Jack
[fuckingirishbastard]
Aaron
[лс]
Lola
[399-264-515]
Oliver
[592-643-649]
Kenny
[eddy_man_utd]
Mary
[лс]
Claire
[panteleimon-]
Ray
[603336296]
внешностивакансиихочу к вамfaqправилавктелеграмбаннеры
погода в сакраменто: 40°C
Ей нравилось чужое внимание. Восхищенные взгляды мужчин, отмечающих красивую, женственную фигуру или смотрящих ей прямо в глаза; завистливые - женщин, оценивающие - фотографов и агентов, которые...Читать дальше
RPG TOPForum-top.ru
Вверх Вниз

SACRAMENTO

Информация о пользователе

Привет, Гость! Войдите или зарегистрируйтесь.


Вы здесь » SACRAMENTO » Заброшенные эпизоды » I can't seem to agree


I can't seem to agree

Сообщений 1 страница 8 из 8

1

♫Bring Me The Horizon - Doomed♫

https://33.media.tumblr.com/24ab081d180a35b2b8b352c24da8e33a/tumblr_msjrl9c2ER1qzxeqqo1_250.gif

Deny you so bad
Just wait and see
I don't owe you anything
And you don't own me

http://31.media.tumblr.com/dbbbd70063fa2e56859c4fdf8406d6e7/tumblr_n9hxfn9flL1spiuxqo5_r1_250.gif

http://68.media.tumblr.com/3aebf9b1354c4f5146c27b163b3720ae/tumblr_inline_mhtlo1Q6471qz4rgp.gif

Every day is the same
Driving me insane
Just take one step back
I'm getting my life on track

http://37.media.tumblr.com/85791318ff95fd5e9a7b341ec035e176/tumblr_n5u9r9AJax1rbkwpbo2_250.gif

[NIC]Warren Foss[/NIC]
[STA]I'm not here to compromise or apologize[/STA]
[AVA]http://funkyimg.com/i/2o2Xw.jpg[/AVA]
[SGN]Some devil is stuck inside of me
I cannot set it free
I wish, I wish I was dead
[/SGN]
[LZ1]Уоррен Фосс, 19 y.o.
my life: is a fucking shit
[/LZ1]

Отредактировано Shane MacNamara (2017-02-02 18:25:16)

+1

2

Лучи бледного солнца раздражали слизистую своим ярким светом, обесцвечивающим всё вокруг — приходилось щуриться и прикладывать ладонь "козырьком" ко лбу, чтобы различить едва заметные тени на асфальте или лица незнакомцев, среди которых не встречались именно те черты, что подразумевали нездоровую реакцию организма: учащённый пульс, сбитое дыхание, расширенные зрачки, насколько это может предположить безоблачная погода, пересохшие губы, и без того пребывающие в подобном состоянии, и подрагивающие ладони. Но пока не случилось подобной встречи, Уоррен сидел на краю ещё прохладного бордюра, скрытого в тени утра, и приканчивал уже пятую сигарету, раздражая горло и вводя себя в ещё более сонное состояние, чем могли бы предполагать глубокие круги под глазами и залёгшие будто в саму кожу синяки. Он не любил ждать и курить. Но от нечего делать приходилось коротать время любым способом, а самым доступным сейчас было — убивать свои лёгкие.

За спиной прошелестела открываемая дверь, в отличие от места, где Фосс рос, здесь петли были смазаны качественно и не требовали замены. Парень кинул наполовину сожжённую сигарету между прутьев канализационной решётки. Нет, это не было иррациональным страхом оказаться застуканным за порчей здоровья или привычным ожиданием наказания за непослушание — у него появился повод прекратить бесцельно поглощать воздух вместе с никотином, вызывающим слабые позывы тошноты. Уоррен непроизвольно выпрямился, хотя всю жизнь, даже будучи мальчишкой и бегая наперегонки, сутулился, будто под грузом собственной жизни.

Год. Он потратил целый год, чтобы вообще найти малейшие зацепки. Ему прочили неудачу или баснословные затраты, но никто не упоминал о колоссальном количестве времени, которое придётся расходовать попусту, выходя на ложные следы или безрезультатные догадки. Газетные вырезки, публикации, заметки, аннотации, объявления и некрологи — этот минимум он шерстил в интернете за библиотечным компьютером, читал дома при свете слишком тусклой лампы, листал вырезки в транспорте. С общего ракурса в общем-то было чем гордиться, но по результату на руках был минимум.

