шрамов на оголенной части тела, дыхание спирает. - Вы тоже выжили. - пулевые ранения, ножевые - следы войны. Эта женщина сражалась за жизнь, но не только за свою. И не по простой привычке. - Вы меня восхищаете. - Ещё одно чувство, новым мазком перекрывающее другие. Мор дотрагивается теплой плоти, оголенной кожи, и делает это не из научного интереса, а потому, что желает. И страх стихает, сдуваемый рычащим порывом ветра в чистилище.
- Я хочу узнать вас, - это нельзя оправдать. Моргана прикрывает глаза и поцелуем касается шрамов на плече. Кажется, губы тоже обожжены. Она отстраняется, демонстрируя ещё не обнаруженные, крестообразные отметины на груди, и выведенное ожогами по нисходящей линии бедра, имя. - И ответить тем же. Моё настоящее имя - Пандора. - Наконец - глаза в глаза, и видно чуть подпухшие от слез веки. Самое уязвимое состояние, в каком только бывала референт за последние тридцать лет. И самое неуязвимое.

+1

12

Выживание, неестественный отбор. Двести шагов до цели. Дыхание только начинает сбиваться от темпа рыси. Пятнадцать килограмм легкой амуниции слишком сильно давят на тело. Непарализующий страх добавляет весу. Сто семьдесят шагов до цели. Чертова дюжина повинуется молчаливым указаниям правой руки и рассредоточивается короткими перебежками. Зловещая тишина и ясное осознание, что она скоро разобьется об очереди выпускаемых патронов. Сто пятьдесят шагов до цели. Периферия занята двумя солдатами, которым теперь указано развернуть дула на север. Север, какое направление может быть лучше? Сто шагов до цели. Короткая очередь в темное окно здания, спертый прощальный крик, музыка для ушей. Все начинается слишком скоро, но мы были готовы.
Я не была готова к тому, что увижу. Референт поворачивается, кожа скользит под моими пальцами. Слабый след работы гардеровой железы, сильный след клыков на губе. Ей и правда было больно. Ей должно было быть больно.
Цепкий взгляд сразу на мои поражения, от чего дыхание на шесть секунд замирает. Мне неприятно, но я стою и не шевелюсь, как при построении. Холодная ладонь на следах войны словно оживляет их. Непроизвольно дергаю плечом, делая над собой невероятное усилие, чтобы устоять. Запоздалые превентивные меры перестают быть превентивными. Молча наблюдаю за действиями референта, молча внимаю ее словам. Все реакции происходят внутри, лицо остается спокойным и лишь немного дрожат губы. Я чувствую. И это самое страшное, что может со мной произойти.
Выживание не означает жизнь после. Существование, взаимодействие белков, механические действия – так это происходит в самом начале, после выживания. Не всем везет так, как повезло мне, не всем удается переродиться. Долгие месяцы зверь вынашивал меня, долгие месяцы я вынашивала зверя.
Тактильные рецепторы чувствуют, сверхновая взрывается. Свечение от взрыва перед глазами не мешает видеть то, что так настойчиво показывает женщина, отстраняясь. Она показывает все. Она говорит все. Глаза в глаза. Промах с кесаревым сечением – зверь вырывается из груди.
Первая женщина на земле, первая женщина в моей новой жизни. На дне ее глаз лежит надежда. Я успеваю заметить слабое свечение в темном взгляде, перед тем как зверь продирает свои глаза. И это не слепой котенок.
Тыльная сторона ладони ведет линию по контуру лица, пальцы аккуратно ложатся на шею, подушечки с легким нажимом идут вниз по сонной артерии к ключице, замедляют ход на ключичной вырезке и ладонь целиком останавливается на углу грудины. Чувствую пробивающееся сквозь путы сердце. Она и правда настоящая. Она и правда живая. Руки на талии крепко прижимают референта ко мне. Я нахожу ее окровавленные губы, чтобы ощутить вкусовыми рецепторами новое. И ощущаю, чем пробуждаю очередную волну воспоминаний. Зверь рычит, чувствуя вкус и желает еще. Разворот на девяносто градусов и, не отрываясь, всего несколько шагов в сторону стола. Я знаю, что холодное стекло неприятно врезается в уже не такую холодную плоть референта, потому заботливо приподнимаю ее, чтобы усадить на стерильную поверхность. Химическая реакция, мои вкусовые распознают марихуану и нотки хереса. Горячие ладони накрывают грудь, язык зализывает раны.
Что-то отчаянно бьется в голове, кроме эха сердца. Мысль, идея, проблеск разума перебежками двигаются внутри коробки, судорожно ищут головной мозг. Они встречают лишь зверя, который облизывается, но все еще голоден. Противоположный по своей сути, он восхищенно смотрит на Голодное пламя. В глазах отражаются пожирающие все языки. Диссипация энергии, полная энтропия.
Я на атомную секунду останавливаю время, чтобы посмотреть на Пандору и убедиться в том, что все происходящее это рациональная действительность. Вместо этого я вижу поглощающую весь мир ирреальность.
Ноль метров. Первое пулевое ранение.
- Вам не страшно?

