Jack
[fuckingirishbastard]
Aaron
[лс]
Lola
[399-264-515]
Oliver
[592-643-649]

Kenny
[eddy_man_utd]
Mary
[лс]
Adrian
[лс]
Застоявшаяся дневная духота города, медленно приближающегося к сумеркам, наконец-то сменялась... Читать дальше
RPG TOPForum-top.ru
Вверх Вниз

SACRAMENTO

Информация о пользователе

Привет, Гость! Войдите или зарегистрируйтесь.


Вы здесь » SACRAMENTO » Доигранные эпизоды » in my recovery


in my recovery

Сообщений 1 страница 10 из 10

1

http://i.imgur.com/AptrFk4.png

+4

2

Всё не в порядке. Не в порядке. Не в порядке, чёрт возьми!
Ты не можешь оставаться на месте и секунды, всё шагая и шагая, туда-обратно по коридору и комнатам, врезаясь плечами в косяки дверей. Не в порядке, господи, Оливер, остановись, вдохни глубоко, замри на мгновение, позволь себе пережить эту самую страшную волну ужаса к самому себе. Всё пройдёт, всегда проходило, давай. Ты ведь справлялся столько лет, рабочая методика успокоения. Ничего ведь страшного не случилось, ты видел Дилана, он в порядке. Нелепое, неудачное стечение обстоятельств, а он отделался лёгкими ожогами, от которых даже следов не останется. Он ведь хороший мальчик, будет соблюдать все рекомендации, он не ты.
Чертовски, блядь, не в порядке. Ничего этого не было бы, если бы ты был хоть каплю умнее, не мнил себя богом и умственно отсталым одновременно. Понравился огонь, да? Как он разгорается, как захватывает своё, неумолимая безжалостная стихия, съедает в языках пламени картинку реальности, и она плавится, плавится, плавится... Ты не мог отвести глаз, завороженный. Кто бы сказал тебе тогда, напомнил на мгновение, что это пожар. Что в нём могут пострадать люди, реальные, живые, что кому-то придётся его тушить. Кто-то могу умереть. Дилан могут умереть, твой Дилан, ты мог потерять самого близкого человека ещё раз. И зачем тогда всё было, скажи, сформулируй хотя бы себе!

Таблетки, о, святые антидепрессанты, в которых ты видишь то спасение, то погибель, то издевательство над всем живым и мыслящим, ибо мышление и ощущение должно продолжаться, а чёртовы таблетки всё глушат. Куда делать решимость быть нормальным, какую дозу тебе положено пить, ты хотя бы помнишь, а? Или куда положил рецепт, куда записал контакты доктора, телефон, по которому можно позвонить, если тебе нужен будет собеседник?
Ты находишь баночку, на ней безлично отпечатано твоё имя, наклейка почти содрана в пылу очередного приступа ненависти и неприятия. Вот и сейчас ты кидаешь банку яростно, пусть исчезнет, аннигилирует, чёрт возьми! Но она просто трескается, падая, таблетки горстью рассыпаются по полу, молчаливым укором тебе - не уберёшь так быстро с глаз, не засунешь в ящик, молодец, смотри тебе, цепляйся взглядом, проходя мимо.

Признания в любви, эти счастливые... дни? Или даже недели, вау, да вы долго протянули. Ты не жалеешь, чёрт, ни капли, ты неведомым образом действительно любишь его, нелогично, безумно, тебе просто не стоило сразу этого делать. Знакомиться, помогать, привязываться, оставаться рядом, когда уже почувствовал, во что вляпался. Ты - катастрофа, носитель заразного несчастья и уродства, не внешнего, нет, какого-то неосязаемого. Неправильный. Поломанный. И ты ломаешь то, что любишь, потому что не можешь иначе, как не мог отвернуться от плящущего перед глазами пламени. Ему стоит сбежать от тебя, пока ещё можно.
Но ты не можешь, не знаешь, как сможешь это пережить. Он нужен тебе, так нужен прямо сейчас, чтобы просто был рядом, не спрашивал, такой спокойный, правильный, идеальный. Твой. Но его нет, он в больнице, потому что ты снова всё ломаешь, чёрт! Ты не можешь его потерять, только не его, с тебя достаточно мамы, ты не можешь пройти через это ещё раз, всё что угодно, только не это, пожалуйста...

Руки дрожат так, что держать их трудно. И пелена, чёртова пелена перед глазами от непрошеных слёз - по чему ты плачешь, по собственному идиотизму, по слабости, по пониманию, что между тобой и нормой целая бездонная до чёрного провала пропасть, как бы ты не пытался изобразить иное? Ты - горстка антидепрессантов и диагноз в карте, даже не уникален, ты стоишь посреди квартиры только потому, что никто не разу не оценивал тебя достаточно тщательно. Склонность к поджогам - часть триады убийцы, знаешь? Тебе недостаёт других пунктов, но ты поджог здание. В котором были люди, пострадали пожарные. Дилан.

Эта Zippo - одна из твоих любимых, лимитированный выпуск, канадский кленовый лист выступает металлом под пальцами, и ты стискиваешь ещё до побелевших костяшек, пока холодный металл не становится тёплым, а дрожь не угасает. Почти. Щелчок - такой знакомый, успокаивающий, ты ведёшь пальцем по колесу, и закрываешь зажигалку. Щелчок - снова открыть. Щелчок. Щелчок. Щелчок. Щелчок. Глубокий вдох.
Огонь вспыхивает всего на мгновение, в следующее твоя любимая zippo бьётся об пол и отлетает. У тебя больше не дрожат руки, нет, тебе кажется, что дрожишь весь ты, и это единственное существующее движение. Не можешь пошевелиться, даже воздух в себя втягиваешь сквозь неведомую преграду, и издевательски медленно слышится тиканье часов. Ти-и-и-и-к - та-а-а-а-к. Это так страшно, чертовски, до съедающей изнутри паники, а ты не можешь даже сбежать, пятишься назад, до стены, по которой можно медленно сползти вниз и позволить себе всё-таки заплакать. Одной чёртовой слезой, медленно сползающей по щеке. Дыши, Оливер, на сей раз серьёзно, ты ведь помнишь, что такое панические атаки и как справляться с ним в одиночестве? Цепляешься пальцами за запястье, привычный жест, в котором больше нет привычных ощущений. Содрать все эти отметины, избавиться, чтобы на их месте не было ничего. Тебе просто не хватает сил сжать руки достаточно, чтобы действительно расцарапать кожу до крови, но ты пытаешься, ещё и ещё.

Ты просто не знаешь больше, кто ты. Что ты такое. Больше не огонь, никогда не был нормальным человеком, из тебя даже парень получился херовый. Студент? Сын? Делаешь вид, потому что так принято, человек должен чем-то заниматься в жизни. Кто ты без этой шелухи? Есть ли вообще ты, или одна пустая, слабая оболочка, теперь сбегающая в панике даже от огня? Кто ты, Оливер, кому ты нужен, как долго ещё останется рядом Дилан - такой идеальный, и, хвала богам, совершенно нормальный?

Ты даже поднимаешься на ноги, опираясь на стену в поисках защиты от шатающегося мира. Вода в чашке тоже шатается. Помнишь, ты не дал девчонке утопиться в океане? Может, она знала, что делала?

