Вверх Вниз
+11°C солнце
Lola
[399-264-515]
Jack
[fuckingirishbastard]
Aaron
[лс]
Oliver
[592-643-649]
Kenny
[eddy_man_utd]
Mary
[690-126-650]
Jax
[416-656-989]
Michael
[tirantofeven]
- Несколько раз она представляла себе это утро накануне Рождества, когда они проснутся...

SACRAMENTO

Информация о пользователе

Привет, Гость! Войдите или зарегистрируйтесь.


Вы здесь » SACRAMENTO » Альтернативная реальность » Княже, ладо мой...


Княже, ладо мой...

Сообщений 1 страница 6 из 6

1

http://s9.uploads.ru/xeUDr.gif

Участники: Sheyena Montanelli, Bruno Covi и Jared Gale.
Место: Киевская Русь
Время: X век, 975-978 гг.
Время суток: меняется
Погодные условия: по сезону
О флештайме: любовь - это война. (с)

Действующие лица:

Ярополк Святославич - с 972 года великий князь киевский
Олег Святославич - с 970 года князь древлянский
Владимир Святославич - с 970 года князь новгородский
Блуд - воевода Ярополка
Варяжко - воевода и друг Ярополка
Добрыня - дядя и воевода Владимира
Ирина - бывшая греческая монахиня
Рогнеда - дочь полоцкого воеводы Рогволода

История в лицах

http://s1.uploads.ru/x0P49.jpg - Владимир
http://s2.uploads.ru/q9Ehz.jpg - Ярополк
http://s6.uploads.ru/MaRqG.jpg - Добрыня
http://sh.uploads.ru/i78ny.jpg - Блуд
http://s2.uploads.ru/PK48X.jpg - Варяжко
http://sg.uploads.ru/cFAts.jpg - Ирина
http://s1.uploads.ru/PSFjd.jpg - Рогнеда

Княже мой, княже,
Шелкова пряжа
До ворот твоих мне дорогой легла.

Враже мой, враже,
Грозна твоя стража,
Что ж от меня-то не уберегла?

(с)

Отредактировано Jared Gale (2017-01-04 21:18:15)

