Вверх Вниз
Это, чёрт возьми, так неправильно. Почему она такая, продолжает жить, будто нет границ, придумали тут глупые люди какие-то правила...
Рейтинг Ролевых Ресурсов - RPG TOP
Поддержать форум на Forum-top.ru

Сейчас в игре 2016 год, декабрь.
Средняя температура: днём +13;
ночью +9. Месяц в игре равен
месяцу в реальном времени.

Lola
[399-264-515]
Jack
[fuckingirishbastard]
Aaron
[лс]
Alexa
[592-643-649]
Damian
[mishawinchester]
Kenneth
[eddy_man_utd]
Mary
[690-126-650]
vkontakte | instagram | links | faces | vacancies | faq | rules

SACRAMENTO

Информация о пользователе

Привет, Гость! Войдите или зарегистрируйтесь.


Вы здесь » SACRAMENTO » Альтернативная реальность » Цена одного мира, или К чему ведёт невысказанная ненависть


Цена одного мира, или К чему ведёт невысказанная ненависть

Сообщений 1 страница 2 из 2

1

БУДУЩЕЕ || АЛЬТЕРНАТИВНАЯ ВСЕЛЕННАЯ

Что такое Вселенная? Это большой театр.
А театру нужна публика. Мы — публика.
http://polariton.ad-l.ink/6mNxHPBWH/image.png
Жизнь на Земле создана затем, чтобы свидетельствовать и наслаждаться спектаклем.
Вот зачем мы здесь.
А если вам не нравится пьеса — выметайтесь к черту!

[NIC]Bartholomew Burns[/NIC]
[STA]error[/STA]
[AVA]http://funkyimg.com/i/2kzbU.png[/AVA]
[LZ1]БАРТОЛОМЬЮ БЁРНС, 34 y.o.
profession: учёный;
[/LZ1]
[SGN]http://funkyimg.com/i/2kzbV.png[/SGN]

Отредактировано Janne Kristoffer Lang (2016-12-06 19:52:41)

0

2

Западный район, 05:44

На востоке медленно занималась заря, что оживавшими алыми лучами, похожими на громадные и прозрачные щупальца, охватывала разрозненные, разношёрстные районы Архитеутиса, раскинувшегося на многие мили вокруг. Города, чьи зеркальные шпили величественно возвышались над кроткой морской гладью, что опоясывала его со всех сторон и хищно облизывала выступающие берега единственного в городе порта. В нём, утопающем в утреннем багряном мареве, привычно зарождалась жизнь, что тлела огарками свечей в тёмных провалах окон, разлеталась по улицам хриплым лаем старого сторожевого пса и сердитым окриком из открытой настежь двери. В нём, закутанном в сизый саван едкого дыма, высились изъеденные временем фабрики, вспарывающие чадящими трубами небо, затянутое хмурыми, серыми тучами. Первые тяжёлые капли настойчиво забарабанили по крышам ещё поздней ночью, растревожив удушливую пыль и бездомных котов, которые ютились возле рыбацкого причала в надежде поживиться свежей рыбой. Дождь соскальзывал с покатых крыш на изрыхлённые дороги, превращая те в тягучую грязь, в которой увязали башмаки снующих повсюду горожан, уже привычных к подобным капризам погоды. Здесь, среди узких и обшарпанных улочек с покосившимися домами, властвовали нищета и разруха, которую не затронул прогресс. Модернизация, слухи и легенды о которой просачивались сквозь железные метровые стены, становясь причиной очередных роптаний. Недовольства, что доносилось из многочисленных окон по вечерам, сплетаясь в звучный и звучавший здесь не первое десятилетие лейтмотив. Тревожный и постепенно раскачивающий гигантское судно, что одиноко дрейфовало в бесконечном океане, уверенно идя навстречу собственной погибели.