Ты бы хотел всё исправить, быть просто нормальным, обычным серым обывателем из толпы, массовкой. Если бы ты мог! Таблетки, рассыпанные по полу всё ещё лезут в глаза, так упорно-настойчиво, светлыми пятнами, и ты собираешь их в горсть, отправляя в рот. Они должны были сделать тебя нормальным, может, нормальные люди и не должны ярко чувствовать, откуда ты знаешь? Пей, Оливер, ты уже не думаешь, отдаваясь злому автопилоту. Скоро придёт отец - поговори с ним, расскажи хоть что-нибудь, а! Побудь хорошим, он ведь тоже устал, наверное, от фальшивых улыбок и заверений, что всё в порядке.
Шаришь пальцами по полу в попытке поднять последнюю таблетку. Сколько ты выпил? Сколько их было? Сильно больше, чем болтается сейчас на дне банки. Подними последнюю, подними! Ты так устал, ты только на секунду закроешь глаза...

...

Больно! От чьего-то крика, взрывающего мозг, от иголок, воткнутых в руки, ты дёргаешься, пытаясь привлечь внимание, но сталкиваешься с кем-то взглядом, такой пронзительный тёмный взгляд из-за маски. Закрывай глаза, спи, всё в порядке, ничего не случилось, только смертельно хочется пить. Подожди ещё немного, всё будет.

Когда ты открываешь глаза в следующий раз, пить хочется всё также смертельно, зато никаких криков и боли, больничная палата, доброжелательная медсестра, принёсшая тебе воду, тебя выворачивает вместе со всей пустотой желудка, глухими спазмами. Ты такой чёртов безмозглый мудак. Норма. Такая у тебя норма - выпить половину упаковки строго дозируемых препаратов, не отвечая даже за свои действия? Умереть и решить все проблемы, конечно же так, так просто, пусть настоящих и истинных слабаков. Но ты ведь не собирался, правда! Не планировал умереть, не высчитывал дозу, всё вышло случайно, а они спрашивают, спрашивают, спрашивают, врач, проверяющий, где ты взял таблетки, вопросы, ещё больше вопросов, ты злишься, но не можешь уйти - ты привязан чёртовыми капельницами, почти прикован. - Я не собирался умирать! - Рычишь зло, уже не пытаясь говорить. Она вся такая приторно-ласковая, словно пара лишних слов, и ты взорвёшь всю больницу, или сделаешь шаг из окна, словно ты - бомба, и это бесит до непереносимости. Если это то, что творится в психбольницах, неудивительно, что они никому не помогают. Кому поможет такое обращение? Уйди, исчезни, испарись, у меня тонна проблем, но нежелание жить не одна из них. Отсутствие цели, себя, ориентиров - может, но ты же не хочешь об этом говорить, только о том, попытаюсь ли я сделать так снова? Не попытаюсь, спасибо, все свободны.

По крайней мере, тебе не снятся кошмары, никакой бессонницы, когда твой сон под чутким контролем дозы вызывающих привыкание медикаментов, просто провал в бездонное чёрное, сладостное спасение. Ты боишься нового дня и новых вопросов, и конечно, первым приходит отец. Но он не спрашивает, только смотрит на тебя устало и потеряно, а ты впервые думаешь, что он уже совсем не молод. И, кажется, обзавёлся лишними седыми волосами по сравнений с картинкой в твоей голове, а ведь вы [иногда] живёте под одной крышей. Что ты можешь сказать, извиниться, попытаться объяснить? - Я не брошу тебя, обещаю. - Ты уже это сделал.

Дилан застывает на пороге палаты, и ты понимаешь его прекрасно, закрываешь глаза, откидываясь на подушке. Нет ни единого варианта, ничего, что ты мог бы сказать сейчас, чтобы как-то объясниться, эти слова ещё не придумали, и вряд ли когда-нибудь смогут. Вы вместе меньше месяца, даже признание в любви не обязывает его оставаться рядом с тобой, это слишком понятно, слишком логично. Ты теперь под контролем, обязан посещать психиатра, тебе не выпишут на руки сильнодействующих лекарств и не пустят на ответственную работу. Ты не просто потерянное ничто, ты тащишь за собой целый ворох проблем и переживаний. Конечно, он не обязан.
Дилан, пожалуйста, мне нужен хоть кто-нибудь. Мне нужен ты...

+6

3

Земля уходит из под ног второй раз за месяц.
Второй раз - как будто на этот раз действительно слишком, в первый раз легко отделался, но не в этот раз, в этот - всё совсем иначе.
Ты не знаешь, что тебе делать. Что говорить, хотя никто не просит говорить, ты только чувствуешь, что должен. Что думать - самое страшное. Снова эта засасывающая пустота, густая и липкая жижа ужаса там, где должны быть мысли, больше ничего.
Что должен делать человек, когда его любимый пытался покончить жизнь самоубийством? Ведь пытался..?
Ты не можешь в это поверить, и веришь одновременно.
Что должен чувствовать человек, когда его любимый пытался покончить жизнь самоубийством? Никто не объяснит и не расскажет, не выдаст треклятую инструкцию. И ты сам не знаешь, только чувствуешь. Снова и снова, как замораживает ледяным холодом внутренности, как пронимает каждую клеточку тела, и как будто ледяная вода течет вдоль позвоночника, от шеи и вниз, до самого основания. Всё ледяное, пустое, пугающее. А затем жаркое, обжигающее, слишком сильный контраст, кровь приливает к лицу, и ты из мертвецки-бледного превращаешься в красного.
Ты знаешь, где-то на подсознательном уровне знаешь, что когда тебе так жарко, когда внутренности вот-вот превратятся в тлеющие угольки, ты должен злиться. Раскидывать мебель, орать, обязательно матом, чтобы все слышали, каждый гребаный человек в этом гребаном здании. Чтобы каждый видел и понимал, что тебе плохо, что тебе страшно, тебе одновременно никак, но вместе с тем ты в ебаной ярости, так зол, что пелена перед глазами, и ворох тупых, бесполезных вопросов. Зачем? Какого черта? Как он посмел? Какого хуя? Зачем-зачем-зачем? Ты должен быть таким чертовски злым, ты должен ненавидеть, винить: он не имел права поступать так с собой, потому что он замечательный, - как можно..? - не имел права поступать так со своим отцом, не имел права поступать с тобой, но это последнее, о чем ты думаешь. Должен.
Но, по правде говоря, ты не можешь. И это хуже, чем можно себе представить.
Словно человек, который разучился говорить, в очень странном, придурочном смысле. Как животное, у которого болит, но сказать оно ничего не может. Только ты - человек, ты - можешь говорить. Но все совсем по-другому...
Заперт сам в себе, ты, на самом деле, выглядишь совершенно спокойным, почти будничным. Тебя бросает то в жар, то в холод - это правда. Меняется цвет лица, но ты просто сидишь, наблюдаешь за людьми, просто ждешь. Ты можешь разговаривать с людьми, у тебя не дрожит голос. Отвечаешь на вопросы, задаешь их в ответ, ты позвонил семье и сказал, что пару ночей ночуешь не дома, всё тем же будничным тоном, никто ничего даже не заподозрил. Только разговоры ты помнишь с трудом, вообще что либо помнишь с трудом, не запоминаешь, вокруг на самом деле та самая жуткая, засасывающая пустота, и как тебе больно, сквозь неё, и никакого выхода этому чувству, ни малейшего шанса, ни капли облегчения, ни намека. Люди злятся, потому что это помогает выплеснуть эмоции. Они кричат и ругаются, могут крушить всё вокруг, у тебя бы хорошо получилось, ты сильный, будто создан для того, чтобы метать стулья через весь треклятый коридор. Или плакать, потому что ничего больше не остается, когда, может быть, кончаются силы злиться. Потому что это - тоже выход эмоциям, что-то. Чего у тебя нет.
Это смешно, правда смешно, но ты застыл в ебаном хладнокровии, почти твердой памяти, лишь она куда-то девается так быстро, холодном рассудке, в тотальном самоконтроле, таком жестким, что сам себе не хозяин. У тебя только трясутся руки - единственное, что ты не можешь контролировать. И вопросы в голове, снова и снова. Мысли, прорывающиеся сквозь пустоту. Тебе так чертовски страшно, просто так, без причины, ты знаешь, что с ним всё будет нормально, откачали, угрозы для жизни больше нет. Но тебе всё равно страшно так, как не было никогда в жизни. Самый страшный пожар - ни в какое сравнение, даже близко.
Страх и непонимание - вот и всё.