+2

2

[NIC]Ярополк[/NIC][AVA]http://se.uploads.ru/PT4lI.jpg[/AVA]День клонился к закату, когда перед великим посольством новгородским показались сторожевые башни Киева. Город был обнесен глубоким рвом и двойным частоколом из высоких заостренных брёвен, такие же колья понатыканы и на дне рва. Лес отступил от города версты на полторы, все деревья повырублены и пущены в дело, земля выжжена до черноты, ни травинки какой, ни былинки, чтоб враг не мог подобраться к стенам незамеченным. Со сторожевых башен поглядывают дозорные, по стенам расставлены лучники – голыми руками киевлян не возьмешь, на кривой козе не подъедешь, железной рукою правит здесь сын Игорев, князь Святослав, победитель древлян, хазар и болгар. 
Солнце, скатившись по краю небес, зацепилось расплывшимся боком за острые колья, и проплывающие мимо дымные облака вмиг напитались солнечной кровью; так ярко пламенел закат над крышами, что издали казалось, будто город охвачен огнём.
Во главе посольства ехал воевода Багро, служивший Святославу, когда тот княжил в Новгороде. Нынче Святослав сидел в Киеве*, и новгородцы послали к нему, дабы выпросить себе князя. Трое сынов было у князя киевского: Ярополк, Олег и меньшой, Владимир, прижитый им от любимой рабыни матери, ключницы Малуши.
Старшие братья Владимира не любили, они и между собой вечно грызлись, аки псы свирепые. Дрались страшно, мало не до смерти; бывало, катались молча в пыли, пока Святослав на крылечке стрелы обстругивал да поглядывал краем глаза, как сыновья друг дружку мутузят. Мать, княгиня Предслава, только губы молча жевала, не смела супротив мужа голоса подать. Из единого чрева вышли, а не то чтобы спину прикрыть, они и на одном поле-то вместе по нужде не присядут.
Рядом к окошку тянулся младший, Владимир. Росточком пока был невелик, на носки привставал, чтоб до подоконника высокого дотянуться, до того хотелось ему поглядеть на братьев. Кровища его не пугала, с малолетства к тому привычен был. Тумаков ему доставалось не меньше, старшенькие для робичича оплеух не жалели, норовили пнуть как надоедливого щенка, а тот всё лез к ним упорно, под ногами крутился, с рук у них жрал, только бы взяли к себе и с собой.
Сегодня дрались из-за кораблика, который отец смастерил для Ярополка, а Олег стащил потихоньку и зарыл за оградой. Ярополк ходил искать отцов подарок, не нашёл, а воротясь, выволок брата из светлицы и ткнул мордой в землю. Мать, углядев в окно, что творится на улице, метнулась было из горницы, распугав сонных кур, но увидала мужа и попятилась обратно. Святослав вышел на крыльцо – поглядеть на побоище.
Сыновья месились молча, вокруг толпились воины из княжеской дружины, поплевывали под ноги и, смеялись и шумно переговаривались, науськивая княжичей. А те, хоть и ярились пуще прежнего, валялись на земле без сил, в грязи и крови.
- Орлы, - обронил Святослав, сходя с крыльца и опираясь на плечо воеводы Свенельда. – Слышь, Ярополк… а кораблик ты всё же найди, другого не сделаю, коли один ужо потерял.
Сплюнул и пошел к воротам, оттуда к нему бежал, чуть пригнувшись, дозорный. От лесной опушки медленно двигался к Киеву конный отряд. Лошади шли шагов, воины словно давали себя хорошенько рассмотреть, значит, нападать не собирались. Но лучники на стенах уже готовили стрелы, вставали наизготовку, готовясь по сигналу обрушиться на незваных гостей. Возле каждого лежали сложенные грудой камни, стояли бочонки со смолой. Коли что, полетят эти камни вниз, на головы захватчикам, польется на них кипящая смола.
Ворота в город открыты: бабы возвращаются ввечеру из лесу с полными лукошками ягод и грибов – кругом полно малины, земляники душистой, куда ни повернись, наткнешься на съедобный гриб. Они на жарёнку хороши, мужиков от неё за уши не оттащишь. Детишки загоняют скотину в сараи, и со всех сторон жители сползаются в город – поесть, переночевать, чтоб с утра пораньше вернуться к привычным занятиям.
Завидев вооруженных конников, бабы поднимают громкий визг, подхватывают полные лукошки и с корзинками наперевес бегут к воротам, где их поджидают дружинники Святослава. Мычит скотина, хриплый собачий лай разносится над окрестностями, и где-то высоко-высоко начинает тревожно бить барабан.
Но пришлецы не торопятся, и у того, что едет впереди, седовласого старика с изрубленным морщинистым лицом, рука все так же спокойно держит поводья, и конь под ним не всхрапывает испуганно, не прядает тревожно ушами, не закусывает в ярости удила, предчувствуя горячую сечу.
Святослав ждет гостей возле терема – тоже бревенчатого, сделанного на совесть, с узкими бойницами и дверями, окованными железом, узорными наличниками и резными коньками на крышах. Князь стоит, широко расставив крепкие ноги,  широкоплечий, усатый, голова чисто выбрита ножом, только с одной стороны свисает клок тёмных волос. В правом ухе золотая серьга с двумя крупными жемчужинами и карбункулом, одет он просто, как любой из его дружины, разве что во всё белое. Новгородцы сходят с коней, низко кланяются своему бывшему князю, снимают и разворачивают поклажу. Они явились в Киев не с пустыми руками, привезли Святославу богатые дары: здесь и меха, и заморские ткани, посуда из самой Византии, сработанная руками искусников-ромеев, связки стрел и украшения для великой княгини.
Трижды лобызаются князь и новгородский воевода, обнявшись, идут в княжескую светлицу – путь из Новгорода был долог и тяжек для старика, и прежде разговоров Святослав велит накормить гостя, накрыть для его дружины столы.
Никого из княжичей внутрь не пустили, а наутро отец призвал Ярополка и Олега и поведал им, что новгородцы-де явились просить себе князя. Ждал от сыновей ответа, но те молчали и зыркали хмуро, опустив низко головы.