Сквозь съедающие все цвета закоптелые окна, что утопали во мраке плохо освещенного потолка с редкими мигающими лампами, пробивались первые лучи солнца, степенно ползающие по просевшему полу. Сначала робкие, они огибали ножки немногочисленных столов и лишь изредка вскарабкивались по ошкуренной мебели, не решаясь забраться на столешницы. Позже, окончательно освоившись, те устроились на сложенных в аккуратные стопки бумагах и залезли на заляпанный чернилами выцветший пиджак, бывший некогда насыщенного тёмно-коричневого цвета. Он зашевелился, вторя резкому движению рук, и собрался складками в сгибах локтей, оголяя тонкие запястья с серийным номером, продублированным на каждом из них. В старом промышленном районе, в прошлом прослывшем одной из самых скандальных резерваций, клеймо было принудительной процедурой, через которую проходили все дети в возрасте десяти лет. Иметь клеймо считалось престижным, и варварский обычай, переживший одиннадцать пропитавшихся кровью столетий, соблюдался и по сей день, став данью тёмным временам рассвета инквизиции и учётом простолюдинов, непосильный труд которых помогал существовать жителям других районов. Известные трактаты, нынче пылившиеся на верхних полках библиотек, как один гласили, что способности стригоев (в простонародье ведьм или магов) проявлялись именно в этом возрасте; и данные постулаты принимались на веру, так как несогласных попросту уничтожали. Бартоломью остался безучастен к звучному сухому кашлю, постепенно затихавшему под высокими потолками старого здания, в котором некогда базировалась тюрьма для стригоев, недальновидных настолько, чтобы пытаться противостоять господствующим законам. Их дети, обвинённые в ведомстве, стремительно гибли, забитые насмерть, умирали голодной смертью или не выдерживали, решаясь свести счёты с жизнью. Вместо бесконечных цифр им выжигали полумесяц на лбу, и эту варварскую традицию также продолжали по сей день. Впрочем, с упразднением инквизиции смягчилось и отношение к магам: загнанные в тупик из железных непреодолимых стен, они мирно и тихо умирали, горбатясь на заводах и фабриках, работая с опасными, ядовитыми веществами, загубившими тысячи жизней. Неизбежный прогресс требовал жертв, начав выкашивать людей из самых низов, и бунтовать было попросту поздно. Сильных, отважных и непомерно глупых противников власти сожгли на кострах, а уцелевшие забились в норы, став ничем не опасней крыс, бегущих с тонувшего корабля.

Пустующее место инквизиции со временем занял прогресс, став самым суровым  правителем за всю эру человечества: он не щадил никого, прорываясь сквозь слабый иммунитет и забирая тысячи обессиленных, не способных бороться жизней. Смертельные болезни тяжёлым дымом клубились в лёгких, и люди начали кашлять кровью, находя покой лишь во сне, однако вскоре и вовсе не просыпались. Зараза приставала к коже, расползаясь по телу пятнами, и люди начинали гнить изнутри, умирая на рабочем месте, за станком. Только за стенами сытые, довольные установившимся режимом горожане, что процветали в дорогих районах, не замечали тревожных изменений и не видели, как над их головами начинали сгущаться смрадные тучи. О стригоях помнило лишь правительство, придумав свой собственный Колизей, где пытались выжить слабые, ослабленные изгои, не имевшие никаких шансов на спасение. Обыкновенная дорогая забава, семь десятилетий назад придуманная для устрашения и без того не способных ответить магов. Кашель раздался снова, и в гулкой тишине, подхватившей хриплое эхо, послышалось едва уловимое шуршание платка. Бартоломью мог не оборачиваться, будучи прекрасно осведомлённым о современной эпидемии лёгочного фиброза. Старик, сидящий за его спиной, прожил здесь с малолетства и никогда не выходил за пределы трущоб. Немощный, храбрившийся прожить ещё хотя бы несколько лет, он оказался ценным человеком, согласившимся помочь за символическую цену. За обезболивающее с наркотической составляющей, две ампулы с которым оттягивали карман небрежно накинутого пальто.

Кровавый Джек, как его называли во времена молодости, прославился жестоким обращение с заключёнными: он не делал различий между стариками и женщинами, с таким же рьяным презрением относился к детям, смотрителем искалечив не одну повинную душу. Сейчас же от былого величия не осталось и следа, и Бёрнс терпеливо молчал, позволяя старику рыться в архивах, выискивая список заключённых две тысячи тридцать девятого года. Он повёл плечом, щурясь от яркого света, что постепенно стал заливать окно, просачиваясь в помещение и образуя под ногами светлые лужи, в которых утопали носки ботинок. Выхватывая тёмные и размытые силуэты вдоль стен, в которых угадывались очертания перенесённых сюда ненужных и утративших актуальность ящиков и сейфов, куда годами добавляли всё новые и новые дела.