Отредактировано Chiara Lindqvist (2016-11-12 05:27:06)

+1

13

Сцену усеяли пылающие кресты и ямы со стальными кольями на глубоком дне. Шаг в неверную сторону, и ты будешь спален дотла, нанизан на острия или навечно проклят - выбирай, что милее. Морган почти трепещет, различая в зрачках психолога мотивы Босха. Почти, потому что это уже совсем не страх.
Черное Солнце выходит из песчаного моря, отражая в себе дьявола. Мертвая кожа истончается под его жаром, вздувается, рвется, оставляя скальпельные прорехи в реальности. Собственная кровь не запеклась - блестит на чужих губах печатью зверя. Рубедо ещё не достигнуто, но дразнит этими красными каплями, пророча конец алхимического деяния.
Кьяра - есть философский камень, существование которого отрицаешь всю не_жизнь. Касаясь её, женщина познает грех сразу в сотнях своих воплощений. Проклятый богом алхимик, надругавшийся над природой; Ева, сорвавшая запретный плод; Первая женщина на земле, посланная в наказание и открывшая свой ящик; - Но это ничего, ведь её икаровы крылья сгорят очень скоро, и она отдаст тело в жертву бездне, искупит преступление. Бездна, Черное Солнце, Линдквист - разные имена, одна суть.
Незаслуженность, непозволительность, ирреальность происходящего. Тело деревенеет, не повинуясь хозяйке, но смягчается и следует каждому повелительному движению чужих рук. И всё же, это ни в коем разе не жертва. Тёмное желание раствориться в женщине напротив, даже если это опорочит её, если замарает черным. Эгоизм.
Если хотите, чтобы вас убила война, лучше я сделаю это сама.
Мор не забывается. Она - антагонист. Вавилонская блудница в покоях раскаявшегося война. Злое, голодное пламя, глодающее впервые ощущенное чувство. Лживая надежда. Но ведь им обеим хватает страшных грехов за спиной, верно? В этой истории они будут на равных. И её уже приняли.
Всё ещё орудие. И уже гораздо большее. Касание к щеке, пальцы на шее, задетые шрамы. Кажется, сама жизнь референта течет через эти руки, сообщаясь с сознанием, проходит сердечную мышцу насквозь, выпускает эмоции тонкими нитями наружу. Струны натянуты и задеты многократно, торс упирается в стеклянный край, но не на долго. Взгляд не расторгает связи, тело оказывается поднято на холодный стол. Требовательный поцелуй, шрамы на груди обожжены. Если это и есть Ад, секретарь готова гореть подле доктора во всех этих увеличенных во сто крат ощущениях вкуса, тепла, касания, дрожи. Черного возбуждения. Она возьмет всё. Ответит на всё.
И вот, горящая изнутри, Кьяра отстраняется. Всего пара мгновений солнечного затмения - сомнение в голосе. Пандора облизывает губы.
Даже если это означает смерть.
- Мне не страшно. А вам? - Мир проклят. Саркома сердца. Уверенное горение. Ещё никогда. Теперь навечно. Её можно назвать максималистичной, но патологоанатом верит в то, что момент не повторится. Специфика профессии и мышления.
Наклон вперед, она обнимает талию психолога ногами, кладет руки на плечи. Готовая обжечься, не дующая на раскаленную сталь. Вся боль, которая теперь ощутима, будет благословением этой плоти, этому разуму.
- Вам страшно, когда я вас обнимаю? - Шепот у уха, непривычно горячее, охрипшее дыхание, поцелуй в висок. Когда обнимает Пандора - обнимает тьма.

