Вверх Вниз
+15°C облачно
Jack
[fuckingirishbastard]
Aaron
[лс]
Oliver
[592-643-649]
Kenny
[eddy_man_utd]
Mary
[690-126-650]
Jax
[416-656-989]
Mike
[tirantofeven]
Claire
[panteleimon-]
- Тяжёлый день, да? - Как бы все-таки хотелось, чтобы день и в правду выдался просто тяжелым.

SACRAMENTO

Информация о пользователе

Привет, Гость! Войдите или зарегистрируйтесь.


Вы здесь » SACRAMENTO » Заброшенные эпизоды » Цена одного мира, или К чему ведёт невысказанная ненависть


Цена одного мира, или К чему ведёт невысказанная ненависть

Сообщений 1 страница 4 из 4

1

БУДУЩЕЕ || АЛЬТЕРНАТИВНАЯ ВСЕЛЕННАЯ

Что такое Вселенная? Это большой театр.
А театру нужна публика. Мы — публика.
http://polariton.ad-l.ink/6mNxHPBWH/image.png
Жизнь на Земле создана затем, чтобы свидетельствовать и наслаждаться спектаклем.
Вот зачем мы здесь.
А если вам не нравится пьеса — выметайтесь к черту!

[NIC]Bartholomew Burns[/NIC]
[STA]error[/STA]
[AVA]http://funkyimg.com/i/2kzbU.png[/AVA]
[LZ1]БАРТОЛОМЬЮ БЁРНС, 34 y.o.
profession: учёный;
[/LZ1]
[SGN]http://funkyimg.com/i/2kzbV.png[/SGN]

Отредактировано Janne Kristoffer Lang (2016-12-06 19:52:41)

+1

2

14 ноября, Западный район, 05:44

На востоке медленно занималась заря, что оживавшими алыми лучами, похожими на громадные и прозрачные щупальца, охватывала разрозненные, разношёрстные районы Архитеутиса, раскинувшегося на многие мили вокруг. Города, чьи зеркальные шпили величественно возвышались над кроткой морской гладью, что опоясывала его со всех сторон и хищно облизывала выступающие берега единственного в городе порта. В нём, утопающем в утреннем багряном мареве, привычно зарождалась жизнь, что тлела огарками свечей в тёмных провалах окон, разлеталась по улицам хриплым лаем старого сторожевого пса и сердитым окриком из открытой настежь двери. В нём, закутанном в сизый саван едкого дыма, высились изъеденные временем фабрики, вспарывающие чадящими трубами небо, затянутое хмурыми, серыми тучами. Первые тяжёлые капли настойчиво забарабанили по крышам ещё поздней ночью, растревожив удушливую пыль и бездомных котов, которые ютились возле рыбацкого причала в надежде поживиться свежей рыбой. Дождь соскальзывал с покатых крыш на изрыхлённые дороги, превращая те в тягучую грязь, в которой увязали башмаки снующих повсюду горожан, уже привычных к подобным капризам погоды. Здесь, среди узких и обшарпанных улочек с покосившимися домами, властвовали нищета и разруха, которую не затронул прогресс. Модернизация, слухи и легенды о которой просачивались сквозь железные метровые стены, становясь причиной очередных роптаний. Недовольства, что доносилось из многочисленных окон по вечерам, сплетаясь в звучный и звучавший здесь не первое десятилетие лейтмотив. Тревожный и постепенно раскачивающий гигантское судно, что одиноко дрейфовало в бесконечном океане, уверенно идя навстречу собственной погибели.