Ты разговаривал с его отцом. Вежливо и почтительно, спрашивал о самочувствии Оливера, провожал взглядом медсестер. Они все смотрят на тебя жалостливо, ласково, с пониманием. Никому не доставил проблем, тихий, на своем стуле, с трясущимися руками, пальцы перебирают ремешки на браслете снова и снова. Ты просидел здесь всю ночь, с вечера, когда мистер Морган позвонил и сообщил тебе. Не знаешь, понятия не имеешь, почему он позвонил тебе, но ты так чертовски благодарен ему за это, и только жаль, что ты не можешь показать, не можешь выразить. Хотя, может быть, он сам видит..?
Сначала вдвоем, напротив двери в палату, пока никого еще не пускали, он спит, нет никакого смысла. Он слишком слаб. Потом его отец уходит куда-то, ты остаешься, не хочешь никуда уходить. Кажется, даже не выдерживаешь и спишь, какими-то урывками, на жестких стульях, спишь, но не чувствуешь себя бодрым, это никак не помогает. Абсолютно ничего не помогает.
Утром вместе с мистером Морганом пьете кофе внизу, на первом этаже, мужчина выглядит очень усталым, где бы он ни был этой ночью, сон не принес облегчения и ему. И тебе не хочется никуда уходить от палаты, ты чувствуешь, что должен продолжать сидеть практически под дверью. Но ты так же чувствуешь, что его отцу нужна поддержка, и эти ничего не значащие разговоры, как будто всё в порядке. Всё очень хуево, но жизнь продолжается, всё будет хорошо, всё обязательно наладится, вы все это переживете, плевать, что сейчас это совсем не похоже на правду. Ты разговариваешь, и пьешь мерзкий кофе из пластмассового стаканчика, и не чувствуешь вкуса. Даже не заставляешь себя говорить, не заставляешь реагировать. Ты излучаешь спокойствие, уверенность, всё правда будет хорошо, ты знаешь, ты уверен, сложно не поверить. Оно само, честное слово, ты ничего из этого не чувствуешь. Гребаный автопилот, потому что так нужно, так хорошо. Какая разница, что тебе так чертовски больно, когда больно рядом еще кому-то? Ты думаешь, что боль отца Оливера - ничто по сравнению с твоей. Может быть, это позволяет держаться так хорошо.

Его можно навестить. Он уже давно в сознании, с ним разговаривал врач. Он не собирался умирать, случайно. Ну конечно, тебе так хочется в это верить, как же иначе? Он случайно, он не хотел. Как он мог..? Качаешь головой, нет, ты не пойдешь. Не сейчас, мистер Морган не против, плевать, что ты не член семьи. Нет, правда, слишком трясутся руки, ты до побелевших костяшек вцепляешься в край футболки. Не сейчас, потом, не надо, пожалуйста. Ты не можешь с этим справиться, просто не можешь.

Может быть, ты знаешь, в чем причина. Спустя несколько часов, уже почти вечером, когда все-таки решаешься, когда злишься сам на себя, прекрати быть таким трусом, ты нужен ему сейчас, иди-иди-иди, когда видишь его, может быть, все-таки находишь причину.
Ты любишь его, так невероятно сильно, и эти три недели были такими счастливыми, просто понятия не имеешь, что могло стать причиной..? Что произошло? Может быть ты сделал что-то не так? Может счастливо было только тебе, а ему иначе, но тогда почему же..? Почему не сказал, молчал, почему вот так.
В твоей голове просто Оливер превращается в хрупкого Оливера. Не слабый, именно хрупкий, в твоем представлении именно так, когда нужно аккуратно, бережно, когда что-то не в порядке. Есть разница в том, как люди обращаются со старыми, хрупкими вещами, сломанными, треснутыми. Уже нельзя как прежде, просто нельзя, чтобы не навредить, не сломать сильнее, не треснуло что-то где-то окончательно. Он не специально. Ты повторяешь это в своей голове, глядя на него, как он закрывает глаза, и головой на подушку. Он не специально, он не хотел. Снова и снова, повторяешь, но поверить почему-то не получается.

Ты знаешь, что должен оглядеть палату. Посмотреть, нет ли еще людей, потому что ты не видел, взгляд застыл на фигуре под одеялом, на койке, на руках увитых трубочками. Ты должен, но какая нахуй разница, что ты там должен, кто видит, кто смотрит, кто и что подумает. Нет. никакой. ебаной. разницы. Вот теперь ты злишься, надо же.
Подходишь к нему, наклоняешься, пальцами по лицу, зажмуриваешься, лбом утыкаешь прямо в лоб, глубокий вдох. Ты думал, что тебе было больно там, в коридоре. И нет, вот теперь тебе действительно больно. От вида, от запаха лекарств, его собственный запах даже не ощущается, от осознания, что он жив и от осознания, что если бы что-то сложилось иначе, если бы не приехал отец, не поторопились, не спасли, его бы не было. Его бы. просто. не было. Ты и представить себе не можешь, как это страшно. Как можно вообще...
— Я блядь...тебя ненавижу. Хрупкий, помнишь? Ты не можешь сказать этого вслух. И да, охуенный выбрал момент для дрожи в голосе, молодец. Столько держался, столько строил из себя спокойного и уверенного, чтобы это куда-то делось, всего несколько секунд и самообладания как ни бывало. Может быть, до тебя окончательно доходит. Что бы ты делал, если бы его больше не было? Что бы ты чувствовал? Как бы жил дальше? Как вообще можно представить, как он посмел...
— Я... — у тебя нет слов, правда, всё куда-то проебалось. Отстраняешься, у него всё еще закрыты глаза, рычишь, даже почти зло: — Посмотри на меня. Ты всё еще очень близко, между лицами почти нет расстояния. Но теперь ты не можешь отстраниться, отлипнуть, не теперь, когда осознание такое реально, ты мог его потерять, черт возьми. Качаешь головой, судорожно подбирая слова, хоть какие-то. Но на самом деле, даже по взгляду всё понятно, а?
— Я, блядь, люблю тебя, — находятся. Каким-то чудом находятся: — Гребаный ты осел, я... так переживал. Какого хуя вообще, как ты умудрился? Что бы я делал, если бы ты... — нет, не получается. Ни за что не произнесешь вслух, слишком страшно. — Оли... Они говорят, ты не специально..? Ты же не... я... — пусть скажет, что не специально. Пусть, потому что ты просто не переживешь, если он нарочно... Как тебе жить с этим дальше, в таком случае? Ты даже представить не можешь, и снова не находятся слова, только бестолково мямлишь, и злишься, сука... Отстраняешься окончательно, выпрямляешься, смотришь сверху вниз. Блядь...