Не было никакой уверенности, что он дождался, но он знал, что сейчас слышит стук каблуков по тротуару именно того человека, которого столько искал. Парень медленно поднялся, разминая затёкшие конечности, развернулся и пристально проследил за женщиной, удалявшейся от него. Не ошибся. За последние две с половиной недели он слишком долго следил за ней, чтобы обознаться теперь.

Ладони скользнули внутрь джинсовых карманов, плечи привычно потянуло вниз к земле, едва шаркая левой ногой, Фосс довольно быстро поравнялся с ранней беглянкой и сбросил темп, продолжая идти с ней в ногу, но соблюдая дистанцию между их плечами в три метра.

— Я думал, для шлюхи такого уровня в тебе должно быть что-то особенное, — не смотря в её сторону, он продолжал подволакивать ногу и сосредотачивать взгляд ровно перед собой. — Но ты слишком обычная, — Уоррен резко остановился и развернулся к женщине, пристально изучая её глаза. Теперь он казался ещё более уставшим — сощуренные глаза, плотно сомкнутые сухие губы и неприлично бледная кожа для обитателя штата Калифорния.

[NIC]Warren Foss[/NIC]
[STA]I'm not here to compromise or apologize[/STA]
[AVA]http://funkyimg.com/i/2o2Xw.jpg[/AVA]
[SGN]Some devil is stuck inside of me
I cannot set it free
I wish, I wish I was dead
[/SGN]
[LZ1]Уоррен Фосс, 19 y.o.
my life: is a fucking shit
[/LZ1]

+1

3

[NIC]Elaine Hughes[/NIC][AVA]http://funkyimg.com/i/2kX8Q.png[/AVA][SGN]- - -[/SGN][LZ1]ЭЛЕЙН ХЬЮЗ, 47 y.o.
profession: владелица сети бутиков нижнего белья
[/LZ1]

Другой город, другой штат, другой местный акцент и даже другая фамилия. С последним всё обстояло немного проще — на этот раз она была настоящая. Она и сама Элейн. Она осталась одна, от неё отреклись, отреклась и она. Как в песне, «предана, мне и мною предана». Только не так драматично, если честно — вообще без драматизма. Всё чересчур реалистично, чтобы быть настоящим, протекающим день за днём, вяло, но стабильно.  С каких пор стабильность была ей по душе — вопрос, однозначно риторический. Всё та же элитная шлюха в душе, на деле занималась нижним бельём, иногда будучи гостем на неделях высокой модой. Один парень, будучи практически голым в одной с ней спальне, спросил, как она поняла, что это — её призвание? Тогда Элейн первым делом подумала про эскорт-агентство и лишь после сухой усмешки и пояснения поняла, что вопрос был относительно единственного на тот момент бутика. Ответила бы сейчас Хьюз утвердительно?

Уморительно. Глупо, наивно и уморительно одновременно заблуждение, что у человека есть призвание. У каждого, среднестатистического, на какого бы ни ткнул пальцем, на ком бы ни зацепился взгляд. Элейн было комфортно в своём медленном, местами тёплом, местами холодном водном пути с редко попадающимися притупленными течением камнями. От самого тяжёлого жизненного груза она избавилась около восемнадцати лет назад. Или девятнадцати? Говорят, что даже бросившие своих детей матери помнят день их рождения. Ведь это что-то особенное, уникальное в своём роде, очень ценное. Говорят те, у кого либо не было и не будет в жизни ничего головокружительного [помимо состояния организма, когда твой ребёнок душераздирающе орёт всю ночь напролёт, заблёвывает плохо переваренной пищей свеже стиранную одежду, а потом ворует твои деньги — на тёлку, дозу лёгкого наркотика или свои потребительские, ничтожные нужды], либо отдельный пласт людей, призвание которых действительно заключается в поддержании тепла семейного очага и размножении подобно домашнему скоту.