Сквозь съедающие все цвета закоптелые окна, что утопали во мраке плохо освещенного потолка с редкими мигающими лампами, пробивались первые лучи солнца, степенно ползающие по просевшему полу. Сначала робкие, они огибали ножки немногочисленных столов и лишь изредка вскарабкивались по ошкуренной мебели, не решаясь забраться на столешницы. Позже, окончательно освоившись, те устроились на сложенных в аккуратные стопки бумагах и залезли на заляпанный чернилами выцветший пиджак, бывший некогда насыщенного тёмно-коричневого цвета. Он зашевелился, вторя резкому движению рук, и собрался складками в сгибах локтей, оголяя тонкие запястья с серийным номером, продублированным на каждом из них. В старом промышленном районе, в прошлом прослывшем одной из самых скандальных резерваций, клеймо было принудительной процедурой, через которую проходили все дети в возрасте десяти лет. Иметь клеймо считалось престижным, и варварский обычай, переживший одиннадцать пропитавшихся кровью столетий, соблюдался и по сей день, став данью тёмным временам рассвета инквизиции и учётом простолюдинов, непосильный труд которых помогал существовать жителям других районов. Известные трактаты, нынче пылившиеся на верхних полках библиотек, как один гласили, что способности стригоев (в простонародье ведьм или магов) проявлялись именно в этом возрасте; и данные постулаты принимались на веру, так как несогласных попросту уничтожали. Бартоломью остался безучастен к звучному сухому кашлю, постепенно затихавшему под высокими потолками старого здания, в котором некогда базировалась тюрьма для стригоев, недальновидных настолько, чтобы пытаться противостоять господствующим законам. Их дети, обвинённые в ведомстве, стремительно гибли, забитые насмерть, умирали голодной смертью или не выдерживали, решаясь свести счёты с жизнью. Вместо бесконечных цифр им выжигали полумесяц на лбу, и эту варварскую традицию также продолжали по сей день. Впрочем, с упразднением инквизиции смягчилось и отношение к магам: загнанные в тупик из железных непреодолимых стен, они мирно и тихо умирали, горбатясь на заводах и фабриках, работая с опасными, ядовитыми веществами, загубившими тысячи жизней. Неизбежный прогресс требовал жертв, начав выкашивать людей из самых низов, и бунтовать было попросту поздно. Сильных, отважных и непомерно глупых противников власти сожгли на кострах, а уцелевшие забились в норы, став ничем не опасней крыс, бегущих с тонувшего корабля.

Пустующее место инквизиции со временем занял прогресс, став самым суровым  правителем за всю эру человечества: он не щадил никого, прорываясь сквозь слабый иммунитет и забирая тысячи обессиленных, не способных бороться жизней. Смертельные болезни тяжёлым дымом клубились в лёгких, и люди начали кашлять кровью, находя покой лишь во сне, однако вскоре и вовсе не просыпались. Зараза приставала к коже, расползаясь по телу пятнами, и люди начинали гнить изнутри, умирая на рабочем месте, за станком. Только за стенами сытые, довольные установившимся режимом горожане, что процветали в дорогих районах, не замечали тревожных изменений и не видели, как над их головами начинали сгущаться смрадные тучи. О стригоях помнило лишь правительство, придумав свой собственный Колизей, где пытались выжить слабые, ослабленные изгои, не имевшие никаких шансов на спасение. Обыкновенная дорогая забава, семь десятилетий назад придуманная для устрашения и без того не способных ответить магов. Кашель раздался снова, и в гулкой тишине, подхватившей хриплое эхо, послышалось едва уловимое шуршание платка. Бартоломью мог не оборачиваться, будучи прекрасно осведомлённым о современной эпидемии лёгочного фиброза. Старик, сидящий за его спиной, прожил здесь с малолетства и никогда не выходил за пределы трущоб. Немощный, храбрившийся прожить ещё хотя бы несколько лет, он оказался ценным человеком, согласившимся помочь за символическую цену. За обезболивающее с наркотической составляющей, две ампулы с которым оттягивали карман небрежно накинутого пальто.