Ярополк льстил себя мыслью сесть после отца в Киеве, Олег не хотел уступать брату. Знал об этом Святослав, и усмехался в усы, предвидя жестокий спор и кровавую сечу меж ними.
- Порешил я отдать новгородцам Владимира, - сказал князь, прихлопнув ладонью по лавке - будто муху прибил. – А ты, Ярополк, собирайся. Царь Борис отрядил послов – мы идём на ромеев.
Услыхав отца, средний, Олег, дернулся, но напоролся на упреждающий взгляд Святослава и застыл, сжав кулаки. Ярополк засиял улыбкой, кинул на брата горделивый взгляд, поклонился родителю. Поход на ромеев был его давней затаённой мечтой, о том же грезил Олег, но отец выбрал его, Ярополка, а робичича, прижитого от бабкиной ключницы, раздававшей милостыню нищим, сошлют в Новгород, подальше с глаз. Не видать ему престола киевского, придется усмирять вздорных новгородцев, которые и дня без споров да драк прожить не могут. Горды больно, свободолюбивы без меры, князей своих не боятся, то и дело норовят смуту учинить. Трудненько придется Владимиру, авось, там же и зарубят его, как наскучит новгородцам под князем ходить.
Олег в Киеве тоже не задержался: отец услал его к древлянам. За смерть Игоря, убитого древлянами, мстила его жена, княгиня Ольга. С матерью в поход отправился и Святослав, ставший после отца киевским князем. Воевода Свенельд подал ему копье, и Святослав, напрягши все силы, бросил его, целя в древлянское войско. По малолетству своему не смог он далеко метнуть тяжелое копье, и оно упало рядом, ударив его коня по ногам. Однако ж, и того было довольно, чтобы воевода сказал: «Князь начал битву, последуем же, дружина, за нашим князем
С той поры древляне присмирели и более не помышляли о том, чтобы воспротивиться воле князя киевского. С отъездом младшего сына великая княгиня совсем сникла. Своими руками собирала мужа и сына в новый поход, а ночами льнула к Святославу, будто сердцем чуяла – не вернётся он. Ярополк горел ратными подвигами, мыслил о будущей славе и делал ножом зарубки на дверной балке, дни считал. А как выступили с дружиной, то и не оглядывался, хоть и знал, что мать смотрит и ждёт, чтобы проститься. Не думал о матери, глаз не сводил с широкой и могучей отцовской спины. Им еще предстояло соединиться с войском болгар, печенегов и венгров и вместе двинуться на Фракию. А по пути русы грабили греческие монастыри, коих в тех землях было невиданно. Ценности  забирали с собой, девиц же, посвятивших себя служению христианскому богу, князь отдавал дружинникам на потеху. Многие монашки после такого умирали, тех же, кто пережил надругательство, увозили с собой и держали при обозах. Мать вот не знала, а то б оттаскала великого князя за длинный чуб.
Когда взяли приступом очередную обитель, отец приказал Ярополку выбрать себе девицу, ибо бился храбро и от смерти не бегал. Вокруг истошно визжали монашки, которых за волосы выволакивали из келий распаленные русы и тут же, на камнях, насиловали. Одурев от увиденного, молодой княжич рыскал по коридорам и монастырским кельям, вынося плечом двери. Четырнадцать вёсен минуло Ярополку, и был он хоть и невысок, зато кряжист, широкоплеч и силу имел богатырскую.
Монашку он обнаружил в чулане – отроковица еще, сама худющая, кости отовсюду выпирают, ни кожи, ни рожи, только глазищи на пол-лица - сверкают, точно смарагды, яркие, бешеные, как у лесной кошки. Сама трясется, с порога видать, челюсть ходуном ходит и руки перед собой выставляет, а руки  там что птичьи лапы, такие тощие, пальцы длинные, скрюченные, словно сейчас в морду вцепится.
Страшна, хуже кикиморы, только краше неё Ярополк еще в жизни не видел. Шагнул в комнату, дверь за собой захлопнул – тут монашка и закричала. Рванулась от него, словно надумала по стенке убежать и в оконце вылезти, да он схватил сзади за волосы, намотал на руку, к себе рванул. Чудом только шею ей не сломал, зато голос пресек. Дышала она громко и сипло, пока шарил горячей рукой по груди, задирал ей платье, а потом вдруг замер, шевельнуться не мог.  Чувствовал, как хватает его за руку, раздирает острыми ногтями, но не отталкивал, не отпускал от себя. Пусть хоть изгложет всего, лишь бы рядом была. Развернул лицом, прижался ртом ко рту, засунул внутрь язык – вцепилась, проклятая, чуть не откусила, еле успел. Хлестнул, не замахиваясь, девку по лицу – голова мотнулась, думал, уж не убил ли, похолодел даже. Нет, живая, дух из неё только вышиб, обмякла в руках, тут бы и брать её тёпленькой, но вместо этого уложил на лавку, покрывало набросил и рядом уселся, охранять от чужих. Моя, билась под черепом шальная жадная мысль, моя добыча, никому не отдам. В Киев заберу, княгиней сделаю, когда заместо отца править стану.
А что станет – в том сомнений быть не могло, Святославу Киев без надобности, он в Переяславце осесть захотел. Не любо, говорит, мне в Киеве, а на Дунае – середина земель моих, туда все богатства и блага стекаются.
Он доверие отца заслужит, побьют они ромеев, и отец ему Киев отдаст. Братья-то уже князьями стали, Олег, поганец, над древлянами стоит, а Владимир у новгородцев распоряжается. Ярополку, как старшему, только в Киеве и сидеть, всею Русью править.
Монашка скоро очнулась, застонала, а как увидала рядом Ярополка, сжалась вся, съежилась под покрывалами своими, только глаза по-прежнему горят, обжигают его, и не отвернуться, не закрыться ему от этого взгляда, корчится под ним, как на раскаленной сковороде, хоть бы лицо ей прикрыть, что ли. Поднял руку, она и зажмурилась, а он что – взял покрывало за вышитый край и потянул наверх бережно, закрыл монашке лицо, еще по голове погладил.
- Ты не бойся, - шепнул, вставая, и поднял лежащий рядом топор. – Я тебя никому тронуть не дам