Элейн не дала имени своему сыну, о существовании которого не подразумевал ни его родной отец, ни кто-либо из родни самой Хьюз, на тот момент Рэтчед, женой выходца из Ирландии и бывшего наркомана. Бывшими не бывают, как и прошлое рано или поздно тебя догоняет. Carma is a bitch, причём сука редкостная. Она не только догонит, но повалит на землю, изуродует твоё лицо, подтащит вялое тело к зеркалу и, широко растягивая забитый гнилыми зубами рот в улыбке, тычет в собственное дерьмо. Она не хотела ребёнка, не хотела никогда, имея перед собой весьма красноречивый пример в лице матери. Сделать аборт было равносильным самоубийству, это подтвердил ни один квалифицированный доктор. Что ей оставалось? Будь её воля, она бы убила в себе плод, в котором ещё не начало биться сердце. Ошибка. Которую она более не допустила — и отдала не получившего толком любовь и тепло матери недоношенного и хилого ребёнка в приют. Элейн сделала себе лучший подарок — беззаветную жизнь вне Калифорнии, в которую она вернулась лишь пару месяцев назад, удалить бизнес в головном офисе.

§

Дискомфорт. Знакомое всем и каждому чувство. Неприятный холодок, кислый привкус во рту, мелкие мурашки вдоль позвоночника. Элейн хочется обернуться, но она списывает физическое неудобство на обувь — высокая шпилька, отёкшие ноги, неприятная тяжесть в животе. До климакса ей далеко, не та генетическая предрасположенность, но это паранойя. Хьюз не хочет стареть так скоро, она хочет сохранить лицо, хотя бы в физическом смысле этого слова. Поэтому женщина сбавляет темп лишь на несколько секунд, поправляя кожаную лямку сумки на левом плече, и идёт дальше вдоль по мостовой. Закуривает, попутно отмечая про себя немноголюдность в столь раннее для выходного дня время.

Голос. Мужской, по правую руку, дистанционно, но достаточно, чтобы понять единственного адресата. Сигаретный дым идёт не в то горло, но женщина, скривив рот, глотает горькую дозу никотина, не кашляя. Она поворачивает голову, смотрит на молодого человека с прищуром. Он не кажется ей знакомым — ни бывший клиент [слишком молод], ни сын подруг [слишком бледен, не выглядит здоровым и богатым], ни клиент бутика [похож на гея больше, чем на ценителя прекрасного белья на женственном теле].
Поднятая тема перевешивает чашу весов в сторону её прошлого. И пока Элейн не представляет, насколько её предположение точно бьёт по болевым точкам. Чужим.

Обиженный нехваткой внимания мальчик? Я трахнула твоего папу и разрушила идеальную семью? — усмехнувшись, Хьюз видит — мальчик не опасен, и такие ситуации уже бывали, не раз. Он хил, бледен, такого стоит проигнорировать. Однако его тон чем-то вынуждает вступить в диалог. — Какая жалость, — парень останавливается, с вызовом смотрит ей в лицо. Останавливается и Элейн, поднося в третий раз фильтр сигареты к алому рту, обрамлённому мелкими морщинами, едва различимыми после свежей порции уколов. — Обычная? — подобное "оскорбление" веселит женщину — она улыбается, оголяя белоснежные, неестественные зубы. — Это должно было меня обидеть?

Отредактировано Alfie Graves (2017-06-26 15:46:48)

+1

4

Дети (никогда среди этих сгустков болтовни, шума, топота по скрипучей лестнице, криков, громких песен, воинственного клича во дворе или дальнем коридоре, раздражающих песен, воющего плача по ночам и нытья в тихий час у Уоррена не было друзей) любили сочинять небылицы о своих родителях. Особенно о матерях. Будто в свои несколько дней или месяцев рождения они способны были воспринимать мир и происходящее в нём, тем более помнить. Доказательств им было недостаточно, аргументированные факты не считались правдивыми, им всем до какого-то ужасного мазохизма нравилось себя обманывать. Раз в месяц кто-нибудь обязательно начинал рассказывать о том, каким мыло или парфюмом пахло от матери, какими нежными были её руки, как бережно она гладила по голове или называла по имени. В подобные моменты проще было уйти, чем дослушать до конца эту безнадёжную ложь. Периодически даже начинало подташнивать, словно приторную сахарную вату в жидком состоянии залили одновременно и в рот, и в нос — давишься, отхаркиваешься, полощешь водой из-под крана, но привкус всё равно остаётся в пищеводе и на нёбе.