Кровавый Джек, как его называли во времена молодости, прославился жестоким обращение с заключёнными: он не делал различий между стариками и женщинами, с таким же рьяным презрением относился к детям, смотрителем искалечив не одну повинную душу. Сейчас же от былого величия не осталось и следа, и Бёрнс терпеливо молчал, позволяя старику рыться в архивах, выискивая список заключённых две тысячи тридцать девятого года. Он повёл плечом, щурясь от яркого света, что постепенно стал заливать окно, просачиваясь в помещение и образуя под ногами светлые лужи, в которых утопали носки ботинок. Выхватывая тёмные и размытые силуэты вдоль стен, в которых угадывались очертания перенесённых сюда ненужных и утративших актуальность ящиков и сейфов, куда годами добавляли всё новые и новые дела.

Рисковый вы человек, учёный Бёрнс. ― Голос у него был таким же сухим и напоминал наждачную бумагу, которой продолжали ошкуривать мебель в промышленном районе. Бартоломью чуть повернул голову, бросив на него ничего не выражающий взгляд, и сделал шаг назад, отступая от разраставшейся лужи света, что неумолимо разливалась по полу, натыкаясь на гнилые доски и торчащие ржавые гвозди. Большинство зданий в пределах стен находилось в аварийном состоянии, но это никого не тревожило уже слишком давно: власти заботились о комфорте высшего общества, предпочитая закрывать глаза на неудобства низшего. Старик крякнул, нисколько не смутившись отсутствием реакции, и вновь зашуршал пожелтевшей бумагой с неряшливым почерком. ― Расхаживать по таким местам в своём чистом костюмчике. Неужто не боитесь, что кто-нибудь позарится на ваши денюжки? ― Бартоломью вскинул бровь, проследив за путиной мелких трещин, разросшихся на немытом стекле. Что и могло его потревожить, так это имплантируемый датчик слежения, настроенный на считывание информации о работе. Поэтому за пределами исследовательского центра Бёрнс предпочитал не думать о ДНК, разрабатываемых вакцинах и нелепых желаниях высокопоставленных лиц жить долго. Он прочистил запершившее горло и дотронулся холодной ладонью до шеи, стянутой галстуком, ― первые симптомы появились значительно раньше планируемого срока, и поэтому ему стоило поторопиться. ― Можно вопрос?

Бёрнс, помедлив, утвердительно кивнул, разворачиваясь на каблуках лицом к старику, и сцепил пальцы в замок, наклоняя голову вбок. Выказывая несуществующую заинтересованность в бессмысленном, являвшемся лишь бесполезной тратой времени вопросе. Он поправил пальцами задравшийся манжет белоснежной рубашки и приподнял брови, ожидая, пока Джек соберётся с мыслями:

Неужто вы считаете, учёный Бёрнс, что вот это, ― он потряс бумагами, которые жалобно зашелестели, распадаясь на отдельные листы в скрюченных, сморщенных пальцах, ― останется никем незамеченным? Приходите тут со своими новомодными штучками, просите информацию об отпетом мошеннике и хотите, чтобы никто об этом не узнал?

Бартоломью вновь помедлил, сменив вежливую заинтересованность на холодную серьёзность, и растянул губы в улыбке, не выражавшей ровным счётом ничего. Если только жалость, с которой обычно смотрят на умственно отсталых людей, сказавших очередную несусветную глупость.

Мой датчик реагирует на мысли о засекреченной информации, о которой я не имею привычки распространяться, уважаемый Фиц, ― его голос звучал ровно, окрашенный в формальную вежливость, переплетённую с едва проскальзываемой иронией, ― поэтому моё пребывание здесь вызывает интерес исключительно у вас, но, боюсь, праздное любопытство ещё никого не доводило до добра. ― Он развёл руками и вновь сцепил пальцы в замок, выпрямляя спину и вскидывая подбородок. Смотря безразлично и отрешённо, потому что судьба Кровавого Джека, изнасиловавшего с десяток осужденных девочек, волновала его не больше жизни местных подзаборных шлюх. Пожалуй, даже меньше всеми презираемых стригоев, досье одного из которых он столь любезно попросил найти, и столь же любезно терпел подозрительный взгляд старика, медленно закипая внутри. Уголок рта дёрнулся, и Бартоломью скривил губы, холодно взглянув на собеседника, вмиг утратив и уважение, и кротость, и вежливость: ― Бумаги.