*

Я знаю, что в это время Ярополк уже княжил в Киеве, а Святослав находился в Переяславце, но сознательно обошёл этот факт.

+6

3

- Блуд! – весело засмеялась девчушка, выскочившая на улицу в помятой, а кое-где и порванной срачице. – Вода не выдержит твоего взгляда, бочка лопнет!
Сидевший по среди двора, крепкий мужчина отозвался на голос Любавы, зычным смехом, ударив себя по коленям медвежьими ладонями, столь огромными, как столь же и волосатыми. То сидел Блуд, воевода Великого князя Святослава. От его смеху пугливо встрепенулись ходившие по двору куры, закудахтав, крылами песок поднявши. А псы, что сыто валялись, словно бревна, в тенечке частокола, тявкнули, будто поняли, с чего это Блуд смеху давится.
- А ты поди сюды, авось тебя не испугается, я так смогу и волосявы свои помыть, - махнул девице рукой, да так сильно, что едва не покатился с камня, на котором сидел.
Девица вертляво покружилась вокруг резного столба крыльца, да скрылась. Воевода усмехнулся, рыкнув опустил свою голову в бочку, покрутив той и фыркая, утираясь поднял свое мокрое лицо к солнышку, подставляя ветру обсушиться. Нынче был он в благом духе, не выспавшись, но в ночном глумлении проведший в объятиях Любавы.
Зыркнув на капище, где давеча окропляли жертвенник кровью быка, воевода задумался.
Блуд Ивещий. Охоч до девиц и выпивки, он был для Святослава другом и советчиком.
В ночь лунную, когда терем спал, у порога орал младенец. Голодный, подумала одна из матушек-нянек боярина Ивещиго Борислава, проснувшаяся рядом с колыбелью младшей боярской дочери. В дверь постучали. Повыскакивали домочадцы, озираясь при тусклом свете лучины, один другого толкая.
- Боярин, как же вы в глухую ночь, один и без люда ходите, - удивленный мужчина, отворил дверь. – Ноги же больные, а вы босые.
- Умолкни, Серый. Агуня, разбуди боярыню, пусть ко мне в опочивальню придет. Да помалкивайте. А этого накормите, оглох я пока донес, и принесите туда, где я буду.
Борислав кряхтя сел на широку кровать, вытянув больные ноги. Как тут же поднесли чан с горячей водой, куда он и опустил мозолистые ступни. В дверь просунулась голова жены Борислава, которая испуганными глазами зыркала по небольшой комнате. Молча кивнул боярин жене, приказывая сесть подле него. Та торопливо прошлепала босыми ногами, ничего не понимая, но молчала, зная суровый нрав своего мужа. Да и остаться ненужной женой не хотелось, молода она еще была, не смотря на родившихся пять дочек. Лучина почти потухла, как дверь отворилась и вошла Агуня с кряхтевшим свертком.
- Подай мне его, - устало проговорил Борислав, взяв младенца на руки. – Мой род продолжить некому. Не судьба видать мне сына народить. Так пусть он станет нам опорой.
- Да что же это, нагуленный тобой робичич будет семя свое разбрасывать да Ивещим зваться?
- Замолчи! Не можешь сыновей рожать, так будешь воспитывать этого. И только попробуй мне отказаться или паробъка мне портить, на капище будешь вверх ногами висеть. Блудом нареку его. Блуд Ивещий. Крепкий сын, здоровый плач. Воеводой будет, пособник князю нашему, Святославу.
Так и осталась история Блуда недосказанная, да где вымысел, да где правда, уже никто и не знает. А был тот младенец рожден от князя Игоря, в охоте загулявшемуся да девицей влюбленный. Вот только девица не выдержала силы сына своего и испустила дух с последним своим криком, оставив мальца сиротой на свете. Но приставленная к ней зырячка, дала весть в княжий дом. Игорь тут же Борислава призвал к себе, и ждали они приезда робичича. А зырячки той уж нет в живых. Как только она сделала свое дело, ее умертвили, чтобы не трепала бабским языком своим по свету белому. И осталась эта тайна в умах двоих мужчин, которые при свете печи, смотрели на возившегося младенца. Один покорялся воле князя, но беря к себе в род княжича, хоть и не родного, другой отдалял сына от себя, но так, что сможет его видеть. Да и княжна Ольга, оставленная в другом тереме, ничего не ведала.
Любил Блуд на кузне работать, смотреть, как рождается меч, как набирался силы от огня, как блестел потом на солнце, не просясь скоренько в ножнах оказаться. Тут его и застали послы новгородские, прибывшие с вестями и подарками. Воевода никогда не присутствовал при советах, считая это дело умных и терпеливых. Сам же последним не обладал вовсе, хотя умом не блестал, хитро подсказывая князю свои мысли, когда оно было нужно. Но давеча Святослав говаривал, что думает новгородцев прижать и поставить над ними одного из сыновей. А кого, не молвил. Тайною до сегодняшнего утра хранил в своих мыслях. Блуд подошел к открытому окну и присел на бревенчатый выступ, жуя хвост вяленой рыбы. Сенные и так вынесут весть из княжих покоев, так чего напрягаться и лезть пред очи князя – любил Блуд в тени оставаться, да в нужное время выбираться на свет, чтобы показаться да совет дать, или мечом рубануть по непокорным и зарвавшимся соседям.
- Владимира отправит на княженье в Новгород, - тихо зашептались голоса в сенях.
Почему-то Блуд не сомневался. Нравился ему младший отпрыск Святослава, хоть и не полной крови его был. Тихий, много видит и молчит. Не то, что Ярополк и Олег, вечно цепляющие друг друга, как молодые петухи. Что толку с оруна? Только крику много. Такие и голову сложат, не заметят. Но все же Олег был ему люб больше. Себя порой видел в нем Блуд. Ведь сам таким рос – буйным, сильным, вот только получив от своего князя пару затычин, что кожей кривой на его руках и спине остались, Блуд стал помалкивать.
Поход на ромеев ждал и сам воевода, заскучавший в постели Любавы и Костямы, которые на утро любили устраивать окрики друг дружки, зло поглядывая на Блуда. А тому и дела не было до девичьей свары. Бабы они на то и бабы, сварятся на дворе по утру, к вечеру по сеням сидят, прядут, да песни поют в два голоса.
Дорога была богата на кровищу и золото. Блуд для матери своей припас пару ожерелий, хоть и не любил ее. Но мать для воеводы была всегда той, кто первым оказывался рядом, когда мальчику было плохо. Деяна, Борислава жена, знала, что в Блуде есть ее счастье, остаться женой боярина на первой кровати, поэтому для робичича делала все, хотя и получала от мужа нагоняи.
- Под зад подушку привяжи и солому таскай за ним. Что уж позориться Ивещим, так грамотею показать. Да куда! – Борислав смеялся, когда Деяна пыталась успеть за сыном, бегала по двору с челядью, а Блуд только и сверкал голыми пятками из-под срачицы, побегая по двору.
С меча стекала на земь кровь, каплями окромляя вытоптанную конями траву, а воевода все искал тех, кто еще не оказал почести Князю, а пытался поднять оружие на Святослава. Блуд не отходил от спины своего старшего «брата» (как Святослав порой себя называл для Ивещиго), стараясь удержать под собой коня, который чуял кипевшую в седоке кровь, готовый рваться вперед.
- Ярополк, вперед едь, там много чего найдешь. Да смотри, все не забирай, - смеясь, Блуд скакал рядом с князем, подзадоривал княжича, видя как того трясет от сечи, как кровь бьет того в голову. – Славно ты Святослав потрудился. Они не скоро очухаются. Пойдем, снедать запасы. Уж больно голоден я нонче.
И погнал коня к воротам, где ходу лишь пешему было из-за нетерпения русов, бросившихся портить монашек, долго не пытавших оттащить девиц, оправляя тут же. Усмехнувшись, Блуд пошел во двор монастыря. Катились по земле яблоки и какие-то чудные плоды, темного неба, грозового цвета. Подняв и потерев о штанину, воевода надкусил, что сок потек по усам да бороде. То слива была. Из дверей с криком выбежала девица, с рыжими волосами, растрепанная и зеленоглаза. Увидев дикого воина, в крови испачканный на нем кожаный доспех, а в руках меч, так и застыла камнем.
- Чего? – Блуд сплюнул косточку, пошел на девицу. Та лишь мотала своей огненной головой и немо таращилась глазищами на воеводу. Красива была. Наливная грудь там и просилась в руку Блуда, рождая в нем зверское желание забрать с собой эту бабу. – Иди сюда, - показал пустые руки, меч вложив в ножны, но, не останавливаясь, шел на девицу. – Если бы вразумел раньше, что у вас тут такие монашки красивые, давно пришел в земли.
Ухватив огненную за волосы, притянул к себе, обнюхивая, водя носом по лицу девицы. Сколько трепета и страху. Перекинув добычу через плечо, Блуд пошел в ближайшую келью. Долгий поход вымотал его. Девица очнулась и давай колотить воеводу по могучей спине, что-то лопоча на своем. Скинув ее на кровать, склонился над девицей, ее же руками касаясь пояса, призывая снять.
- Моей будешь. А не будешь, то оставлю твою голову тут, а тело вброшу воронам на поклевание. Поняла? А коли да, делай то, что показываю.
К вечеру Блуд показался в кругу дружины, ведя огненную за связанные руки.
[NIC]Блуд Ивещий[/NIC][AVA]http://sh.uploads.ru/i78ny.jpg[/AVA]