Отредактировано Morgan Addams (2016-11-12 16:11:20)

+1

14

- Страшно, но  недостаточно, - недостаточно, чтобы остановиться. Сетчатая ретикулярная формация возбуждена, но мотивация не доминирует – я не отстраняюсь. Больше нет. После ответа референта страх дает слабину, становится мотивацией с умеренной силой и теперь только улучшает целенаправленное поведение, способствует верным решениям. Но я знаю, что судить об их верности смогу только многим позже. Я прекрасно понимаю психологию этой базовой эмоции, потому промышленным прессом давлю ее, размазываю по металлической подошве.
Глубокий вздох. Страх, благоговение, восхищение, сексуальное возбуждение и еще несколько десятков причин для эффекта пилоэрекции. Волосы снова встают дыбом. Норадреналин, гормон льва. Мой зверь приобретает формы.
Я не успеваю отметить, когда именно это произошло, когда женщина оказалась настолько близко. Ноги обвивают меня, даря и тепло, и холод. Потеплевшие ладони на плечах, укутывают голую шею. Губы греют висок, унимая бьющуюся в нем музыку. Это ре-минор в своем худшем варианте. Как в Токатте и фуге ре-минор. Огромные, роковые столпы музыки. В помещении что-то произошло, температура упала, частоты всех колебаний понизились, все застыло. Не стало Америки, Сакраменто, квартиры, плит под ногами. Только обвивающая меня женщина и ее тьма, любовно обволакивающая вслед за касаниями. Глаза оказались закрыты, и, открыв, я наконец поняла, что все взаправду. Мир существует. И мне от этого впервые за долгое время приятно.
Полуулыбка стене за спиной референта, губы на ее шее в серии коротких выстрелов по мраморной коже, рука крепко сжимает грудь. Сердцебиение снова учащается, но не из-за приближающегося приступа, наркотиков или пьяного бреда. Из-за вполне человеческих чувств, что приводят механизм в действие. Зверь все еще голоден, глаза блестят, слюни стекают с белесых клыков. Слабый укус в плечо, левая рука распускается на спине меж лопаток, правая ложится на часть капкана – бедро референта.
Сгорать в неправедном огне, когда давишь кожаные мешки с органами, как крошечные хитиновые оболочки насекомых. Сгорать, когда лежишь в агонии, мечтая, чтобы это закончилось любым из исходов. Сгорать, когда просыпаешься посреди ночи от удара ножом и хватаешься за пистолет, но стрелять не в кого. Сгорать, когда собираешь двенадцатиперстную и запихиваешь обратно в брюхо уже бывшего сослуживца. Сгорать, когда очередной насильник или дитя войны рассказывает про свои страницы истории, заставляя проживать все это вместе с ним, отожествлять себя с ним. Сгорать, когда губы Пандоры с готовностью отвечают на поцелуй, а ее руки впиваются в череп, натягивая волосы до страшной боли скальпа. Сгорать, когда пальцы чувствуют влагу на внутренней стороне бедер. Стол больше нестерилен.
Она сказала, что не боится. Мой же страх завершил выступление низкой тональностью и растворился в потоке грязных не базовых эмоций. Пробуждение, подобное восстановлению давно задохнувшегося пеплом вулкана. Разница в материале – я задыхалась от песка. И все еще нет ничего дальше нарушенной интимной зоны. На затворках сознания блеснула еще пара звериных глаз.
Пальцы по идеальному в пропорциях треугольнику – тактильный оргазм от совершенной формы. Громкий вздох ртом, заглушающий звон напряжения. Мягкое касание теплой и влажной плоти с нежностью, с которой беру в руки любимое, верное, хорошо смазанное оружие. Прикрываю глаза, губы замирают на губах референта. Тяжелое, ноющее, стонущее, испуганное, сбитое, страшное желание давит на виски, но руки женщины касаниями с составом валиума утоляют ненужные сейчас ощущения. Ее плоть принимает меня с той же готовностью и уверенностью, с какой я приняла Моргану. Тогда еще Моргану.
Мир не статичен в мелочах, даже Земля несколько откланяется от намеченного курса, что говорить о людях. Во вселенском масштабе людские переживания и прочее значат не больше муравьиных вдов. И мой мир меняется после взрыва сверхновой. И я не имею никакого представления о том, каким он будет. Темным, как ее волосы или белым, как ее кожа.