Уоррен не помнил ни мать, ни голосов, ни прикосновений, ни первых лет жизни, у него и имени-то не было, его назвали, как какого-то пса из книги, а фамилию присвоили первую найденную в архивных документах. Всё, что дала родившая его женщина — жизнь, если это можно таковым назвать, об остальном она не заботилась. В очередной раз, уже, наверное, пятый за два месяца, мальчишкой он лежал в лазарете, ставшем ему личной комнатой больше, чем та, в которой жил. Большую часть своей жизни в приюте Фосс проводил именно в стенах больничного отделения под присмотром одной из учительниц, медсестры или врача, бесконечно его осматривающего, ощупывающего, берущего анализы, кровь, измеряющего температуру и вечно пишущего длиннющие диагнозы. Лучше всего было лежать в тишине после обеда, когда другие дети затыкались и разморенные солнцем дремали в прохладных комнатах, а почти весь персонал охлаждался в учительской с единственным работающим исправно кондиционером и лимонадом. Можно было молча наблюдать за ветками деревьев, шелестящих листьями на слабом ветру, за скачущими птицами, лениво ползущими облаками по белёсому от яркого солнца небу. А ещё можно было красть таблетки и глотать их горстями или тонкой иглой прокалывать проступающие на бледной коже тонкие вьющиеся змеи вен, или пытаться задушить самого себя подушкой. Нет, он слыл странным в приюте, но никто над ним не издевался, не доводил до истерик, чем обычно он любил заниматься по отношению к другим. Ему просто не нравилось жить, не нравилось жить так — не по-настоящему, с выдуманным именем и с заранее прописанным по шагам, не его, существованием.

Он хотел умереть и больше не слушать глупые россказни о том, как они вырастут и станут счастливыми, найдут родителей и смогут их простить. За то, что бросили.

Уоррен ненавидел мать и не собирался её прощать. За то, что она его родила.

— Частая практика? — с болезненным ощущением верхняя губа отлипла от нижней, оставив крошечное алое пятно с оторванной сухостью кожей, немного сочащееся кровью, тут же исчезающей за рядом зубов, сомкнувшихся на плоти. — Как минимум, в одном ты права: тебя трахнули. Или ты кого-то, — он пожал плечами, но так незаметно и символично, что это больше смахивало на нервный тик. Впервые можно смотреть в лицо матери и совершенно не ощущать радости встречи, не жаждать её прикосновений, а пристально изучать и создавать полноценный образ той, кого ненавидишь.

— Нет, конечно, — парень хмыкает, толкая руки ещё глубже в карманы. — Ты могла просто меня убить.

Он щурится ещё сильнее и не сводит взгляда с её глаз.

[NIC]Warren Foss[/NIC]
[STA]I'm not here to compromise or apologize[/STA]
[AVA]http://funkyimg.com/i/2o2Xw.jpg[/AVA]
[SGN]Some devil is stuck inside of me
I cannot set it free
I wish, I wish I was dead
[/SGN]
[LZ1]Уоррен Фосс, 19 y.o.
my life: is a fucking shit
[/LZ1]

+1

5

[NIC]Elaine Hughes[/NIC][AVA]http://funkyimg.com/i/2kX8Q.png[/AVA][SGN]- - -[/SGN][LZ1]ЭЛЕЙН ХЬЮЗ, 47 y.o.
profession: владелица сети бутиков нижнего белья
[/LZ1]

Не строй из себя жертву.