Отредактировано Bruno Covi (2017-01-09 07:36:58)

+5

4

[NIC]Добрыня[/NIC][AVA]http://s0.uploads.ru/5uFTl.jpg[/AVA]- Терема-то в Царьграде из белого камня сложены, чистым золотом покрыты, а в самом высоком тереме сидит царь-государь ромейный… - шептала ключница Беляна, сучившая нитку при слабом свете лучины. В горнице было темно, весь свет шел от одной лучины, которая то гасла, то снова вспыхивала, разгораясь от человеческого дыхания. В горнице пахло сеном и домашней птицей, густой ядреный запах лез в ноздри, вышибая слёзы из глаз, и маленький робичич украдкой тёр лицо, а после оглядывался, не заметил ли кто. Но ребятня, собравшаяся вокруг Беляны, жадно ловила каждое слово, боясь упустить нить дивного повествования. Никто из бабушкиных девок не умел так рассказывать сказки, как эта Беляна. Великая княгиня поставила её ключницей вместо провинившейся Малуши, которую за грехи сослали в дальнее село. А перед этим призвала к себе сына, князя Святослава, и честила его на чём свет стоит, трепала белой рукой, сверкающими перстнями унизанной, за длинный чуб. Князь перед матушкой во всём повинился, за Малушку просил, но вдова Игоря была непреклонна: тем же днём велела посадить брюхатую девку в телегу да увезти прочь из Киева, чтоб не попадалась на глаза законной жене. Супружница Святослава, княгиня Предслава, столько слёз из-за перемены мужниной пролила, что и смотреть на такое горе не можно.
Брат малушкин единоутробный, Добрыня, как увидел сестру в телеге, сразу лицом почернел. Окромя друг друга никого у них в целом свете не было, сироты оба круглые. Отец сгинул где-то в безвестности, а матери они и вовсе не ведали. С малых лет жили в княжеском тереме, Добрыню князь Святослав в дружину взял, а Малуша матушке его прислуживала, ключи от казны княжеской на поясе держала, милостыню по указке раздавала. После возвращения Ольги из Царьграда наслушалась от неё речей всяких, отреклась от прежней веры и повесила в уголок дощечку с ликом святым. Ему и молилась, поклоны земные клала – бывало, зайдёт Добрыня проведать сестру, а та всё на коленях стоит, в угол молится. Глаза такие светлые, будто и не видят вокруг ничего, губы знай себе шевелятся и слова такие загадочные произносят… Пробовал Добрыня послушать, чего сестра у бога своего выпрашивает, да только не понял ничего. О мире боженьку христианского просит, о спокойствии да любви, а какой тут мир, когда князь молодой в поход против хазар собирается? Со всех сторон Русь Киевскую враги обступают, печенеги из степи лезут, с моря ромеи грозят, болгары головы поднимают, и свои – древляне, бужане, радимичи, так и норовят пырнуть исподтишка, всё ямы соседям копают, авось кто попадется, шею свернет. До мира ли тут, до покоя? Только и успевай поворачиваться, а то затравят – не чужие, так свои, раздерут на куски.
Не остановишь войны молитвою, и от любви она не заслонит. Не уберег Добрыня сестру, проглядел, как напал сокол хищный на горлицу. А когда узнал, поздно уж было локотки-то кусать – не дотянешься.
Великая княгиня дело порешила скоро: девку порченую с глаз долой, пущай в глуши выблядка своего рожает, сына за чуб оттаскала да к жене в светелку отправила – грех замаливать.
Добрыня в Киеве остался, Святослав его за службу верную от рабства освободил и воеводой поставил. А потом из Будятичей весточка пришла: сестра мальчонку родила, нарекла Владимиром. Княгиня как узнала – сердцем дрогнула, велела дитя у матери отнять и в Киев доставить. А ключницу свою так до самой смерти и не простила…
Отдали Владимира мамкам да нянькам, а как подрос малость, приставил к нему Святослав кормильца. Старшие – Ярополк и Олег – давно уж с дружинниками отирались, ума-разума у них набирались, а Владимир еще малец был, а как отроком стал, Добрыня его учить взялся, меч ему выстругал и в руки вложил. Младший княжич смекалистым рос, старших слушал и поперед них в пекло не лез. Олега откуда только вытаскивать не приходилось – горяч дюже, а умишком слабоват, всё горлом брать норовит, с наскоку, нахрапом. Ярополк – тот поумнее, отцу не перечит, на рожон не лезет, зыркает только недобро и помалкивает нехорошо. Чует Добрыня, нахлебаются они еще горюшка с молодыми княжичами, как бы тут Владимира уберечь…
Держал воевода племянника в сторонке от братьев, да только без толку всё: где они, там и он. Нахватает от старших тумаков, что пёс репьев, приползет к вечеру в терем, на лавку уляжется, а у самого всё тело синее. Ничего, отлежится, очухается – глядишь, опять возле старшеньких трётся. Добрыня только головой качает, да ему что? Не слушает его Владимир, хочется ему наравне с братьями быть.
Когда новгородцы в Киев явились, Добрыня с князем был. Разошлись гости, улеглись по лавкам,  Святослав с Добрыней одни остались совет держать.
- Ярополка заместо себя в Киеве посажу, - говорил князь, кромсая ломтями хлеб. – Тошно мне тут.
- Пущай. Олега, стало быть, к новгородцам ушлешь?
Поднял князь бритую голову, и метнулась по потолку длинная неровная тень.
- Горяч, кабы там не остудили.
- Мож, оно бы и стоило? – осторожно вопросил воевода.
Святослав жевал молча. А потом с размаху воткнул нож в лавку, и Добрыня качнулся в сторону, сжал пудовые кулаки.
- Думаешь, умнее от этого станет?
- Я ж так
- И я – так. Владимира новгородцам отдам. С ним поедешь. Молод он еще, коли дров наломает - кому разгребать? На ромеев идти хочу, пировать в Царьграде.
- Добро, - кивнул Добрыня, сожалея, что не может сопровождать Святослава в походе.
Засиделись они в Киеве, мхом поросли, воины, вон, без дела по двору шатаются, не знают, куда приткнуться. С князем Свенельд отправится, за него Добрыня головой поручиться может. Это не Блуд, тот лишь о себе думает, о собственном благе печётся, на серебре ест, от добра всякого сундуки ломятся, всех девок в округе перепортил, ибо жаден и любострастен без меры. Половина ребятишек в Киеве на него похожа, а он знай себе строгает.
Держится Блуд поближе к князю, других воевод от него оттесняет, за то и не любит его дружина, не за воина держит, татем презрительно кличет. Но – ловок и смел, от смерти не хоронится, за чужими спинами в бою не укрывается. Воин искусный и опытный, немало дорог исходил он с князем киевским, воевал и хазар и печенегов.
И всё же неспокойно на сердце у Добрыни, без охоты собирается он в шумный Новгород. Владимир как узнал, что князем станет, обрадовался, ходит важный, грудь колесом, перед братьями хорохорится. Олег со злости зубами скрежещет, рвётся морду робичичу расквасить. Ярополк ходит молчком да тишком, отец его с собой берет.  Того и гляди, сцепятся княжичи, покатятся клубком, водой не разольешь, не затушить эту свару.
Первым из Киева отбыл Владимир. Отец дал ему с собой дружинников, велел не робеть и княжить по чести, помнить заветы предков и чтить богов. Добрыне наказал охранять княжича, живота не жалеть, новгородцам спуску не давать, а коли затеют смуту, держать город крепко.
Олега отправили к древлянам и, прознав об этом, воевода лишь усмехнулся. Ярополку, стало быть, княжить в Киеве, ежели из похода жив-здоров воротится. Его право – и по старшинству, и по уму.
Новгородцы встречали нового князя шумно. Сошлись на площади и глядели, как въезжает в ворота посольство князя киевского.
Богат и славен Новгород, народ в нём бойкий и шумливый. Любят здесь и поговорить, и покричать, и на кулачках сойтись, а договориться меж собою не могут. На княжича смотрят с сомнением, перешептываются, головами качают: молод, мол, отрока неразумного прислал нам князь Святослав.
- Да-а, из люльки токмо выбрался
- Беда, братцы, ох, чует моё сердце, беда
- Что ж это, братцы мои, делается? Разве ж это князь?
- Ты пошто мальца из люльки вытащил, воевода?! Глянь, у него ж ишшо молоко на губах не обсохло! Ты ему титьку мамкину дай, а он с оружьем играется!
Услыхав такие речи, покраснел  от гнева Владимир, схватился за меч и тронул коня, направив в середину толпы. Добрыня ухватил жеребца за поводья, дернул, остановил. Качнул головой, вложил меч Владимира обратно в ножны. Сам выехал вперед, оглядел море людское по головам.
- Новгородцы просили себе князя. Вот он.
- Не такого просили! – зашумели жители. – Хотим другого! Настоящего!
- Кто из вас не желает принять волю князя киевского – выходи вперед!
Люди молчали. Народ переглядывался, подталкивал друг друга локтями, но выйти навстречу киевскому воеводе никто не решался. Тот восседал на огромном чёрном коне – тоже высокий, широкий, с белыми как снег волосами и выбритым гладко лицом. Остальные дружинники были все бородатые, с длинными усами, только у одного или двоих головы были выбриты наголо. Шлем воевода снял и держал в руке, другой же сжимал поводья. Облачен он был в кольчугу с коротким рукавом, на плечах лежал меховой плащ.
- Выходи, выходи, не боись! – заржали дружинники, наезжая конями на горожан; те попятились – кто испуганно, кто хмуро, тревожно поглядывая на киевлян.
- Вот ваш князь, - повторил Добрыня, указав рукой на Владимира.
Новгородцы угрюмо молчали.
- Мы пришли с миром! – вдруг крикнул молодой князь, тоже снимая с головы шлем.
- Не дорос ишшо до войны-то… - раздалось в ответ, и кто-то неуверенно рассмеялся.
- Князь Святослав сказал своё слово, - проговорил Добрыня, обводя тяжёлым взглядом собравшихся людей, и немногие решались поднять глаза на воеводу киевского.
Люди расходились; затишье, стоявшее над городом, было опасным, предгрозовым.