+1

15

Апофатическое богословие в лицах. Познание чувства через то, чем оно не является. Это не любопытство, не скука, не сладострастие и физиология. Не заигрывание с новой религией, и даже не попытка впервые вдохнуть полной грудью. Нечто большее, противоположное, серьёзное. То, что не будет выдумкой и самовнушением, то, что приводит в движение тектонические плиты.
Тьма принята смотрящим, как часть неё, и теперь делает референта если не наступающей, то равной силой. Каждым ритуальным жестом, касанием к рунической вязи шрамов, Кьяра взывает к ней. Вавилонская дева выходит из тени, влекомая зверем багряным, из моря песков ступающим. Ветрами растрепаны волосы её, черными пальцами бедняков из лупанариев запятнано белое тело, камнями изрезаны стопы, и крики ангелов летят кинжалами в спину - но не дождутся они падения и гибели не_святой волчицы, только и шедшей, что ко льву о десяти рогах. Пока не дойдет и не обопрется блудница на семь голов Апокалипсиса, что ласково лизнут её в щеку, поочередно. И вечная ночь обернется днем.
Хвать зверя крепка, а губы сладки. Апология грехопадения, мир оправдан, Ад упразднен, Судного Дня не будет. Обман и слабость, истина и сила. Вновь свист в когда-то пробитых легких, выраженный стоном. Попытка удержаться, пальцами за короткие волосы, скобля череп. Воды текут по бедрам блудницы, и горит кожа под касаниями алого льва, пока острия рогов распинают на себе бледное тело, украшают его красными узорами. Воздух когда-то чистого места опорочен стонами. Ночь распирает мышцы зверя, руки вавилонянки впитывают её, даруя мимолетное освобождение. Симбиоз антигероев от религии, слияние, влекущее никак не победу над Апокалипсисом и знакомый конец истории. Это аукнется миру. А пока.
Когда, казалось бы, желание должно возобладать над прочим, секретарь сдерживает чужое запястье и отводит его, опять касаясь уха Линдквист губами.
- Постойте, - в тонких белых руках больше силы, чем может показаться на первый взгляд. И хоть тело горит и  дрожит, моля о продолжении, разум сковывает его льдом.  Мор выпускает опору и пытается встать - ошибка, она тут же падает на ватных ногах и цепляется за оголенные плечи психотерапевта. Несколько секунд, чтобы восстановить вертикальное положение. Хриплый смешок к собственной самоуверенности - первые мгновения она и взгляда поднять не может. Такая чувствительность бьет под ребра, перерезает сухожилия, потому и стоять так сложно. Женщина царапает плечи, впивается пальцами жадно, ищет силу. И находит.
- Идемте за мной. - Зрачки совсем поглощают радужки, кончики губ дрожат, но хриплый голос звучит уверенно. Пандора берет руку, недавно касавшуюся неё самой, и на непослушных ногах увлекает за собой Линдквист. К спальне. Походку быстро реформирует вавилонянка, не давая оглядываться на влажное пятно на стеклянной глади. Она ненасытна, но знает, чего Аддамс может не перенести.
Открытая в чужой квартире дверь - ещё одна стерильная комната, но с постелью. Однако, Моргана ведет к стене рядом. Здесь пол не холодный, устлан ковром. Немного больше уверенности в движениях, брюнетка расстегивает молнию на брюках Кьяры, нервным рывком сдвигая их на бедрах. И так же резко опускается на колени, ведя материю ниже, оставляя поцелуй у нижней части живота, и только затем поднимая взгляд, чтобы рассмотреть тёмное лицо.
- Могу ли я? - и белье следует за тканью брюк. Она больше не тот хороший секретарь, но всё ещё почтительно ждет.

+1

16

Спокойный утвердительный кивок.