+5

4

Ты ничего больше не можешь, даже встать и уйти. Чтобы где-нибудь, где никто не помешает, обнять Дилана, не отпускать никуда, бормоча на грани слышимости "спасибо, господи, спасибо". Не то чтобы ты не пытаешься, но капельницы в руках натягиваются, ты буквально чувствуешь шевеление игл под кожей и замираешь в страхе. Ты так не любишь больницы, это глупое беспомощное ощущение, противные нити, опутывающие тебя, но они спасли тебе жизнь, вероятно, до сих пор спасают, компенсируя твой идиотизм искусственными препаратами, и всё равно не можешь их полюбить. Безжизненные светлые стены и обезличенные сочувственные улыбки. Конечно, они не могут иначе, кто позволит себе принимать близко к сердцу таких - молодых, едва не умерших на твоих руках? Но где-то глубоко внутри ты не можешь простить им это здравое безразличие, какой человек смог бы увидеть смерть, а потом прийти домой, спрашивая супруга, не заказать ли на ужин китайской еды? Тебе нельзя уйти отсюда прямо сейчас, но ты ненавидишь чёртово место всей душой, даже больничный запах, прячущий смерть, даже идеально выверенные завтраки [тебе, кстати, его даже не досталось, какой смысл кормить человека, если даже от запаха еды выворачивает? и это ты тоже ненавидишь].

А Дилан живой, не фальшиво-участливый робот, настоящий! Ты чувствуешь его дыхание, и тёплые пальцы на коже, не желающие тебя отпускать, словно уже не надеялся увидеть живым, и ему нужны подтверждения, что ты не чёртово видение, не галлюцинация, живой и никуда не денешься. Тебе и самому они нужны, так жарко от ощущения, расползающегося от груди тёплой волной. Всё ещё живой, ты можешь чувствовать что-то хорошее, чёрт, тебе так нужно было снова узнать это. Ты послушно открываешь глаза и чёрт, можно закрыть их назад, пожалуйста? Не видеть этот взгляд, не слышать этих слов, отыграть всё на целые сутки по времени, где твой хроноворот, почему так нельзя? И не смотреть сейчас в эти глаза, понимая, насколько же ты облажался. Ладно, ты не во что не ставишь себя, твоя биография - сборник идей, какой пиздец ещё можно сотворить со своей жизнью, чтобы быстро сдохнуть, но со стороны всё выглядело прилично. Но как, как ты мог поступить так с Диланом, если действительно любишь, если он нужен тебе настолько - почему просто не позвонил ему? Не рассказал?
Ах, да, это всё моя вина, Дилан пострадал из-за меня. Все неприятности мира, все смерти и катастрофы - твоя вина, мучай себя, терзай!
За что ты так с ним? С твоим идеальным мальчиком, который ничерта сейчас не понимает, хочет просто знать - что не так, ведь всё было идеально, вы вместе идеальные, словно созданы друг для друга специально, что он думает теперь о тебе, о себе? Как ты мог?

- Я не специально! Я не хотел умирать, не хочу! - Я просто не знаю, что делать дальше, как жить с этим всем. Ты садишь резко, морщишься от боли и сжимаешь инстинктивно кулаки. Почему он уходит? Вернись, Дилан, останься, сядь рядом, не уходи, пожалуйста, не бросай, было лучше, пока он сидел рядом, словно всё в порядке, нежность, а теперь он снова уходит, чтобы оставить тебя в одиночестве. Как ты мог так с ним поступить? - Ди... - Кусаешь губы, не в силах сказать что-то большее, тянешься рукой к волосам, и тут же снова судорожно сжимаешь пальцы. Какого чёрта тебе больно, что они сделали с тобой?

Не хочу умирать. В настоящем времени, это так важно, чтобы он понял правильно. Ты всё ещё не хочешь, что бы там ни было, больно и страшно, это лучше, чем никак и ничто, ты уверен. Не быть - гораздо хуже всего этого, у несуществующего Оливера не было трёх счастливых недель, и нет будущего, которое ты всё ещё можешь исправить. Может быть. Если "я люблю тебя" перевесит "как ты мог". Ты обязан объяснить хоть кто-нибудь, потому что да, со стороны Дилана всё ещё есть чёртовы прекрасные три недели, и сразу же вы двое теперь, в больничной клетке, он не может читать мысли, знать о хаосе в твоей голове, что и сейчас мысли скачут в конвульсиях от признаний в любви до ты грёбанное ничтожество, Оливер, очнись! Он имеет право знать. - Это были мои таблетки, но я не собирался умирать, клянусь, Дилан, я никогда не собирался этого делать. Просто... Я думал, что всё в порядке, под контролем, всё всегда было под контролем, я просто недооценивал, как далеко всё может зайти. Прости, я должен был сказать тебе сразу же. Не хотел грузить своими проблемами, которые не имели смысла, не хотел пугать. Прости... - Ты снова прячешь взгляд, оглядываешь палату, торчащие из вен пугающе толстые иглы, повязку на запястье - что, тебе всё-таки удалось содрать след от старого ожога? Рука еле чувствуется. Ты не помнишь этого, ты вообще помнишь тот вечер какими-то обгоревшими обрывками, одно яркое пятно - огонь, и захлёстывающий тебя ужас. Чёрт-чёрт-чёрт, плохо, не вспоминай это, всё хорошо, здесь нет никакого огня. Больше нет.

Ты всё-таки поднимаешь глаза. Кусок идиота, конечно, это не всё, скажи то, что должен, ещё раз скажи! - Это случайность, ты не мог знать, даже я не мог, клянусь, это чёртово совпадение, - ты почти шепчешь, и почему-то снова хочется плакать, и снова не можешь даже этого, только моргаешь, пытаясь избавиться от пелены воды перед глазами. Как ты вообще можешь объяснить всё это, что сказать, чтобы он понял, принял, остался рядом, не смотрел на тебя, как смотрела та чёртова доктор - словно в следующую секунду ты снова сорвёшься в очередную попытку умереть и сделать любимым людям больно? Не смотри на меня так, Дилан.

+4

5

Ты смотришь на него не моргая, как будто боишься пропустить что-то важное, даже один взгляд, даже его полуоттенок. И тебе нужно расстояние между вами, чтобы думать, соображать, не расползтись по больничной койке бестолковой мямлей, которой только и хочется, что прижимать его к себе и радоваться, что всё хорошо, всё обошлось, он всё еще живой. Как теперь избавиться от этого? Как выбить из головы дурацкие образы, мысли, как сделать его снова просто человеком, не тем, кого ты еще какие-то сутки назад мог потерять. Совсем. Окончательно. Без шанса что-то исправить. Ты кусаешь губы, и как бы ты хотел не думать об этом, перестать, отпустить... Но ты просто не можешь.
Морщишься вместе с ним, и вздрагиваешь, и даже подаешься вперед, потому что ему больно, а ты ничего не можешь сделать, только смотреть. Смотреть, и бестолковым взглядом обводить иголки, торчащие из рук, эти трубки, ты знаешь, что они спасают ему жизнь, но от одного взгляда на них - больно, и ему тоже больно, и конечно же, всё, что тебе остается - ненавидеть их. Желать повыдергивать их к чертовой матери, обнять его так, чтобы ничего не мешало, не сдерживало. Но ты этого не сделаешь, только морщишься, и хочешь сказать, что ему нужно быть аккуратнее, хотя бы не садиться так резко. Молчишь. Как будто он сам этого всего не знает...