Хо-хо. Учёный Бёрнс, вы своими чистыми руками здесь никого не запугаете. Знавали мы таких бюрократических чистюль, в сточной канаве оных купали: ничего вы мне не сделаете. ― С этим Бартоломью спорить не стал, чуть смягчаясь. ― Так что хватит на меня зло зыркать ― ругаться на свою мамку будете.

Старик опять закашлял, а Бёрнс нервно провёл ледяными пальцами по лбу и зябко поёжился, другой рукой запахивая плотнее воротник пальто. Обговоренное время ещё не наступило, и он покорно выжидал, действительно не собираясь ничего делать своими руками. Марать их в грязи ему просто не было резона.       

14 ноября, Южный район, 06:15

Через полчаса южный район встретил его таким же хмурым небом, которое отражалось в стёклах высотных зданий, терявшихся в тяжёлых масляных перинах. В них плутали одинокие дирижабли, один из малочисленных видов транспорта, державших связь между районами и разделёнными морской гладью городами. Те, паря над однотипными современными домами, транслировали текстовую рекламу, побуждая граждан покупать ненужные и бесполезные товары, подсвечивали бесцветное печальное небо неоновыми цветами, придавая им неестественный, сюрреалистический вид. Агитировали против пьянства и курения, предлагая выгодные по цене альтернативы, совершенно безвредные для здоровья. Бартоломью, поёжившись от вездесущей сырости, кочующей от района к району, шмыгнул носом и распахнул пальто, открывая тёмно-бордовую вышивку на воротнике рубашки, в аккуратных стежках которой различался силуэт осьминога, символа государства. Они были у каждого представителя правительственной структуры, отличаясь лишь по цвету и количеству изображённых отдельно щупалец: отдел инновационных разработок был удостоен шести, уступив лишь правоохранительным органам и партийным членам, державшим власть в своих руках. В этом мире не осталось человека, избежавшего участи быть заклеймённым. Позором. Страхом. Завистью или ненавистью. Каждый был равен перед законом и находился под практически неусыпным контролем.

Пункт контроля, соединявший западный и южные районы, встретил Бёрнса улыбчивым и услужливым работников, который одарил его ослепительной улыбкой: день только начинался, и ещё никто не смог испортить приподнятое настроение лишь недавно заступившего на службу юнца. Обычно здесь никто не отличался радушием, одаривая лишь хмурым и тяжёлым взглядом. Пройдя к стойке, Бартоломью вытащил из внутреннего кармана пальто паспорт и аккуратно положил его раскрытым на стойку, отточенным за годы движением придвигая ближе.

Доброе утро, сэр. ― Бёрнс не стал возражать столь спорному заявлению, удосужившись лишь неопределённо кивнуть, пока молодой человек сверял данные, время от времени бросая задумчивые взгляды на алевшую перед его носом вышивку. ― Лесли Грин к вашим услугам. Позвольте узнать, сэр, цель вашего визита в западный район? Трущобы закрыты на карантин в связи со вспыхнувшей эпидемией. ― Обеспокоенность на его лица была столь искренней, что Бартоломью непроизвольно улыбнулся, по-отечески, с толикой умиления смотря на Лесли.

Предписание правительства. ― Бумаги, которые он выудил из кармана, тихо зашелестели в пальцах, распадаясь ворохом разномастных страниц. Он быстро перебрал их, проигнорировав пожелтевший потрёпанный лист, и подал Грину документ с печатью, улыбнувшись с натянутой вежливостью: обычно никто не требовал разъяснений, давно усвоив, что некоторые вопросы бывают излишними и ведущими к нежелательным последствиям. ― Проводим отбор среди потенциальных испытуемых, ― с усмешкой добавил он, принимая обратно бумагу и сгибая тонкую стопку пополам.