Не простая, наспех составленная формулировка — обезличенная, надуманная, сотканная из пустоты и невесомых нитей. А жизненное кредо, установка, подобная нанесённым на кожу чернилам. Не навсегда, но надолго. Не красиво, но прочно. Не слова, но позыв к действию. К войне, к позиционированию самого себя, к ведению борьбы день за днём, от заката до рассвета, с первым вздохом и последним выдохом. Говорить это самому себе, обращаться с этим к другим. Требовать, брызжа слюной, со сталью в голосе, неприкосновенностью и безразличием к ответной реакции.
Это действительно кредо.
И в него никак не вписывался ребёнок.
Я знала, что это мальчик. Я чувствовала это, первый раз — после непроизвольного и конфузного приступа рвоты. Кислота вперемешку с измельчённой и частично непереваренной едой, что полилась на чистый пол моей белоснежной квартиры, была предвестником страшных, нежеланных перемен. Вариантов могло быть несколько: неграмотное сочетание продуктов, поздний ужин, нервное истощение, просроченная еда. Но я знала, что это гораздо хуже пищевого отравления. Не отсиживалась дома, не забилась под плед, не лила слёзы и не душила себя истерикой в пределах просторной ванной комнаты. Спокойным шагом, уверенная в том, что неисправимых ситуаций не бывает, я записалась на приём к врачу и вела себя, как и всегда — как ведёт себя Элейн Рэтчед, если возникает какая-то проблема, крупномасштабная или, наоборот, бытовая, и вклинивается в размеренный образ жизни. Однако. Я не поверила в то, что нельзя делать аборт. И записалась к другому доктору, обвинив первого в профессиональной некомпетентности. Затем был третий, после которого на меня накатило волной паники, сравнимой со столкновением лицом к лицу к единственной масштабной фобией, способной загнать тебя в угол и довести до нервного истощения.

Не строй из себя жертву.

Я не знала в тот момент многих вещей, не имела даже малейшего представления относительно роли матери, родителя, устройства семейного очага и прочих «тёплых» тем, с которыми рано или поздно сталкиваются все. Даже такое существо, как моя мать, умудрилась вырастить меня с братом, пускай и внебрачный ребёнок остался без её любви и заботы. Звучит смешно и режет слух, но всё же. Что я знала, так это две простые истины, которые были путеводными маяками: имя отца ребёнка и приют. Свет этих маяков выводил меня из бездонной пучины, кишащей уродливыми монстрами с несколькими рядами острых зубов. Он же вёл к скалам судьбу моего ребёнка, чей корабль было суждено если не потопить, то ощутимо изуродовать и привести к состоянию, близкому к инвалидности.
Однако, это были уже не мои проблемы.

Кривлю губы, облизывая их кончиком языка, вздыхаю и делаю новую затяжку.
Какая интересная история, — сарказм не как горькая приправа к блюду, это вкраплённые толстые нити, часть генетического кода, переплетающиеся частицы. Я не всматриваюсь в его лицо, что взять с юнца, обозлённого на жизнь и окружающих. В его голосе прослеживаются знакомые ноты, присущие мне самой в его, наверное, возрасте, но это не вызывает умиления или отклика; вся молодёжь ведёт себя дерзко, с вызовом, острит и хочет казаться значимее, чем есть на самом деле. Это не интересно, это тоже приелось. И я ускоряю шаг, иду дальше, желая прервать эту связь — знакомое ощущение, дежавю. И новая, брошенная как бы невзначай фраза уже в спину. Замедляю шаг, без резких движений. Когда ты находишься в зоне опасности, нельзя позволять себе необдуманных движений. Ходьба по тонкому льду, в одной клетке с хищником, чужое сердцебиение под собственным.
Надо же, — я всё также не вижу его лица, но на этот раз я слушаю. И слышу то, чего не слышала раньше. — Чем очевиднее родитель не любит своего ребёнка, тем отчаяннее тот преследует его по пятам, — замираю, ожидая, пока мальчик поравняется со мной. — Не могла, — зачем оправдываюсь? Но нет — это ведь просто диалог, пока курю сигарету. Она должна закончиться. — Аборт поставил бы мою жизнь под угрозу.

Отредактировано Alfie Graves (2017-06-26 15:46:30)

+1

6

Родословная, дяди, тёти, братья и прочая атрибутика родственных связей не имела никакого значения. Как и безымянный и безликий мужчина, ставший донором спермы, в которой оказался маленький сперматозоид, решивший — будет весело, если я первых достигну яйцеклетки и паразитом стану в теле какой-то потаскухи. Ублюдок или примерный семьянин, маньяк с огромным послужным списком или начинающий банкир, мечтатель или романтик, обычный человек — неважно, каким он был и какое дерьмо мог передать Уоррену. Единственный, кому хотел заглянуть в глаза парень — мать. И вот она, холодная и бесстрастная, безэмоциональная и насквозь пропитанная ядом, наверное, слишком преобладающий в генетическом коде, раз с такой схожесть перешёл к Фоссу, стоит воочию и уделяет внимания ровно столько, сколько и асфальту под ногами или любому другому безынтересному прохожему.