Ты изучаешь его. Анализируешь слова, голос, интонацию. Смотришь в глаза, пока он не отводит взгляд. Он говорит правду? Он не врет? И слабая, но все-таки отчетливая волна облегчения вдоль позвоночника, пока еще слишком неуверенно: ты не знаешь, верить ли ему. Ты теперь вообще ничерта не знаешь, тебе только очень страшно, понятия не имеешь, что говорить, что делать, как вести себя.
Конечно же, ничего не знал о таблетках. Не подозревал, ни единой мысли. И ты снова в полнейшей растерянности, снова картинка идеальных трех недель к каким-то херам, разбита на мелкие, исключительно острые осколки. Потому что это - не то, как ты себе представлял. Это - не вписывается в представления о твоем идеально. Как ты мог быть таким идиотом? Как умудрился ничего не заметить? Потому что он сидит на таблетках и ничего не сказал, ни разу не обмолвился, тебе и в голову не приходит подумать о том, что с ним что-то плохое, что-то не так [пока...], ты только думаешь о том, что это, на самом деле, недоверие. Такое обидное, отрезвляющее, болезненное. Тебе не доверяют. Он не хотел грузить своими проблемами. У него проблемы, а ты даже не подозревал об этом.
Ты выглядишь... пожалуй растерянным. Даже ошарашенным. Снова и снова в голове: он не хотел грузить своими проблемами. Это, блядь, просто не укладывается в голове. Обидно до чертиков, сейчас такое неподходящее время чувствовать себя задетым, Дилан, серьезно, но ты снова, в очередной раз ничего не можешь с собой поделать. Контролировать, быть хозяином своего тела, своих эмоций - так хорошо получается у тебя на работе, но так чертовски хуево сейчас. Ты знаешь, прекрасно знаешь, что должен или не должен, как правильно, как надо. Но это всего лишь мысли в водовороте эмоций, с которыми ты ничего не можешь поделать. И всё еще, самый главной, пронзительной эмоцией, она сквозь всё остальное, она - определяющая: страх. Никуда не девается, его слова ничего не меняют, только добавляют дополнительных эмоций, как будто подбрасываешь дрова в печь, огонь никуда не девается, всё еще огонь, его просто больше.

Ты бы хотел, чтобы всё было просто. Чтобы ты мог подойти к нему и обнять, ни о чем не думать, не спрашивать. Чтобы вернуться домой, забыть, как страшный сон. Притвориться, что ничего этого не было, этой больницы, белых стен, запаха, повязки на его руке. Стоишь, смотришь на него, и всё на свете отдал бы, чтобы стало хоть немного проще. Но не становится, ничерта не становится. Потому что тебе страшно за него, разве ты можешь доверять себе настолько? Чтобы быть рядом, продолжать быть рядом, когда у тебя не получается быть достаточно бережным, или внимательным, чтобы помочь, чтобы он доверял, чтобы заметить, блядь, проблемы, если они есть. Разве ты можешь доверять себе настолько? Можешь взять на себя такую ответственность?
Это так чертовски сложно... — Я слышу, — больше себе, чем ему. Ты слышишь. Верь, хотя бы этому, верь, чтобы не свихнуться прямо здесь, не разреветься как девчонка, потому что это всё так пиздецки сложно. Верь хотя бы в то, что он не хотел умирать, хочет жить, всё не настолько плохо, уже нет, хэй, дыши...
Ты видишь, что он сам вот-вот расплачется. Блядь... Ты не можешь сейчас думать о себе, перестань, это тяжело и для него тоже, что-то ведь случилось, что-то пошло не так, настолько, чтобы он, пусть и по неосторожности, наглотался таблеток. Ты нужен ему сейчас.
Снова подходишь ближе, садишься на край кровати аккуратно, быть ближе, наклониться, обнять, прижать к себе осторожно, будто хрупкий он для тебя теперь абсолютно во всех смыслах. И хотя бы немного помолчать, уткнуться в волосы, дышать, уже почти полной грудью. Потому что, на самом деле, он нужен тебе сейчас совершенно не меньше, чем ты ему. Потому что в прошлый раз, когда тебе было так же плохо, когда ты был почти так же напуган [даже близко не так же, на самом деле...], он был рядом, был сильным для тебя, успокаивал. Но теперь сильным должен быть ты, думаешь об этом снова и снова, сам себя уговариваешь: пожалуйста, не сейчас, еще будет время. И всё равно думаешь. Сможешь ли ты? Получится ли у тебя? Ты не можешь его подвести, просто не простишь себе, если вдруг... Ты так чертовски любишь его, и сейчас, прижимая к себе, ощущаешь это еще отчетливее, почти физически больно.

У тебя всё еще есть вопросы. Ты знаешь, что не должен, и чувствуешь вину перед ним так остро, Дилан, нельзя задавать вопросы сейчас, слишком больно, и слишком рано. Нужно немного потерпеть, отложить, но ты не можешь. Не теперь, когда только что столько пережил, когда он предал тебя, пусть и не нарочно, а ты мысленно решил, что предал его, когда ничего не заметил, не понял, не был достаточно хорошим. — Зачем тебе нужны таблетки? — и потому что ты не хочешь, чтобы говорил только он, потому что это будет нечестно: — Ты знаешь, это так... пиздецки больно, знать, что у тебя проблемы, а я не знал. И не заметил... почему ты мне не сказал?

+3

6

Это не помогает, ни капли. Твой молчание делает ситуацию хуже, любые твои слова делают ситуацию хуже, нет ничего, что ты можешь исправить. Чёртов цугцванг. Может, тебе всё-таки нужна эта блядская групповая терапия, кружок для тех, кто чуть не сдох и любит теперь обмусоливать это со всем сторон, делая вид, что жизнь продолжается. Ты отказывался всегда, не собираешься и теперь, ты не собирался умирать, ты не отдавал себе отчёт, это совсем другое. Что ты им скажешь, расскажешь, что не было у тебя никакой депрессии, тебя не мог никто остановить и помочь жить, потому что ты и так жил? Что не видел никогда в смерти спасения или чего-то прекрасного? Но среди них есть люди, которым пришлось объясняться с родными, они ведь уже что-то говорили, может, и ты поймёшь, подберёшь какие-то другие слова, предложения, гладкое объяснение - тех, что из твоей головы, не хватает, они так отчаянно бесполезны, ты говоришь и мечтаешь заткнуться, но Дилан имеет право знать правду. Наверное. Так будет правильно, вы ведь должны были доверять друг другу, а знает ли он вообще тебя, или только половину?

И он всё ещё смотрит, ошарашено. Обижено. Но как ты мог сказать ему и не потерять после этого? Он бы сбежал от тебя как от огня - охуенная ирония, правда? Ты обнимаешь его, прижимаешь ближе, насколько хватает сил, пока не становится больно, плевать, ты привык, тебя не испугать болью, ты не отпустишь его ни на шаг, ты не можешь. Спасибо, спасибо, спасибо. Тебе так нужно это - просто объятие, участие, разговор, человеческое небезразличие, у тебя никого больше нет. - Господи, Дилан, я не сидел на таблетках, я бы сказал тебе о таком, как я мог не сказать? - Так же, как не сказал о всём остальном? Потому что думал, что Дилану и так тяжело, что ни к чему ему знать о том, с чем ты всегда справлялся один. Всё это - худшая твоя ошибка, ты понимаешь это теперь, но ты не говорил никому и никогда. Кроме Лолы. Но она - невозможная, нереальная, она не идёт с счёт с остальными [это она притащила тебя туда, эта она, господи, не думай об этом сейчас, не смей даже вспоминать свои ощущения, уж лучше ещё одну паническую атаку!] Ты не говорил друзьям и тем, кого ты, кажется, любил, никогда не рассказывал отцу и даже врачам, которые хотели помочь - только отдельные части правды. Вот твой ответ, какого чёрта ты не говорил - ты не умеешь это делать, твоему "люблю" не хватило времени превратиться в абсолютное безграничное доверие, чтобы рассказать даже о своих ожогах, вы знакомы всего несколько месяцев, даже если они ощущаются годами, проведёнными рядом, просто нечестно требовать от тебя такое. Разве ты рассказал бы об ожогах кому-то другому после трёх недель вместе? Но Дилан - не кто-то другой, ты должен хотя бы теперь, если у тебя есть хоть малейший шанс всё исправить, то только доверие, не думай, просто говори.