Варяжко спал после сечи. Был он младше Ярополка на пару годков и с малолетства служил княжичу. На ромеев пошли вместе - это был его первый поход. Пока старшие дружинники делили добычу, он натаскал валежника, развёл костер и наварил похлебки для своего княжича. Ярополк куда-то запропастился, а Варяжко стерёг место и еду, огрызаясь на всякого, кто подходил погреться и норовил забрать с собой котелок с похлебкой. Варево было густым, ароматным, и у голодного Варяжко от запаха урчало в пузе, а рот наполнялся слюной. Сторожил он, сторожил да и прикорнул тут же, положив голову на корягу. Один глаз спит, другой бдит, и приход княжича отрок преданный не проспал. Только спросонья не понял, о чём ему толкует Ярополк. А тот вынырнул из темноты, пихнул  в руки тяжёлый куль и прошипел яростно:
- Стереги!
Сказал – и был таков, как сквозь землю провалился. Варяжко глаза протер, куль облапал, а из тряпок рука высунулась и вцепилась ногтями в морду, щеку до крови разодрала. Он от неожиданности на задницу и сел, глазами на кулёк хлопает. Девка покрывало сдернула, глазищами сверкает, рот разевает, а слова с языка нейдут. Чисто рыба, на берег выброшенная. Ну, Варяжко её под жабры и взял, скрутил и связал её же поясом, чтоб не царапалась. К коряге прислонил, сам рядом сел и топор на колени положил.