Нет, не так, все должно быть не так. И я впервые за мириады минут не нахожу в себе сил от чего-то оторваться. Это показательно, зная то, что мне удалось оторваться от войны. И как лучший чтец человеческих сомнений ладонь ложится на мое запястье, излишне сдавливает его, и загорается выжигающий слизистую красный свет. Референт чувствует, что совершается ошибка и спешно ее исправляет. Слишком спешно, потому падает мне на плечи, заставляя инстинктивно податься вперед и ловить. И держать. Притупленные инстинкты касательно окружающего мира и обостренные касательно Пандоры. Я переживала такое состояние лишь единожды, и это закончилось мозгами на занавесках. Страх, подавление. Движение, как отвлекающий маневр действует на меня. Интерес, подчинение. Я иду за женщиной, чьи бедра раскачиваются в шаге впереди, оглядываю представившийся вид, картинки историй, прекрасные изгибы. Вот моя валькирия, которая еще в начале вечера хотела забрать под золотой купол из щитов. Выходит, я заслужила это. Но на щите или с щитом?
Компендий проходящего исследования не нужен, все слишком очевидно: если я не бегу дезинфицировать стол и забываю про него, то все слишком серьезно.
Гарнизон падает, стерильная святыня опорочена, в опочивальне развешивают новые гербы. Лойя-джирга выбирает не нового короля, а королеву, которая без плавности опускается на колени вместе с моими брюками. Спину от стены отделяют несколько благоразумных дюймов, которые совсем скоро падут под натиском. Тяжелая бляха ремня, слышу, падает на пол. Поверхностная обжигающая царапина внизу живота. Первая женщина поднимает взгляд, я его опускаю.
Вопрос в пустоту, риторический запах висит в воздухе. Ответа не требуется, как не требуется декораций, музыки и света. Не требуется алкоголя, табака и наркотиков, чтобы ощутить эфир, текущий по венам и опаляющий их внутреннюю оболочку. В подтверждение пустого вопроса последний элемент одежды выше колена стягивается вниз. Прижимая ткань одной ногой, я перешагиваю через сплетенные волокна, освобождаясь от всего. Наклон, чтобы правой рукой оттянуть штанину, которая неблагоразумно цепляется за чехол с ножом. Помимо него не остается никакой защиты, сброшенная амуниция отодвинута ногой в сторону. Все еще в наклоне я смотрю на женщину сверху вниз, когда горячая ладонь ложится на щеку в искреннем и нежном касании, выражающем одно из признаний. Расправленные лопатки наконец касаются стены. И хочется поднять голову, приложить затылок к вертикальной поверхности, но я не могу закрыть глаза и поднять взгляд, потому что он прочно прикован к выжидающему референту. Темно, но я прекрасно ее вижу.
Сверкающая пара глаз все еще скрывается в темноте на задворках, медленно ходит из стороны в сторону мягкой поступью и еще не готовится к рывку. Ему нужно пробудиться, окрепнуть, а после насытиться свежей плотью. Долгие месяцы он питался падалью, мертвечиной, а после был голоден и смиренно сидел в самом дальнем углу, чтобы не мешать. Его пытались выманить дважды, но непривлекательные лица у вольера вызывали только отвращение к протянутому мясу. Вопиющая исключительность – он привлечен запахом. Дыхание смерти на холку, год ожидания, голод не могли пробудить в нем жизнь. Но к вольеру подошла женщина в черном без мяса в руках, и он не может отвести от нее взгляда из темноты.

Спокойный утвердительный кивок. Ничто не истинно, все дозволено. Кому, как не убийцам, это знать.

+1

17

Сажа на лице и руках твоих, волосы лезут в покрасневшие глаза. Ты устала. Остановись, блудница, этот человек знает твоё настоящее имя, теперь ты беззащитна. Остановись, императрица. Твои колени давно не болят от жестких половиц, и глаза привыкли к полумраку. В твоём сердце побывало столько ножей, что среди рубцов не найти живого места. В тебе нет клеветой приписанного сладострастия, но искра одержимости распаляет черное пламя в святилище Милитты.
Ты пришла сюда, чтобы познать судьбу свою, великая блудница. Что ж, как ты и хотела, прежней эти стены уже не покинешь. Ничто не спасет тебя от Зверя. И Зверя - от тебя.  Венец сложен на грязный пол, платье давно спущено с плеч. Одиннадцать царей предали тебя в прошлой жизни, шесть - в этой, и последний, седьмой, глядит сверху вниз взглядом из мрачного твоего будущего, вещает о конце твоём. Только он властен над тобой, как ни один прежде, ведь имя тебе - грешный Вавилон, а он никто иной, как сам Апокалипсис. И крах будет сладок, как кровь свидетелей Иисусовых, как самое великое блудодейство. Ведь и твоя черная власть над ним рвет жилы праведникам, так желанна ты, грешница.
Пандоре не нужно ничего, кроме сброшенной окончательно плотной ткани-панциря, короткого кивка, обжигающего касания пальцев-лучей - но не от исполнительного воодушевления секретаря проистекает природа её готовности, напряженная, словно пружина. И если прежде она отдавала потому, что могла, теперь Мор желает этого сама. Всё, что может предложить мрачный убийца другому убийце, праведному. Ни раскаяния, ни дневного света, только тёмная материя, сообщающая сосуды.
Рука замирает на кожухе с ножом, не доведя линии до бедра, как её зеркальная сестра. Вздох. Клинок есть - кто же станет жертвой богине беды? Ответ прост, в этой схватке не будет ни победителей, ни проигравших, ведь мир рухнет к концу следующей сцены.
Отпустить холодную сталь сложно, но бледные пальцы возвращаются к обжигающей плоти. Осторожные, легкие персты патологоанатома на внутренней стороне чужих бедер. Взгляд опущен. Губы касаются зримой границы, зарождая в груди уже вовсе адское пламя.
Воды Иордана восполнены с излишком всего двумя каплями этой влагой. Лицо блудницы искажает незримая, из-за положения, улыбка. Хвать рук, как тонкой, прохладной стали. Моргана закрывает глаза, отдаваясь опасному чувству.
Вкус, жар, движение. Тело сводит от каждого отзывчивого вздоха, содрогания, крошечного сокращения мышц. Референт не утомим в поиске чувствительных струн, её ногти оставляют на коже зверя кровавые полумесяцы, собственное дыхание игнорируется и грозит вскоре вовсе прекратиться. Растворяясь в череде поступательных движений, в пляске красных пятен микроада и плавящем тепле, женщина полностью отдается пожирающему огню. Чёрное Солнце спалит её дотла, оставив одни только угли. Но разве это может волновать, когда момент этот так прекрасен, а мышцы Линдквист дрожат, натянутые, под пальцами и губами. Снова и снова на приступ, почти как на войну. Пока Вавилон не падет.