Он не ждал искупления, исповеди или проявления когда-либо отсутствующей материнской ласки. Нет. Он пришёл не за этим, на эти бредни тратят время недоноски, выпустившиеся одновременно с ним или ещё пускающие слюни в своих дырявых коробках, подброшенных под двери приюта. Так или иначе, они все сдохнут быстро и рано, никогда не опровергнув представление об одичалых и неприспособленных к реальной жизни детдомовцах. Уже половина умирает от СПИДа, горя, наркотиков, а кого-то прикончили в подворотне среди белого дня. Они все дохли, как разморенные жарким солнцем мухи, только не он, только не Уоррен Фосс, с рождения со слабым иммунитетом и нулевой жаждой к жизни. Эта несправедливость ещё больше утомляла и злила, делая лицо парня ещё старше и более не притягательным.

— Любовь — это слово вообще неуместно, — лицо исказила гримаса, вовсе не связанная со сказанным — связки в ноге свело судорогой, отзывающейся даже в зубах. Уоррен сжал ладонь в кулак и ухватился за бедро, не вынимая из кармана. Не хватало казаться ещё более жалким. — Жаль, мы не сдохли вместе, — его улыбка напоминает оскал, грубо высеченный в коре дерева — жёсткий, кривой, грубый, искажённый болью. — Слабачка, — цедит сквозь зубы, — могла "случайно" уронить на острый угол, задушить подушкой, лучше — руками, выкинуть в мусорный бак, так меня быстрее переработали и спустили в реку вместе с другими отбросами.

Стиснув зубы и побледнев Фосс делает трудный для него, физически, шаг к Элейн, злобно смотрит в её глаза и растягивает сухие губы:

— Ма-ма, — протяжённость гласных сквозит ядовитой ненавистью, он склоняет голову немного вправо, ища хоть какое-то сходство и, к разочарованию, обнаруживая гораздо больше общего. Его рука плавно заходит за спину, задирает свитер и вновь оказывается в поле зрения с крепко зажатым в пальцах пистолетом. Не отпускающая судорога всё равно не даст ладони дрогнуть, слишком долго он ждал этого момента. Дуло направлено прямо в живот женщины.

— Пока сдохнешь, понаблюдаешь за тем, как следовала прикончить нежеланного ребёнка, — уголки губ дрогнули — примерно так он улыбался. Быстрым движением оружие оказывается у его виска. По блеску в глазах можно понять, как долго длилось время ожидания минуты, когда его жизнь оборвётся. — Или так лучше? Одним выстрелом минус две проблемы — твою и мою, — от сухости и непривычной многословности саднит в горле. Уоррен кашляет, вновь направив пистолет на мать. — Я снова ставлю твою жизнь под угрозу.

Большой палец скользнул по взводу курка, осталось его спустить дважды, и всё закончится.

[NIC]Warren Foss[/NIC]
[STA]I'm not here to compromise or apologize[/STA]
[AVA]http://funkyimg.com/i/2o2Xw.jpg[/AVA]
[SGN]Some devil is stuck inside of me
I cannot set it free
I wish, I wish I was dead
[/SGN]
[LZ1]Уоррен Фосс, 19 y.o.
my life: is a fucking shit
[/LZ1]