Но там же эпидемия…

Это никого не волнует. ― В том числе и беспокойство, до которого Бёрнсу также не было дела. ― Удачного вам дня, мистер Грин. 

Когда он вышел на улицу, утопающую в зелёных деревьях, шумевших под напором разошедшегося ветра, раздался противный и громкий гудок, и Бартоломью вздохнул, направляясь к тёмно-красной машине брата, навязавшегося встретить его. Такого же цвета наверняка была кровь старого, немощного и смертельно больного Джека, спустя минуты пререканий всё же отдавшего необходимое досье в обмен на припасённое обезболивающее. Что было дальше ― Бёрнс не знал. Не желал, поспешив выбраться из душного, пропахшего застарелой пылью здания, в которое с минуты на минуту должны были явиться двое громил, способных заставить смотрителя замолчать навсегда. Ему не нужны были свидетели, и один единственный был спокойно, бесшумно ликвидирован чужими и продажными руками, потому что Бартоломью Бёрнс, учёный третьего корпуса, занятого изучением стригоев, находился на территории промышленного района на законных основаниях.               

[NIC]Bartholomew Burns[/NIC]
[STA]error[/STA]
[AVA]http://funkyimg.com/i/2kzbU.png[/AVA]
[LZ1]БАРТОЛОМЬЮ БЁРНС, 34 y.o.
profession: учёный;
[/LZ1]
[SGN]http://funkyimg.com/i/2kzbV.png[/SGN]

Отредактировано Janne Kristoffer Lang (2016-12-23 20:20:41)

+1

3

16 ноября, Южный район, 05:15

Под его ногами простирался стенающий, захлёбывающийся слезами город, в чьём утопающем в пелене дождя и мраке чреве торчали обглоданные силуэты многочисленных и абсолютно одинаковых, однотипных зданий, что верхушками остроконечных шпилей вспарывали брюхо израненного небосвода. В их стеклянных безжизненных глазницах вспыхивали редкие огни ламп и настенных телевизоров, показывающих безостановочно крутившиеся  сериалы и новости: люди не спали, как и не смог заснуть он, разбуженный привычным липким страхом, вновь прокравшимся в тревожные сновидения. Над ним, среди бесчисленных рваных ран, виднелись редкие кровавые капли звёзд, подёрнутые блеклой тонкой дымкой сплошных облаков, которые уже третий день пожирали небо и заглатывали шумные дирижабли, выплёвывали тихие стремительные самолёты, облизывали огромные рекламные щиты с яркими картинами. Надоедливой, назойливой рекламой, что улыбалась людям полными алыми губами, демонстрируя ряд идеально белых и профессионально выполненных дорогостоящих зубов. Впрочем, это едва ли спасало ситуацию, потому что с билбордов на редких прохожих, скрытых под тонкой кожей зонтов, смотрели ничего не выражающие глаза, лишённые какой-либо осмысленности или даже толики необходимого для выживания интеллекта. Эффектная, но при этом настолько неприметная дочь министра не обладала актёрскими данными, зато имела влиятельные связи, с лёгкостью распахнувшие для неё широкие двери в мир современного и прибыльного искусства: ставшая модной пластика лица и тела требовала немалых трат и усилий, однако смогла выторговать ей одну из значимых ролей в недавнем фильме. Мисаки довелось присутствовать на съёмках, правда в роли вышколенного сторожевого пса, который старательно рычал на каждого, посмевшего косо посмотреть на юную, но не обделённую вниманием поклонников и праздных мечтателей Саманту Григ.