Отредактировано Morgan Addams (2016-11-13 17:05:09)

+1

18

Смирно!
Инструктор по строевой подготовке слишком креп, чтобы не воспринимать его всерьез. Расписанная прямоугольными цветами грудь вызывает больше уважения, чем что-либо до этого. Рявкающий голос и отношение, как к собакам. Ему действительно плевать, кто перед ним, все одинаково ничтожны. Три часа безмолвного исполинского молчания, разрешено разве что моргать с определенным промежутком. Он контролирует нас, мы контролируем себя. Контроль… что люди знают о контроле, не побывав в подобных местах? Чувствовать каждое мышечное волокно, управлять органами внутренней и внешней секреции, словно своими руками, с точностью до каждого вздоха.
Держать строй!
Вдохи и выдохи распущенной кавалерией вырываются из груди, снося все на своем пути. Глаза закрыты, руки по швам, ладони с напряженным и пальцами вжимаются в стену. Затылок наконец находит опору, лопатки окончательно приживаются в вертикали.
Несколько копий внутрь, раскурочивая чрево. Я словно с удивлением смотрю на убийцу сквозь закрытые веки. Еще и еще, пока тело привыкает к новому, словно впервые ощущая инородное. Несколько легких ранений перед штыком в самое сердце – колени дрогнули. Я выбрасываю белый флаг вместе с громким выдохом. Обнаруживаю правую руку, так пошло сжимающую чужие волосы на затылке. Непроизвольный, но позволительный жест. Ослабляю хватку, возвращая подвижность штативу. Натянутые мышцы держат самообладание, чего нельзя сказать о расшатанной психике и дезертировавшем разуме.
Полная, безоговорочная капитуляция главнокомандующего. Невероятное поражение.
Дыхание сбито, покалечено, долго не могу его восстановить. Его колени разбиты, оно не может встать в строй, а я молча стою в стороне и гляжу в обратную от него сторону, не пытаясь прийти на помощь. Мышцы размякли, но все еще держат форму, застыли в болевом шоке. Боль. Совершенно новая и прекрасная, дарящая свободу и просветление. В груди что-то вопит – сердце не может привыкнуть к ритму. В голове пусто. Рука отпускает, я убираю ей собственные волосы, упавшие на лоб. Пауза. Широкая, задевающая все вокруг.
Вперед!
Уметь подчиняться необходимо так же хорошо, как уметь командовать. Этому пехоту обучают с первого шага в казарму. Сотни часов под эгидой чужих погон закаляют полезный навык быть послушным оружием. Месяцы командования учат ответственности. И сейчас я чувствую себя совершенно чистой и ничему не обученной. Бьется одна обсценная лишь мысль. Блять.
Громогласный рык заполняет пустоту в голове. Звуковые волны долго и больно бьются о череп, рикошетят и вырываются наружу через очередной резкий и громкий выдох. Удар колоссальной лапой под дых заставляет согнуться. Руки хватают женщину за предплечья и одним волевым движением ставят ее на ноги. Прыжок – горячее дыхание зверя в лицо. И хочется развернуться, грудью впечатать референта в стену. Это я и делаю. Наклон, чтобы одним движением ремня вырвать с корнем шлевки. Заведенные назад запястья скрепляются кожей в привычном действии при первой помощи. Но довольно вертикалей. Шаги вперед придерживая женщину за талию, дыша ей в затылок. Совсем неаккуратное подталкивающее движение руками. Я не даю ей в защитном жесте выставить руки вперед, потому что запястья заведены за спиной, ей нечем себя защитить. О, я чувствую, как горят мои бедра, как в синяках сгущается кровь, чтобы оставить на завтра доказательство реальности происходящего. Завтра. Кажется, оно никогда не настанет. Есть только сейчас. Время, пожираемое зверем.
Твердая, упругая кровать не дает коленям провалиться. Левая рука крепко держит крылья валькирии, задирая их вверх, когда правая с силой поднимает правую ногу, заставляя резко согнуть ее в колене. Крылья свободны только от моей хватки. Львиный укус в шею, когти тянут за шерсть, заставляя повернуть голову. Нежный, аккуратный, предупредительный поцелуй в щеку. Ведущая рука медленно перебирает позвонки, спускаясь вниз. Ладонь мягко обводит изгибы и вкладывает в свой ход всю нежность ровно до того момента, как добирается до внутренней стороны бедер. Рык на ухо, язык по раковине. Беззащитная теплая плоть, раздираемая зверем с нежностью первого охотника.