+1

7

[NIC]Elaine Hughes[/NIC][AVA]http://funkyimg.com/i/2kX8Q.png[/AVA][SGN]- - -[/SGN][LZ1]ЭЛЕЙН ХЬЮЗ, 47 y.o.
profession: владелица сети бутиков нижнего белья
[/LZ1]

ost: abel korzeniowski – revenge

Похож ли этот паренёк на меня? Глупо отрицать, факт очевиден — мои черты проскальзывают при более детальном изучении. Парадоксально, сказали бы некоторые, некогда у красивой девушки родился бледный, запущенный мальчик. Мой возраст безрассудно стремится к пятидесяти годам, которые я не чувствую вот уже второй десяток лет. Постепенно они становятся похожими на сигареты — вкус притупляется после определённой пачки, а дальше лишь движение по инерции. Забавно. Я была уверена, что приближение старости будет действовать на меня истерички пугающе, сама же буду взирать на него с широко раскрытыми глазами и трястись от страха и собственной беспомощности. На деле всё оказалось совсем иначе. Различия с матерью проявились только тот момент, когда мою некогда гладкую кожу начали покрывать мелкие морщины. Если она в этом возрасте уже вовсю втирала в кожу дорогостоящие крема и сидела на детокс диетах, я же не изменила своим привычкам, привитым во время далёкой и запущенной Богом молодости. В моём рационе всё также числились острые, пережаренные крылья и картофель фри, а количество выкуренных в день сигарет и не думало уменьшаться. Старость не казалась мне безобразной версией самой себя, скорее, в ней я видела какое-то искупление, логическое завершение пройденного пути. Сотворила ли при жизни моя родная мать и половины тех грехов, что лежали на моих плечах к этому жизненному рубежу? Скорее всего нет. Ей так хотелось наверстать упущенное в ранней юности, насытиться сполна красивыми мужскими телами, потратить вдоволь денег на празднества и излишки, достойные самого отъявленного гурмана, в то время как моя жизнь давно перестала отдавать чем-то похожим на вкус. Словно тщательно пережёванная несколько раз жевательная резинка, она избавилась от всех своих соков.

Побочный эффект. Вот он кто. Побочный эффект моего бездумного отношения к жизни — своей и чужой.

Смешанные чувства одолевают меня сейчас. Хочется отвести взгляд, в то же время я жадно впитываю его желчь, которая действует прямо противоположно тому эффекту, на который, наверное, рассчитывает парень. Я чувствую его злобу, пускай даже её часть, а не полный объём, но столь яркое проявление эмоций привносит жизнь в моё обыденное существование. Улыбаюсь одними губами, подняв правую бровь. — Обида — лучший мотиватор для развития, — пожимаю плечами, не зная, что ещё добавить. Обида двигала мной в двадцать пять лет, она же вперемешку со злостью и желанием нести вендетту привела этого мальчика ко мне. Внешне он не похож на меня, скорее, в нём преобладают черты лица родного отца и, возможно, деда. Но, чёрт возьми, почему меня не отпускает стойкое ощущение, что я смотрюсь в зеркало и вижу собственное отражение?

Почему же ты не свёл счёты с жизнью, будучи таким недовольным ею? — улыбка замирает на губах, словно высечена из мрамора. — Всю свою жизнь посвятил этому моменту? — обрывистый вздох и выдох, неприятно засосало под ложечкой. — Мне лестно это знать. Никогда раньше мужчины не выражали настолько извращённо свою любовь, — ему претит это слово, провоцирует судороги или, не знаю, физическую боль. Поэтому говорю, не запинаясь и не страшась последствий.

Наверное, зря.

Наверное.

Резким движением притягиваю его за шею к себе — большое пальто, на два размера больше, достаточно просторное, чтобы закрыть собой два тщедушных тела. Закрыть от проходивших неспешной походкой копов, увлечённо обсуждающих прошедший бейсбольный матч между командами Филадельфии и Аризоны. Их сытые взгляды лениво скользят по нашей паре, они не всматриваются в лица, не принюхиваются настолько вкрадчиво, чтобы различить сквозящее напряжение. Для них мы — неуклюжие любовники в порыве страстных недомолвок. Дуло пистолета упирается прямо в солнечное сплетение. Задерживаю дыхание, прикрывая веки. Ногти наверняка болезненно впиваются в юношескую кожу под ростом тёмно-русых волос. Мой натуральный цвет, химически убитый примерно в его же возрасте.

Я хотела назвать тебя Тайлером, — холодный шёпот на ухо. — Убивай. Или оставляй в живых. Мне всё равно.

Отредактировано Alfie Graves (2017-06-26 15:46:17)

+1

8

- нет игры больше месяца, в архив -

0


Вы здесь » SACRAMENTO » Заброшенные эпизоды » I can't seem to agree