Он развёл руки в стороны, разминая ноющие кисти, и неспешно запрокинул голову, прислушиваясь к монотонному шуршанию капель, что скользили по стеклянным стенам квартиры, ставшей его добровольной тюрьмой шесть лет назад. Коикэ медленно моргнул и закрыл глаза, сосредотачиваясь на ровном, спокойном дыхании. Мир, ещё недавно купавшийся в неестественных красках неоновых огней, потух, растаяв до непроглядного чёрного марева, что расползалось по тёплому полу и взбиралось на стены, заглушая абсолютно все звуки, и проникало в сознание, где постепенно стали всплывать нечёткие, искажённые образы безымянных людей. Сотканные его воображением, они не имели ничего схожего с обступившей со всех сторон реальностью: улыбались, протягивали руки и безмолвно открывали рты, стараясь рассказать что-то сокровенное. Важное, что вырывалось с гадким хриплым бульканьем и кровью, которая алым расцветала на коже, рваными толчками соскальзывала с растянутых в неестественной улыбке губ и подбородка и с тихим шелестом падала на тёплый песок. В действительности же они никогда не улыбались, лишь изредка скалились, с непроглядной тоской смотря на раскинувшийся над ними прозрачный купол, повидавший за семьдесят лет слишком много смертей. Там, под толстым и надёжным стеклом, властвовала обречённость, что одинаково вгрызалась в тела мужчин и женщин, детей и стариков, дробила их кости и без раздумий высасывала жизнь, что меркла в некогда полных надежд и слёз глазах. Арена никогда не щадила слабых и не была благосклонна к стригоям, чьи безымянные тела безразлично, словно мусор, волокли мимо него в смрадную крохотную подсобку: они умирали без чести, подобно скоту, потому что Архитеутис, славившийся своими передовыми технологиями и исследованиями, оставался оплотом суеверий и мифов, протянувших свои щупальца до настоящего времени. В безбрежном океане человечество продолжало жить прошлым, с упоением поклоняясь обычаям давно минувших древних эпох.

Он выдохнул, открывая глаза и насильно возвращая себя в пасмурный день, в котором ему беззаботно улыбалась Саманта Григ, расположившаяся за пеленой непрекращающегося дождя. Для неё, как и для многих высокопоставленных лиц, Коикэ Мисаки был всего лишь забавной заводной игрушкой, что ходила по струнке и молчаливо сносила любые оскорбления, не позволяя противиться воле навязанных господ. Для праздных зевак, спешащих занять место в очереди на показательные выступления, Коикэ Мисаки перевоплощался в безымянного стригоя, чьё лицо было скрыто под плотной, душной маской с продолговатым клювом, доставшейся от погибшего предшественника. Для приговорённых изгоев, волей несчастного случая очутившихся на пропитанном страхом и безысходностью песке, Коикэ Мисаки оставался обыкновенным предателем, без раздумий умертвившим ни один десяток своих соотечественников. Судьба никогда не благоволила слабым, не способным наступить на собственное горло ради достижения заветных целей, смыслом жизни и единственной причиной крепко держаться за неё, поэтому он никогда не роптал, перевоплотившись для окружающих в скучную машину для убийств. Безропотную и опасную.   

Кисти болели уже третий сутки, безустанно напоминая о себе приглушённым равномерным миганием в паутине мелких вен: датчики, контролирующие жизненные показатели, просвечивали зелёным сквозь тонкую кожу и манжеты разномастных рубашек, ― у Мисаки с рождения не было порядкового номера, лишь позорная, никчёмная жизнь за неприступными стенами, отделявшими его семью от сытого существования. Без нужд, без растоптанной гордости, в том числе толкнувшей на предательство, что отобрало у него в итоге и гордость, и спокойствие, и семью, послужившую проходным билетом в позолоченную тесную клетку. Коикэ свёл запястья вместе, вскользь взглянув на пульсирующие огоньки, фиксирующие каждый его жест, и коснулся ладонями гладкого прохладного стекла, ощущая, как колкий мороз иглами впивался в кожу и разносился по всему телу. Впрочем, какой бы ни была клетка, та оставалась самой обыкновенной и ненавистной тюрьмой, где ему становилось скучно, и он стал медленно разводить руки в стороны, кончиками пальцев невесомо касаясь стекла, что под аккомпанемент меняющих цвет датчиков начало покрываться рябью, словно круги на воде, вскоре затянувшие всю морскую гладь. У каждого Карателя, не выведенного искусственным способом из пробирки, а взращенного дисциплиной и жёсткими методами, имелся лимит допустимых возможностей, ограничивающий его потенциал, и как только стригой превышал норму, датчики моментально срабатывали, посылая болезненный импульс: Мисаки сжал зубы, дёрнувшись от острой нестерпимой боли, и прижал кисти к голове, сцепляя непослушные пальцы в замок. Иногда ему требовалась встряска, чтобы окончательно не повязнуть в серости монотонных будней, наполненных тоскливым ожиданием, что сменялось чередой кровавых расправ, едва ли приносивших какое-либо успокоение.