+1

19

Черные вороновы крыла дрожат за спиной, готовые одним взмахом взорвать небо, воззвав к падению ангелов небесных. Мраморный пол храма крошится под коленами нефилима, возжелавшего человека, и число зверя отражено в ночной глади зрачков его. Столько силы, столько неумолимой страсти в теле мертворожденного ангела, и белые стены дрожат, испуганы мощью.
Но что есть эта сила против плоти праведника? Всё могущество армад преисподней на приступ единственной крепости белого камня, и тот дает трещину, открывая свою горячую, черную, тягучую смоляную суть - прямо на головы кричащих захватчиков.
Она готова задохнуться, ошпаренная этим огнем, захлебнуться несвятыми водами. Проткнуть насквозь кожу, до конца дней оставив доктору следы этой тёмной связи. Быть осадком копоти на опаленном теле, ещё одним шрамом, резким и глубоким ножевым воспоминания. И пускай это только мгновения, но разрушительное желание стать частью, услышать крик болезненного удовольствия, прочувствовать всё мягкость и податливость беззащитного тепла, поглощает Пандору полностью, не оставляя ничего от неё прежней. Солнечное затмение, судный день, господь ступает прочь в метафизическую пустоту, отвергая этот проклятый мир.
Волосы прочно стянуты пальцами, которые сводит та же судорога, что и тело. Вздох-стон, одним только звуком распушает перья тёмных крыльев, а уже не сдерживаемое биение сердца режет нутро в полосы. На губах привкус соли. Внутреннее кровотечение? Алые пятна перед глазами окончательно заполняют пространство, лишая последней иллюзии контроля над ситуацией. Это доктор исходит удовольствием под её касаниями, но это Мор стирает колени подле неё. Она ослеплена, она повержена.
В момент наступления вражеских сил секретарь безоружна. Ещё поглощена, обездвижена моментом из совсем недавнего прошлого, хватает губами холодный воздух. Ни следа прежней мощи, исполин легко оторван от тверди руками праведника. Хоть и праведник - суть зверь багряный.
Руки скованы кожаной лентой прежде, чем к референту приходит осознание происходящего. Прохлада стены не успевает отрезвить - так краток миг опоры, блеск звериных глаз затмевает каждую секунду беспокойной передышки. Психолог не медлит, будто спеша покрыть поражение победой. И ей это удается, без сомнений.
Удар о простыни, как падение сквозь облако, заставляет задыхаться. Холодная дрожь пробегает по спине, крылья надломлены. Из немой гортани наконец вырывается запоздалый стон. Положение полного подчинения - совсем не те минуты, проведенные на коленях подле трона. Уже не собственная тьма владеет телом, но персты истинного Апокалипсиса. Укус, поцелуй. Почти мягкая прелюдия, прежде чем зверь нарушает последние границы, вторгаясь в самое нутро.
Крик. Как признание, как громкое заявление перед римским форумом. Крик, царапающий иссохшую гортань острыми шипами, низлагающий последние регалии. И в пику ему - влажный звук принятия, и прорезающий надрывный звон, стон. Поступательное движение, движение на встречу. Ответ всем естеством, в единое мгновение сжатым вокруг единого центра. Она сдается зверю из песков, как первая женщина, как последняя из падших. И голодное пламя, дрожа и неистовствуя,  пожирает две фигуры, сливая их воедино.