Тебе приходится отстраниться, но ты всё держишь руку, не можешь отпустить, - Я не знаю, что должен сказать, чтобы извиниться, это ведь бессмысленно? Я попробую объяснить, но... Пообещай мне, что не уйдёшь, пожалуйста... - Просить остаться - низко, ты бы сам врезал себе за это, но теперь, кажется, терять нечего. Он должен хотя бы дослушать до конца, понимать, не винить тебя. Или себя, что ещё хуже, ты думаешь об этом неожиданно, и осознание бьёт по голове - как часто родные винят себя, что если Дилан тоже? Это хуже всего, кажется, ты готов на что угодно, готов страдать в одиночестве, если с ним всё будет хорошо.
Эти современные повязки не рвутся, они упрямо тянутся, липнут к коже, ты цепляешь её зубами в попытке снять. - Мне нужно, подожди. Ты выглядишь одержимым, упрямый до невозможности, ты должен показать, иначе он не поймёт, не поверит! Тебе нужно самому увидеть - будет ли также больно? Страшно? Но самое удивительное - тебе никак, словно показали чужую руку, незнакомую, поверх шрамов - длинная царапина, которую ты не помнишь и почти не чувствуешь, это не твоё, не из настоящего! - Ты никогда не спрашивал... Я делал это сам, - упрямо, борясь с собой, поднимаешь глаза, запястье выше - смотри, Дилан, чистая правда. - Я знаю, что звучу как псих, что это больно, страшно, неправильно. В этом нет логики, которую я могу бы объяснить. Знаешь девочек, которые режут себя?.. - Проводишь пальцами по царапине, и это всё ещё почти ничего, глухой отголосок какого-то ощущения из-под забивающей всё обезболивающей мази, но никаких эмоций, пустышка, их выжгло к херам. Снова огонь, и вспыхнувшая от локтя болью рука, ты одёргиваешь пальцы. - Я не говорил тебе, потому что больше не делал этого. Ни разу со дня нашего знакомства, это были хорошие дни, знаешь ли. Даже когда... Это ты, с тобой всё иначе, это таблетки по старому рецепту, просто на всякий случай, я не принимал их, потому что они были не нужны. Так, блядь, иронично, что ты пожарный, - ты должен договорить, нелепо будет замолчать, но это тяжело, на самом деле тяжело - заставлять себя перебарывать собственные же привычки, вбитую под кожу установку "никто никогда не должен знать". И в глаза смотреть, не отводя взгляда, но ничего не видя на самом деле, это взгляд куда-то в пространство, на пути которого попался Дилан. Так легче отгонять мысли, что тебя никогда никто таким не поймёт, поломанным. - А потом эта твоя работа, я думал, как забавно - пожарный, борется с огнём, сплошной блядский символизм, но нет, ты со своим героизмом, переживающий за каждого, лезущий вперёд, в больницу вот угодил. Я так испугался, господи, что если однажды я буду смотреть на пожар и думать, как это красиво, а ты будешь гибнуть внутри? Я бы не смог, Ди... - Ты такой слабак со своими чёртовыми слезами, который всё пытаются прорваться, но что ты можешь поделать? Говорить - такое невероятное облегчение, даже если это снова не вся правда [ты не можешь сказать ему!], оно затапливает даже чёртов страх, что это может быть последний ваш разговор, честность - всего лишь надежда того, что всё ещё может для вас наладиться. - Я не собирался умирать, но я так испугался, я просто хотел, чтобы всё стало нормальным. Как я мог сказать тебе от этом? Как мог ты знать, что связался с идиотом? - Слабая попытка выдавить улыбку, но тебе почти удаётся.

+4

7

Ты пытаешься ему поверить. Изо всех сил пытаешься, уложить в голове всё так, что таблетки - нелепая, тупая случайность, ошибка, да, но не сделанная нарочно. Ты уговариваешь себя поверить в то, что он хочет жить, хотя после суток неизвестности, почти наедине с собой, со своими ужасными мыслями, в коридоре, пропахшем лекарствами, это так чертовски трудно. Что у вас всё на самом деле не так уж плохо, что нет необходимости грызть себя, и обвинять себя, потому что ты не мог знать, не мог ничего исправить, не мог сделать что-то лучше, и даже не мог не испортить, потому что ничего испорчено не было, ну же, соображай, верь!
В тебе, к сожалению, очень много мыслей, и часть из них горькая, отравляющая, ты изо всех сил пытаешься от них избавиться, возвести какую-то стену, думать только в том направлении, в котором необходимо, чтобы вам обоим стало легче, но они всё равно прорываются, упрямые, как ты сам. Не думать о том, что да, конечно, это не честно, по отношению к нему, или к тебе. И "как я мог рассказать тебе, не потеряв" уже куда-то почти в раздел вранья, потому что тебе не предоставили выбора, не открылись, ты встречался только с какой-то одной, положительной стороной, уверенный и счастливый, что никакого подвоха, что всё именно так на самом деле и есть, не поменяется, не окажется каких-то подводных камней. И теперь всё это, не как снег на голову, как ледяной дождь на голову, чертовски больно, и у людей должно быть право знать, выбрать, принять чертово решение. Похоже, что теперь у тебя эта возможность появилась. Рано или поздно, да..?
Сначала тебе кажется, что ты чего-то не понимаешь. Ты как-то не так сказал? Не та терминология? Не разбираешься, правда не шаришь, но если тебе выписывают таблетки, как можно на них не сидеть? Но он всё еще слишком близко, ты не можешь взглянуть на него нормально, только придвинуться ближе, чтобы не приходилось к тебе тянуться, обнимать и ласково гладить по спине. Ты уже ничерта не соображаешь, всё такое пугающее и запутанное, что ты цепляешься за главную мысль, за то, что не меняется среди всего этого хаоса. Ты любишь его, всё еще, или пока, и мелкие обиды, факт недоверия, или то, какими сложными оказались ваши отношения, не успев толком начаться, прямо сейчас не в силах этого поменять. Это просто так не работает.

Но он умудряется испугать тебя еще сильнее. Смотришь на него и хмуришься, что еще он собрался рассказать, что ему нужно просить, чтобы ты после этого не ушел. — Конечно я не уйду, — если бы тебя когда-то попросили дать определение слову "пиздец" ты бы без сомнения указал вот на этот отрезок своей жизни, однако даже сейчас есть вещи, в которых ты уверен. И "я не уйду" сказанное спокойным, уверенным тоном, так, как будто ты в это сам веришь [веришь же, правда?]. Потому что как ты можешь уйти и бросить его, по-крайней мере сейчас, после всего, что случилось, и после того, каким напуганным и напряженным он выглядит, собираясь тебе что-то рассказать. Ты не можешь уйти, что ты будешь за человек в таком случае? Что ты будешь за друг, потому что вы стали друзьями задолго до признаний или поцелуев, и это всё еще неизменно, вы близкие, а близкие не бросают друг друга потому что, что всё оказалось слишком сложно или страшно. Может быть, на самом деле выбора у тебя чуть меньше, чем казалось на первый взгляд..?
Вздрагиваешь и на секунду пугаешься совсем сильно, тянешься к нему, пытаясь остановить, но ладно, хорошо, ему нужно, ты кусаешь губы и наблюдаешь за ним растерянно, устало, в его движениях тебе чудится что-то чересчур упрямое, маньячное, и остается только гадать: это было всегда, и ты умудрялся не замечать? Или только сегодня, прямо сейчас?