После тихого щелчка в движение пришла одна из камер на потолке, с механическим жужжанием выискивая оставшегося на месте Мисаки, чуть приподнявшего голову. Он проделывал это не единожды, но до сих пор не мог привыкнуть к противному металлическому вкусу во рту, сбившемуся дыханию и тупой боли, разносившийся в голове эхом молота, что безжалостно бил по нервам. Коикэ выдохнул и сжал дрожащие пальцы в кулак, заводя руки за спину, где свет приобретал привычный зелёный оттенок, безучастно отражавшийся в стёклах.

А я так надеялся сегодня наконец-то поспать, ― раздался в комнате знакомый голос куратора, в котором не было ни намёка на сонливость, лишь не скрытое разочарование. ― Кажется, мы уже обговорили данный вопрос и пришли к весьма логическому и взрослому решению, ― в помещении послышался укор, перемежённый с тихим и обречённым вздохом. ― Не спится, господин Коикэ?

Не спится, ― безропотно согласился он. ― Кошмар, ― добавил спустя короткую паузу, заполненную тихим шуршанием из динамиков, расположенных по всей квартире. То сменилось негромким стуком, с которым чашка привычно соприкоснулась со столом: ночные разговоры вошли в уже привычную рутину, чем-то забавлявшую Мисаки и подначивающую вновь и вновь нарушать негласные и заученные наизусть правила, нарушение которых грозило ему лишь сильной болью и наличием или же частым отсутствием воспитательных бесед.

Нам нужно быть в аэропорту через три часа, и я всё же рассчитывал отдохнуть имеющиеся полтора. Сегодня я не в настроении читать сказки на ночь или беседовать. Кроме того, надеюсь, вы отдаёте себе отчёт, что при высокопоставленном лице подобные… детские шалости не останутся безнаказанными? ― Коикэ спокойно кивнул, равнодушно глядя в не спящий зрачок камеры, удовлетворённо кивнувшей ему в ответ. ― Я бы поговорил, ― смягчилась она, ― если бы не кипы бумаг и предписаний, связанных с его приездом. Мне остаётся уповать на то, что время нашего знакомства вы поняли что к чему и меня не подведёте. Полетит моя голова, ваша окажется там же. Пожелать вам ночи или проинформировать охрану, чтобы вывели вас погулять? ― в интонации вплелось ехидство. Раз за разом напоминающее, что Коэки Мисаки был обычной сторожевой псиной, в этот раз приставленной к одному из важных и подающих надежды учёных, не способных обойтись без охраны и сопровождения.

[NIC]Koike Misaki[/NIC]
[STA]not found[/STA]
[AVA]http://funkyimg.com/i/2mVwP.png[/AVA]
[SGN]///[/SGN]
[LZ1]МИСАКИ КОИКЭ, 30 y.o.
profession: ручной пёс
[/LZ1]

Отредактировано Janne Kristoffer Lang (2017-01-02 17:59:54)

+1

4

- нет игры больше месяца, в архив -

0


Вы здесь » SACRAMENTO » Заброшенные эпизоды » Цена одного мира, или К чему ведёт невысказанная ненависть