Рисковый вы человек, учёный Бёрнс. ― Голос у него был таким же сухим и напоминал наждачную бумагу, которой продолжали ошкуривать мебель в промышленном районе. Бартоломью чуть повернул голову, бросив на него ничего не выражающий взгляд, и сделал шаг назад, отступая от разраставшейся лужи света, что неумолимо разливалась по полу, натыкаясь на гнилые доски и торчащие ржавые гвозди. Большинство зданий в пределах стен находилось в аварийном состоянии, но это никого не тревожило уже слишком давно: власти заботились о комфорте высшего общества, предпочитая закрывать глаза на неудобства низшего. Старик крякнул, нисколько не смутившись отсутствием реакции, и вновь зашуршал пожелтевшей бумагой с неряшливым почерком. ― Расхаживать по таким местам в своём чистом костюмчике. Неужто не боитесь, что кто-нибудь позарится на ваши денюжки? ― Бартоломью вскинул бровь, проследив за путиной мелких трещин, разросшихся на немытом стекле. Что и могло его потревожить, так это имплантируемый датчик слежения, настроенный на считывание информации о работе. Поэтому за пределами исследовательского центра Бёрнс предпочитал не думать о ДНК, разрабатываемых вакцинах и нелепых желаниях высокопоставленных лиц жить долго. Он прочистил запершившее горло и дотронулся холодной ладонью до шеи, стянутой галстуком, ― первые симптомы появились значительно раньше планируемого срока, и поэтому ему стоило поторопиться. ― Можно вопрос?

Бёрнс, помедлив, утвердительно кивнул, разворачиваясь на каблуках лицом к старику, и сцепил пальцы в замок, наклоняя голову вбок. Выказывая несуществующую заинтересованность в бессмысленном, являвшемся лишь бесполезной тратой времени вопросе. Он поправил пальцами задравшийся манжет белоснежной рубашки и приподнял брови, ожидая, пока Джек соберётся с мыслями:

Неужто вы считаете, учёный Бёрнс, что вот это, ― он потряс бумагами, которые жалобно зашелестели, распадаясь на отдельные листы в скрюченных, сморщенных пальцах, ― останется никем незамеченным? Приходите тут со своими новомодными штучками, просите информацию об отпетом мошеннике и хотите, чтобы никто об этом не узнал?

Бартоломью вновь помедлил, сменив вежливую заинтересованность на холодную серьёзность, и растянул губы в улыбке, не выражавшей ровным счётом ничего. Если только жалость, с которой обычно смотрят на умственно отсталых людей, сказавших очередную несусветную глупость.

Мой датчик реагирует на мысли о засекреченной информации, о которой я не имею привычки распространяться, уважаемый Фиц, ― его голос звучал ровно, окрашенный в формальную вежливость, переплетённую с едва проскальзываемой иронией, ― поэтому моё пребывание здесь вызывает интерес исключительно у вас, но, боюсь, праздное любопытство ещё никого не доводило до добра. ― Он развёл руками и вновь сцепил пальцы в замок, выпрямляя спину и вскидывая подбородок. Смотря безразлично и отрешённо, потому что судьба Кровавого Джека, изнасиловавшего с десяток осужденных девочек, волновала его не больше жизни местных подзаборных шлюх. Пожалуй, даже меньше всеми презираемых стригоев, досье одного из которых он столь любезно попросил найти, и столь же любезно терпел подозрительный взгляд старика, медленно закипая внутри. Уголок рта дёрнулся, и Бартоломью скривил губы, холодно взглянув на собеседника, вмиг утратив и уважение, и кротость, и вежливость: ― Бумаги.

Хо-хо. Учёный Бёрнс, вы своими чистыми руками здесь никого не запугаете. Знавали мы таких бюрократических чистюль, в сточной канаве оных купали: ничего вы мне не сделаете. ― С этим Бартоломью спорить не стал, чуть смягчаясь. ― Так что хватит на меня зло зыркать ― ругаться на свою мамку будете.

Старик опять закашлял, а Бёрнс нервно провёл ледяными пальцами по лбу и зябко поёжился, другой рукой запахивая плотнее воротник пальто. Обговоренное время ещё не наступило, и он покорно выжидал, действительно не собираясь ничего делать своими руками. Марать их в грязи ему просто не было резона.       