+4

5

Светлое утро теплом согревало каменные стены монастыря, пробуждая рассветом жителей застенков. В темных кельях, где ни луча, акромя лучин не бывает, зашевелились монашки и девы, отданные в невесты богу, но еще не призванные к алтарю для принятия имени божьего. Братья по вере торопились к служению, неся в корзинах фрукты к первому столу. Жизнь здесь напоминала тихую игру ветра и песка. Взвеется ветерок, покружит над землей и уляжется, как кот у ног, оставляя рисунки на песчаной земле. И вновь тишь, лишь шорох подолов слышно да поступь сандалий по камням и деревянным настилам. Всполошенные птицы, почуяв запах лепешек, что в печах глиняных пеклись, слетелись на вершины крыш, похлопывая крыльями, почирикивая о своем. Тихая жизнь монастыря привлекала не только люд мирской, но набежников, коими славились окрестные земли. Все были жадны до монастырского хозяйства.
Ирина сладко потянулась, но тут же ознаменовала себя крестом, прося у Бога прощение за мирскую блажь радости новому дню, стянула с себя тонкую ткань. Ее русые волосы благородными локонами скатились на плечи, обрамляя худощавое лицо девушки. Пальцы, словно тонкие ветви молодого деревца, быстро уложили под гиматий девичью красоту, покрыв голову тонкой тканью темного одеяния. Вокруг заскрипели и застучали открываемые на кованных петлях дверцы других келий, по узкому коридору, перешептываясь, к свету потянулись сестры. Немедля, Ирина, выйдя, смешалась с девушками, сложив руки на животе, пряча ладони под гиматием.
Дочь богатого человека, которой отец не нашел ничего лучше, как отдать ее во служение Богу, даря чистую душу во искупление своих грехов. Еще шестилетней девочкой, Ирина попала во двор монастыря, в котором вот уже девятую зиму, живет, став монашкой. За нее был дан хороший откуп церкви, что стало помощью монахам в строительстве божьего дома. С тех пор родителя не видела, о матушке лишь воспоминания таились в ее голове, и то время безжалостно отрывало их, как листья с деревца, оставляя разум молодой послушницы чистым и безгреховным, чтобы могла она стать светлой и не имела помыслов для дум об иной жизни. От родительского благословения у нее осталось лишь красивое кольцо, которое висело на ее запястье, связанное бичевкой. Иногда, Ирина ночами надевала его на тонкий палец и пыталась в лунном свете разглядеть красоту камня, который был обрамлен золотом. Но спустя года, девушка вовсе забыла лик родителей, сестер и братьев, среди которых она была последней. Плодовит был Аристофан греческий на потомство, да вот только не смог всех многочисленных дочерей выдать замуж, дать за каждую хорошее приданное, что расстался с младшей. Было в нем сожаление? Вероятно да, раз отец простоял на коленях пред ликом святым в молитве, прося защитить дитя. Но более никаких деяний за дочь он не совершал, полностью оставив ребенка на попечение монашеского братства.
Взяв молитвенник с полочки у святого образа, Ирина упала на колени, шепча молитвы. Кожаный переплет став гладким от каждочасного прикосновения пальцев, скользил в девичьих руках, потных от волнений, которые всегда посещали сердце послушницы во время служений. Рядом безмолвно шевеля губами, читали гранесловие, Катерина и Апполина, подобранные младенцами в разных уголках земли родной, привезенные в корзинах в стены монастыря и не захотевшие покидать обитель, страшась жестокости мирского порядка.
Весть о приближавшихся набежниках пришла слишком поздно, чтобы смогли уйти в близ лежавшие горы жители монастыря, оставив на разграбление дом свой, чтобы потом вернуться и вновь воздвигнуть в величие его. Ирина не могла сдвинуться с места, прикованная в страхе к лицу Господа, будто коленками к полу приросла, слышала, как вокруг в панике с ором бросились девицы в рассыпную, пытаясь найти себе убежище. Кто-то ее толкнул в плечо, что девица упала навзничь, роняя из рук Писание, которое скатилось с потных подушечек пальцев и упало в ложбинку меж камней. Страницы раскрылись, и Ирина судорожно поползла к священной книге, дрожа всем телом. Открылась ей молитва пешего, просящего легкого пути. Никак знамение? подумалось девице. Но пока не закончила стиха, не поднялась на ноги, не бросилась в спасительную или наоборот губительную толщу стен своей кельи.
Так ли долго она пребывала в своих мыслях или кони у набежчиков Вельзевелем дареные, но выбегая из дверей храма, Ирина видела, как по насыпи несутся вверх взмыленные лошади, как горячо подгоняют их всадники, заставляя храпеть и бить копытами уставшую землю. Прикрыв лицо гиматием, девушка стеночкой, дверцей, двориком, скрылась в чулане, дальнем от врат, затаившись среди мешков
Дверь распахнулась резко, скрипом проползая по телу Ирины, которая вскрикнула в испуге, выдавая себя. Заслышав рык и малознакомую речь, поднялась. Перед ней стоял паробък, да вот одеяние на нем было дорогое, статно прикрывая плечи и тяжело вздымающуюся грудь. Девушка замотала головой, пытаясь отойти назад, но лишь спотыкалась о кули с запасами, норовя свалиться средь них, становясь легкой добычей этому варвару с севера. Едва тяжело захлопнулась дверь за спиной набежчика, как ринулась Ирина на обидчика, норовя исцарапать всего, изуродовать. Ведь понимала, что ей не станет пощады от руки вражеской, что только честь забывшего ей не пересилить, девицей быть значит слабой слыть. Сильная рука сжала ее волосы, да так, что слезы скатились от боли по ее чумазому от пыли лицу. Ирина потянулась вверх, по велению его руки, но сама ногтями вцепилась в его кожу, которая казалась ей панцирем, дубленой и жесткой.
- Пусти, - зашептала она на греческом, - Христом Богом молю.
Но ее слова лишь шипением вырывались из скованной глотки. Дрожала девица под наглой рукой, что шарила по ее телу, а глаза не отрывались от лица захватчика. Словно заговоренная смотрела на воина, шепча слова прощальные жизни своей. Но жаркие губы заставили ее замолчать, цепляясь в зверином поцелуе, что Ирина сжала зубы да почувствовала, как хлынула кровь в ее рот, наполняя слюной железной, а из уголка рта стекала красная струйка. Она пошатнулась от удара сильной руки княжича, и вовсе потерялась в этом миру, уползая в темноту тихую, телом лишь оставаясь в руках захватчика.
Ее словно вытолкали прочь, будто там она мешала, что Ирина очнулась с тихим стоном. Ее нога уперлась во что-то мягкое. Если бы не двоячие в глазах, монашка уже вскочила бы и вновь набросилась на набежчика. Но слабость привязывала ее к скамье, оставалось лишь зрети на сидевшего рядом отрока.
Перекинутая через плечо, Ирину вынесли из стен монастыря, и кладут на кого-то, что она съежилась. Если ушел тот, кто нашел ее, то есть у нее мгновение сбежать, коль места ею в детстве облазанные были. Но едва ее опять бесстыдно стали руками шлепать, как тут же, не глядя, девица кошкой вцепилась в морду напасти своей. Но видать этот набежчик не имеет своего слова, раз отпрянул и ничего ей не сделал. Девушка воззрилась на него, откинув с головы материю, в которую ее запутал другой паробък. От страха, что за такое содеянное, ей выдадут плетей на голу спину столько, что душа девицы просто улетит из истерзанного тела. Но враждебник лишь привязал ее тело поясом, отирая лицо от крови, шипя и ругаясь.
Вдали послышался плач Апполины, которую тащил за волосы грязный набежчик. Бросили девиц рядом.
- Ирина, - дрожащими руками девица прижалась к скрученной монашке, прячась на груди той. – Умереть хочу. Не могу я позора пережить.
- Глупая, - шептала Ирина, щекой водя по макушке своей сестры, едва сдерживая рвущийся из груди рыдания, - потерпи, или ослабь на мне пояс. Я топор возьму. Попробуй. Только аккуратно.
- Да где тебе совладать с этим железом? – шептала Апполония в ответ, но руками шарила по Ирине в поисках узлов.
Вера сил придаст. Ты только освободи мне руки. А там Господь поможет.
Поодаль сидели вражники, не смотрели на двух перепуганных девиц, смеясь и вкушая хлеб с сыром. Ирина вытащила руки и, сбросив с себя девицу, в раз оказалась у оставленного топора. Перехватив его за рукоять, другой рукой помогла под удивлённые взгляды мужчин, подняться Апполонии. Девушка прижалась к спине сестры, читала молитву помощи. Ирина же, будто сила топора перетекала в нее, набиралась смелости раскроить череп первому, кто посмеет подойти к ним.
- И кто такой забывчивый? – из темноты вышел высокий воин, перекидывая в руках меч, посмеиваясь. – Не иголка чай, не уколешься, а полноги снесешь. Ну, опускай топор, - сделал шаг в сторону трясущихся монашек, как Ирина замахнувшись топором, сделала им полукруг пред собой, показывая, что шутить она не станет и просто так уже не дастся.