Oh here we go... Ты рассматриваешь его руку, может быть, впервые пристально за всё время. Или впервые пристально, когда он это видит, потому что у тебя, вообще-то, были подобные возможности, когда он спал. Действительно не спрашивал, думал, что у вас впереди еще куча времени, и так много всего, что ты не спрашивал, что не знал о нем, глаза разбегаются, потому что хочется знать как можно больше. Думал, что это может оказаться неприятный разговор, что не захочет вспоминать или говорить. Вот как, оказывается...
Это правда не логично и неправильно. Если вещи, которые невозможно понять умом, или можно, но не каждым. Тебе это, кажется, попросту не дано. Ты смотришь на руку, на царапину, на то, как он ведет по ней пальцами, и это то, чего тебе не дано понять - как человек может нарочно делать себе больно. Это просто... слишком чуждо для тебя, отторгается головой, мозгом, на всех уровнях, даже просто не понять - вот насколько оно чужое. Ты только знаешь, что теперь тебе хочется отвезти взгляд, а еще вернуть повязку на место, и схватить его за руку, не надо, прекрати, не трогай больше...

Ты продолжаешь слушать его, только где-то на автомате находишь его ладонь, теперь, когда он больше не показывает тебе шрамы. Сжимаешь в своей, ведешь большим пальцем по тыльной стороне, снова и снова, на самом деле, это немного успокаивает тебя, это всё еще твой Оливер, просто намного сложнее, чем ты привык.
И очередная мысль, как пощечина: если бы не твоя работа, если бы ты был аккуратнее, если бы не попал в больницу. Тебе теперь так чертовски жаль... Это всё какой-то ебаный пиздец, но каким напуганным он должен был быть в тот момент, и каким сейчас, очнувшись в этой больнице, понимая, что был в шаге от того, чтобы всё потерять. Даже не пытаешься представить себя на его месте, действительно слишком страшно, если ты хочешь жить, если любишь свою жизнь, взять и потерять, превратить в ничто. Даже то, как он рассказывает, смотрит на тебя, но на самом деле куда-то сквозь, не видит, с блестящими от слез глазами, черт, у тебя сейчас сердце выскочит из груди, но ты не можешь отвезти взгляда.
У тебя теперь даже обвинять его не получается, никаких "ты должен был мне рассказать", как вообще рассказывают о таких вещах? Привет, я люблю тебя, как прошел день, кстати, я жгу себя огнем. И в твоей голове, на самом деле, в этом предложении, между "кстати" и "я жгу себя огнем" если еще "я гребаный псих", но ты морщишься и не разрешаешь себе думать подобным образом. Так будет только хуже, не надо, это же Оливер. Всё еще.
Ты вяло и невесело усмехаешься про себя: и ты еще хотел какую-то инструкцию пару часов назад, когда пытался найти в себе силы сюда зайти? Никакие гребаные инструкции не предусматривают вот это. И молчание затягивается, ты знаешь и чувствуешь, черт, сейчас самый неподходящий момент для того, чтобы молчать, но что ты можешь сказать... Слова куда-то делись, все разом, разбежались из головы. Чувствуешь так мало и так много одновременно. Как будто странное подобие нокаута.
— Это действительно не нормально, но... окей..? Я вижу, я слышу, я не совсем пока понимаю, но это ничего... Иди ко мне, — тебе оказывается проще не смотреть на него сейчас, и сосредоточиться не на своих ощущениях, а на том, что правильно и нужно, на том, что ты должен говорить. Снова обнимаешь его, целуешь куда-то в волосы, и тебе остается только шептать: — Мне так жаль, что я напугал тебя... Прости меня, ладно? Я буду осторожнее. И ты... Всё уже почти закончилось, знаешь? Я не собираюсь никуда уходить, куда я уйду? Я люблю тебя, всё будет хорошо. Рано или поздно будет. Я думаю, они все поймут тебя. Что ты не специально, и отец тоже поймет, никто не будет ни в чем тебя винить. Как бы я хотел помочь... — последнее уже совсем тихо, что-то на уровне крика души, потому что ты правда хочешь помочь, но понятия не имеешь как. Шептать, обниматься, прижимать к себе - всё, что ты можешь сейчас сделать?

+2

8

И плевать, что тишина пугающая, напряженная до ужаса, Дилан обещал тебе не уходить, и продолжает гладить твою руку, это же Дилан. Что вообще можно сказать в ответ на твой признание, молча уйти?  Или "пиздец, Оли, ты ёбнулся"? Да. Но в этот раз ты постараешься всё исправить, действительно, ради себя самого, ради вас двоих. Только шанс того, что всё наладится, помнишь?
Тебе всё ещё неудобно обнимать, только опутываешь и его тоже сетью чёртовых трубочек капельниц, буквально и метафорически тоже - впервые твой идиотизм касается кого-то другого, человека, который должен теперь проходить через это вместе с тобой, если захочет, конечно, но он ведь обещает, он не уйдёт, всё будет хорошо, правда? Ты стараешься думать об этом, верить ему, ты просто обязан верить - это ты врал ему, а не он. Конечно, Дилан сомневается, конечно, он должен был это сказать, ты в блядской больнице, чуть не умер, так что слова в любом случае будут правильными, но это же Дилан. Пока он обнимает тебя, шепчет эти, ему так хочется верить - всё будет хорошо, когда-нибудь будет, никуда он не уйдёт, и ты держишь его своей сетью. - Ты не виноват, - вжимаешься в шею, на его футболку мокрые следы твоих слёз, чёрт. Почему нельзя наладить всё одними прикосновениями? Ты бы молча остался рядом на пару часов, ничего больше не говорил, не шевелился даже. Не знаю, за что мне достался Дилан, но спасибо. Может, ты всё-таки веришь к какие-то высшие силы. Но он не виноват, чёрт, ты не хочешь, чтобы он так думал ни секунду, в твоём идиотизме нет его вины, он просто делал свою работу, хотя ты, конечно, не станешь переживать за него меньше. Просто иначе. Потому что он всё ещё собирается рисковать собой каждый чёртов раз ради совершенно посторонних людей, которых даже не знает, он будет переживать о них, как переживал о той девочке, и ты ничего не сможешь с этим поделать. Только научиться контролировать эмоции. И не устраивать пожары, чёрт, ты отказываешь думать об этом, запрещаешь себе даже вспоминать - всё это твоя вина, ты обязан это исправить, ты не сможешь простить себе этого просто так [тюрьма, Оливер, вот слово, о котором ты на самом не думаешь, хотя должен!]. - Ты уже помогаешь, ты даже не представляешь. Спасибо, - ты тоже шепчешь в ответ, почти замираешь, потому что его слова, правильные и такие отчаянные, тянут сердце куда-то вниз, чтобы оно падало и падало...