Южный район, 06:15

Через полчаса южный район встретил его таким же хмурым небом, которое отражалось в стёклах высотных зданий, терявшихся в тяжёлых масляных перинах. В них плутали одинокие дирижабли, один из малочисленных видов транспорта, державших связь между районами и разделёнными морской гладью городами. Те, паря над однотипными современными домами, транслировали текстовую рекламу, побуждая граждан покупать ненужные и бесполезные товары, подсвечивали бесцветное печальное небо неоновыми цветами, придавая им неестественный, сюрреалистический вид. Агитировали против пьянства и курения, предлагая выгодные по цене альтернативы, совершенно безвредные для здоровья. Бартоломью, поёжившись от вездесущей сырости, кочующей от района к району, шмыгнул носом и распахнул пальто, открывая тёмно-бордовую вышивку на воротнике рубашки, в аккуратных стежках которой различался силуэт осьминога, символа государства. Они были у каждого представителя правительственной структуры, отличаясь лишь по цвету и количеству изображённых отдельно щупалец: отдел инновационных разработок был удостоен шести, уступив лишь правоохранительным органам и партийным членам, державшим власть в своих руках. В этом мире не осталось человека, избежавшего участи быть заклеймённым. Позором. Страхом. Завистью или ненавистью. Каждый был равен перед законом и находился под практически неусыпным контролем.

Пункт контроля, соединявший западный и южные районы, встретил Бёрнса улыбчивым и услужливым работников, который одарил его ослепительной улыбкой: день только начинался, и ещё никто не смог испортить приподнятое настроение лишь недавно заступившего на службу юнца. Обычно здесь никто не отличался радушием, одаривая лишь хмурым и тяжёлым взглядом. Пройдя к стойке, Бартоломью вытащил из внутреннего кармана пальто паспорт и аккуратно положил его раскрытым на стойку, отточенным за годы движением придвигая ближе.

Доброе утро, сэр. ― Бёрнс не стал возражать столь спорному заявлению, удосужившись лишь неопределённо кивнуть, пока молодой человек сверял данные, время от времени бросая задумчивые взгляды на алевшую перед его носом вышивку. ― Лесли Грин к вашим услугам. Позвольте узнать, сэр, цель вашего визита в западный район? Трущобы закрыты на карантин в связи со вспыхнувшей эпидемией. ― Обеспокоенность на его лица была столь искренней, что Бартоломью непроизвольно улыбнулся, по-отечески, с толикой умиления смотря на Лесли.

Предписание правительства. ― Бумаги, которые он выудил из кармана, тихо зашелестели в пальцах, распадаясь ворохом разномастных страниц. Он быстро перебрал их, проигнорировав пожелтевший потрёпанный лист, и подал Грину документ с печатью, улыбнувшись с натянутой вежливостью: обычно никто не требовал разъяснений, давно усвоив, что некоторые вопросы бывают излишними и ведущими к нежелательным последствиям. ― Проводим отбор среди потенциальных испытуемых, ― с усмешкой добавил он, принимая обратно бумагу и сгибая тонкую стопку пополам.

Но там же эпидемия…

Это никого не волнует. ― В том числе и беспокойство, до которого Бёрнсу также не было дела. ― Удачного вам дня, мистер Грин. 

Когда он вышел на улицу, утопающую в зелёных деревьях, шумевших под напором разошедшегося ветра, раздался противный и громкий гудок, и Бартоломью вздохнул, направляясь к тёмно-красной машине брата, навязавшегося встретить его. Такого же цвета наверняка была кровь старого, немощного и смертельно больного Джека, спустя минуты пререканий всё же отдавшего необходимое досье в обмен на припасённое обезболивающее. Что было дальше ― Бёрнс не знал. Не желал, поспешив выбраться из душного, пропахшего застарелой пылью здания, в которое с минуты на минуту должны были явиться двое громил, способных заставить смотрителя замолчать навсегда. Ему не нужны были свидетели, и один единственный был спокойно, бесшумно ликвидирован чужими и продажными руками, потому что Бартоломью Бёрнс, учёный третьего корпуса, занятого изучением стригоев, находился на территории промышленного района на законных основаниях.               

[NIC]Bartholomew Burns[/NIC]
[STA]error[/STA]
[AVA]http://savepic.ru/12403972.png[/AVA]
[LZ1]БАРТОЛОМЬЮ БЁРНС, 34 y.o.
profession: учёный;
[/LZ1]
[SGN]http://savepic.ru/12430619.png[/SGN]

+1


Вы здесь » SACRAMENTO » Альтернативная реальность » Цена одного мира, или К чему ведёт невысказанная ненависть