[NIC]Ирина[/NIC]
[AVA]http://sg.uploads.ru/cFAts.jpg[/AVA]

Отредактировано Sheyena Montanelli (Вчера 20:58:44)

+3

6

[NIC]Варяжко[/NIC][AVA]http://sg.uploads.ru/RyM4l.jpg[/AVA]Девка-то оказалась с норовом, огонь, а не девка. Так-то она, конечно, кошка драная, и дерётся нечестно, морду всю искровянила, и не поймешь, чего там из носа течёт: то ли сопля убежала, то ли кровь хлещет. Засопел Варяжко обиженно, надулся, как та мышь на крупу, нос расквашенный утирает и косится на монашенку зло. Ярополк-то умён, сам удрапал во тьму кромешную, а Варяжке чего ж теперь, разорваться? И за харчами гляди, чтоб не унесли, голодных да проворных вона сколько, только успевай ложкой по рукам щелкать, и бабу не упусти, тоже, видать, добыча ценная. Приглянулась, знать, гречанка Ярополку, раз с собой приволок и отрока верного над ней сторожем поставил. А как тут уследишь, когда похлебку вот-вот утащат и надо котелок отстоять, а то чем же кормить княжича?! Варяжко и кинулся на обидчика, аки пёс дворовый, оскалился, зарычал, даром, что из себя мелковат и силушкой похвалиться не может, зато ловок и за княжича своего хоть кому в грызло вцепится. Ну и… вцепился, да по роже-то и схлопотал. Поломали его старшие воины знатно, охолонили малость и в сторонке положили, чтобы, значит, под ногами не путался.
За ужин горячий воюя, проглядел Варяжко монашенку, высвободилась, язви её мать, беснячая девка, да хуже того, оружье схватила! Он, как только увидал, что монашенка эта обморочная  в топор вцепилась, так у него сердце в пятки и ухнуло. Оружье-то ему Ярополк перед походом вручил, когда он курей по двору гонял. Держи, говорит, Варяжко, будем вместе ромеев воевать. Так Варяжко от радости чутка штаны не обмочил, а теперь девка какая-то топор ухватила, над головой занесла – как еще на ногах держится, качает её, как былинку,  ручонки-то, чай, слабые, чего они только в обители этой делали? Цветочки-лепесточки, поди, собирали да на зиму сушили, по ягоды да по грибы хаживали, коровёнок за титьки дергали да богу молились? Про ихнего бога Варяжко слыхал краем уха, старая княгиня сказывала, что ромеи лики святые на досках малюют и масло вонючее перед ними  жгут.
- Жертвуют, стало быть? – спросил отрок, робея.
Княгиня оборотила к нему лицо – тёмное, жёсткое, будто из камня вырезанное, сдвинула сурово брови, ожгла взглядом пристальным и вполголоса молвила:
- Ихний Бог другой, он крови не требует. Христос пришёл с миром.
Про мир вдова Игорева частенько детишкам да прислужницам своим толковала, а только князь Святослав её мало слушал. До мира ли тут, до любви, когда печенеги из степи набегают, всё норовят Киев с наскоку взять? Налетят с гиканьем, с визгом, стариков да баб напужают, а как до ворот дойдут, то потопчутся, поорут, нагайками коней исхлестают, да и назад поворачивают. Киевляне к осаде привычные: ворота скоро затворят, а гостей незваных смолой кипящей попотчуют.
- Положь топор, дура… - захрипел Варяжко, скакнул было, как заяц, да больно сильно рёбра помяли, в груди теснит, что и не вздохнуть толком.
А пока отдышался, до костра дополз, монашенку уже и в круг взяли. Воины ложки побросали, девку глазами обшаривают, ржут похабно да локтями друг друга подталкивают.
Один ей уж зубы заговаривает, мечом поигрывает, а гречанка хоть и слушает, но топор из рук не выпускает, только глазами округ себя стрижёт: кто первый дёрнется, тому полбашки и снесет дурная девка. И другая за ней прячется, голову в плечи втягивает, бормочет что-то, поди, богу молится. Никак помирать собралась…
Набрал Варяжко в грудь воздуха, рванул с места - глядь, а со спины к ней, ступая неслышно, сам великий князь подошел. Никто и бровью не повел, точно невидимый он. Монашенка топором замахнулась, а опустить уже не смогла – перехватил его Святослав прямо в воздухе, вырвал из рук да в корягу воткнул.
Та, что помладше, сразу вой подняла, её Святослав встряхнул как кутенка и отшвырнул в сторонку, а к другой и приблизиться не успел – будто из-под земли вырос между ними Ярополк. Монашенку за спину сунул, телом, значит, прикрыл, и на отца родного  с топором  полез. Дружина и ахнула. У Святослава желваки на лице заиграли, того и гляди, пригнёт сына к земле, вобьет кулаками пудовыми по самую грудь. А Ярополку ништо; упёрся малой, с места не сдвинешь.
Хмыкнул великий князь, сплюнул в пыль, как раз сыну старшему на сапог.
- Из-за бабы?
Отодвинул княжича, тот и глазом моргнуть не успел, взял монашенку за грудки, в лицо заглянул.
- И добро бы баба была, а то ж… пигалица…
- Ты… не трожь её.
- Ну! -  зыркнул на сына, но девицу все-таки отпустил.
Обмерла она, свалилась, точно куль с мукой, подломились ноженьки. Ярополк, молодец, не шелохнулся, взгляд тяжёлый родительский стойко выдержал, но и топора не опустил.
- Мало взять, сумей еще удержать. Твоя будет, и чтоб не трогал никто. Моё слово, - припечатал отец и шагнул в темноту. Исчез, как и не было.
Воины разбрелись кто куда, а Ярополк всё глядел на то место, где прежде стоял Святослав. Варяжко бочком подобрался к княжичу, перхнул тихонько, но тот и головы не повернул. Вырвал железо из коряги, другое на плечо закинул и молвил негромко:
- Бери обеих и за мной шагай.
Вражину костлявую, что топором махала, Варяжко быстро скрутил, а вторую ему поискать пришлось: девка она не слишком приметная, а ночью так и вообще не разглядишь, кто там в темноте притаился, человек или нечисть какая.
Обеих за волосы до костра дотащил и наземь бросил, за хворостом сбегал, чтоб жарче горело. Похлебку всю пожрали, но краюшку серого хлеба Варяжко припас. Развернул тряпицу, обдул сор и вручил торжественно княжичу. Тот разломил ломоть, часть отроку отдал, а другую напополам разделил и кинул пленницам на подол.
Варяжко так и обомлел, чуть хлебом не подавился. Насупился и сунул надкусанный кусок Ярополку в руки, а сам к огню подсел, колени руками обхватил и голову на них положил. Хоть и голодно, зато тепло, а уж завтра он чего-нибудь да раздобудет…

+3


Вы здесь » SACRAMENTO » Альтернативная реальность » Княже, ладо мой...