Отредактировано Morgan Addams (2016-11-14 16:31:46)

+1

20

Полная дезориентация и спутанность сознания. Состояние сходное с сильным наркотическим опьянением или крайней степенью тяжелой болезни. И то и другое, несомненно, сейчас происходит, иначе ничего нельзя оправдать. Полная сосредоточенность на одном объекте, красная мигающая точка на радаре.
Оружие в моих руках повинуется каждому движению, быстро отзывается на нажатие на курок, затвор двигается с характерным только ему звуком. Одержимость этим меня восхищает, не дает дышать. Кислородное голодание спутывает сильнее комок мыслей, и я не замечаю, когда полностью отдаюсь чувственному. Темная пустая комната с лучшими звуками, запахами и тактильными ощущениями. Глаза закрыты, невозможно определить направление. Подсказывают все давно забытые, забитые инстинкты. Меня больше не существует, я заперта в этой комнате, стены которой разрываются от звуков, пол которой есть зыбучие пески, а потолок настолько высок, что его не коснуться.
Никакой прагматики, реализма и способности натянуть разодранную перчатку мыслей на пальцы сознания. Как первое алкогольное опьянение, как первое убийство, как первое ранение, как первый контакт с первой женщиной. Я растворяюсь в ощущениях, которые сводятся к страшному, роковому состоянию спокойствия душевного. Того, что не должно посещать ветерана. Я заслуживаю всего, что со мной происходит, но появляются сомнения, когда происходит что-то хорошее.
Звон в ушах – острый крик. Зубы на плече, мне хочется ее разорвать, долго терзая плоть когтями и клыками. Насладиться полностью, вылакать всю кровь и обглодать кости. Я ненасытна, она бессмертна. Вселенная свела идеальный снаряд с идеальной гильзой.
Не верится, что сегодня был день, было кладбище, были другие люди, другая жизнь. Кажется, что ничего не было. Кажется, что больше ничего никогда и не будет, когда нутро референта после долгого напряжения держит меня, а после расслабляется, отпуская к черту весь мир. Тяжелые дыхания, мокрая рука, мокрая спина, след от укуса на трапециевидной мышце, руки в неестественном положении. Мне требуется время, чтобы понять, что произошло; чтобы медленно убрать руку, ведя мокрыми пальцами по коже; чтобы перестать делать ей больно; чтобы убрать ремень, откинуть его в произвольную сторону.
На улице завыла сирена пожарной машины, от чего я непроизвольно дергаюсь, рука на секунду сжимает предплечье референта. Я перевожу взгляд на женщину о двух именах и не могу решить, какое мне нравится больше. Правая рука за плечо, рывок, заставляя перевернуться, укладывая на лопатки. Лань больше не дергается, зубы впиваются в плоть на шее. Я оказываюсь сверху, меж влажных бедер женщины, упираясь руками по обе стороны от плеч. Крылья свободны, лишь перья немного помяты красными полосами в ширину ремня.
Мои плечи под свинцовым давящим потолком медленно поднимаются и опускаются из-за тяжелого дыхания. Я смотрю сквозь сумерки комнаты на светящееся лицо Морганы, на распустившийся веер волос на простынях. Наклоняюсь, чтобы еще раз, утвердительный, коснуться ее губ. Разница в предыдущих касаниях бьет по хребту. Я не вкладываю всю нежность, не сдерживаю зверя, я делаю это как что-то совсем обычное, как будто пускаю серию пуль в камуфляжный торс, как будто провожу сеанс. Привычное, статичное действие. Константа изменила свою форму, но не суть.
Тепло организма – результат распада белков, жиров, углеводов. Вся энергия, что была в них, освобождается и выходит в виде тепла. Больше всего тепла образуется в мышцах даже в статичном состоянии покоя. При такой мышечной работе образование тепла увеличивается в пять раз. Даже тело Морганы горит, я чувствую это, касаясь ее своим огнем. Терморегуляция не справляется – не отдают тела столько тепла, сколько получают. Мы сгорим почти в адском пламени.
Долго. Пронзительно. Глаза в глаза. И хочется сказать, но язык мне сейчас не для этого. Еще один поцелуй-печать, утверждая законные права на последующие действия. Спуск вниз, без внимания к торсу. Когти под колени – рывок, ломающий, сгибающий кости. Горячее дыхание зверя, уже ставшее спокойным. Жадное касание языком, как собирание подтека венозной крови из главной артерии. Когти по животу вверх, останавливаются на груди, царапая и сжимая.
Образование новой вселенной началось с познания вкуса. Моментальная химическая реакция. Реагенты перераспределяют электроны и ядра, создавая новые вещества и ощущения. Потекли кристально-чистые реки по каменистым берегам.

+1


Вы здесь » SACRAMENTO » Доигранные эпизоды » Быть с тобою в Аду