Это так странно - действительно рассказать о себе, нереально, словно не ты это делаешь, какое-то другое существо, ты бы никогда в жизни не смог, это нельзя делать, нельзя! Ты уже свыкся с этими словами - "ненормально", "неправильно", "псих", ты так часто дёргался и начинал что-то делать, изображать борьбу, но было ли это на самом деле? Или одна только пустышка, внешнее, на самом деле ты упивался этим, болью, которая тебе, кажется, действительно нравится, ну и чёрт с ним, бывает и хуже, not a big deal, но ты всегда наслаждался жалостью к себе, страдалец и жертва, ты ведь не выбирал быть таким, не виноват, ты делаешь, что можешь. Да если бы так, вы сейчас были бы дома, а не в чёртовой больнице, будь у тебя желание всё исправить, пить чёртовы таблетки, которых положен был целый курс, ходить на терапию - это ведь просто разговоры, но тебе так сложно было хотя бы попытаться, врач ведь н.е знает тебя, он чужой, не поймёт и осудит, тебя нельзя исправить. Ты просил о норме, но не хотел её на самом деле, вот что самое страшное, устраивало быть не человеком из толпы, а чёртовым психом - иным, уникальным, особенным. Ты понимаешь разницу теперь, когда тебе на самом деле хочется посмотреть в глаза Дилану и пообещать, что всё будет в порядке, честное слово, на этот раз ты действительно попытаешься выкарабкаться, ты просто не можешь и дальше тонуть в этой жалости к себе, не можешь тянуть за собой ещё и Дилана. Но не умеешь иначе, это твой modus operandi - и что делать теперь, как, что случится с такими привычными схемами, сможешь ли ты? Ты зол на слёзы в своих глазах, на то, что в голове ты всё ещё маленький страдающий мальчик, поломанный - сам же выбрал идеальное слово, сломанное можно починить. И ты крепко вжимаешься в Дилана, он действительно не представляет, насколько тебе нужны были его слова, осознание, что ты не один больше. Вы просто обязаны справиться.

Ты не можешь пообещать ему, что всё изменится за день, ты даже не осознал ещё произошедшего - могу умереть, не существовать больше, не мыслить, ты мог умереть, чёрт возьми! И ты злишься на себя сейчас, а сверху дикий коктейль из страха, эйфории и опустошения, а завтра опять захочешь послать к чёрту докторов, орать, что тебе не нужна помощь. Ты знаешь, что будет непросто, но блядь, оно хотя бы будет. - Я обещаю, я постараюсь, всё наладится, ты даже не представляешь, как я этого хочу... - Ладно, ты не можешь сказать это, глядя прямо в глаза.
И сразу тянешься за поцелуем, так проще, чем словами - люблю тебя, спасибо тебе.
- Я даже не спросил, как ты, чёрт, я должен был спросить, прости...

Двери открываются почти бесшумно, как же, не надо беспокоить больных, которые могут отдыхать. Если только больных не беспокоят подкрадывающиеся незаметно родственники. Но папа тоже замирает на пороге, видимо, все посетители будут заходить к тебе таким образом, даже если приходят не в первый раз, только теперь он улыбается. Недоверчиво, едва-едва, но улыбается, глядя на вас двоих, и ты не можешь сдержать улыбку в ответ - ты не бросишь его, правда, ты не собираешься, он не потеряет ещё и тебя, не останется на старости лет в одиночестве, проклятый теми самыми высшими силами. Ты должен сказать ему это, на сей раз не в попытке отвязаться, объяснить, поблагодарить, что он позвонил Дилану... Конечно, ты рассказывал про вас, никогда не делал тайны, и это не было проблемой, но ты всё равно не ожидал, что в первую очередь он позвонит ему. Ты, к счастью, не понимаешь даже близко, как это, терять кого-то, что он не мог поступить иначе. - Привет, пап. Ещё раз. - Дилан вздрагивает в твоих руках.

+4

9

Ты ненавидишь себя за сомнения так невероятно сильно. Как будто совершаешь предательство, о котором знаешь только ты. И грызть себя будешь за него только ты, но это ли не хуже всего? Глупая голова, почему нельзя взять и запретить ей думать каким-то определенным образом. Сила позитивной мысли, думать только о хорошем, не сосредотачиваться на плохих вещах, сосредотачиваться на хороших, не допускать плохие в голову даже близко, потому что плохое притягивает плохое, усугубляет. Пару лет назад Кейт занималась всеми этими штуками, клянчила у родителей деньги на какие-то диски, курсы, а ты наблюдал и фыркал: какая же это херня, а? Развод на деньги. Интересно, у сестры что-нибудь получилось? Думает она о позитивном, притягивает только хорошее? Потому что, черт возьми, ты бы позаимствовал у неё сейчас хотя бы немного этого умения.
Не думать вообще - тоже замечательный вариант, тебя бы полностью устроил, пожалуйста. Но нет, конечно, это было бы слишком просто. Не думать вообще, обнимать его, не обращая внимание на опутывающие вас трубочки, просто радоваться, что всё закончилось. Потому что на сегодняшний день всё и правда закончилось, ты не знаешь, что будет завтра, но сейчас он жив, и всё хорошо, вы снова вместе. И если ты и винишь себя в чем-то, то скорее по-умолчанию, потому что иначе не получается. Ничего общего с тем колоссальным грузом вины, еще немного и раздавит, погребет под собой окончательно, даже дышать под ним сложно, и всё это вперемешку с неизвестностью, страхом, ужасом. Нет, хотя вот, если думать об этом, если вспоминать, в каком состоянии ты находился еще какой-то час назад, тебя почти бросает в дрожь от воспоминаний, и вот так, да, работает, теперь ты действительно страшно рад, что всё хорошо. Хотя бы прямо сейчас. Не думай о плохом, и не думай, что будет завтра.

Ты улыбаешься сквозь поцелуй, и затем, когда он продолжает говорить, улыбаешься шире:
— Я думаю, нам нужно перестать извиняться друг перед другом, — потому что это не нелепо, конечно, но ты снова чувствуешь эту связь между вами, ощущение пары, и тебе еще совсем недавно казалось, что его не было вовсе, какая-то иллюзия, самообман, потому что ты чувствуешь, но не заметил проблем или что делаешь что-то не так. Однако нет, оно всё еще есть, никуда не делось, и не обязательно говорить, и извиняться. Вариант пришедший ему в голову - не шевелиться, просто быть рядом с друг с другом, вариант об этой связи, когда на самом деле не так уж нужны слова, а нужно простое понимание, что вы рядом, и всё в порядке. Чтобы восстановиться. Тебе и ему.
Ты ведешь ладонью по его лицу, большим пальцем очерчиваешь линию скул, подбородка, замираешь, чуть-чуть не доставая до губ. И ты просто пиздец как рад, что всё еще можешь делать это. Конечно, за три недели не успело еще войти в привычку, не пресытилось, ты всё еще удивляешься себе, вам, чувствам, которые можешь оказывается испытывать. Но сейчас - всё немного иначе. Сколько времени должно пройти, чтобы ты перестал думать о том, что мог потерять его? Больше никогда не обнять, не втянуть носом воздух, вслушиваясь в его запах, не очертить вот так пальцами лицо, где-то на периферии сознания уже почти дежурно удивляясь: sharpest jawline you ever seen. И тебе в очередной раз хочется назвать его идиотом, просто в сердцах, как будет хотеться каждый раз, как ты будешь думать об этом, но нет, пожалуй, это лишнее. Он знает и сам.
— Я в порядке. И выписали, наложили повязку, прописали мазь. Сказали, что шрам останется, но если не забить на мазь, то не страшный. Но это ничего, даже клево, на самом деле. В смысле, мой первый шрам полученный при пожаре, — улыбаешься и выглядишь даже немного гордо. Не уверен, рассказывал ты это ему, или кому-то другому, но тебе иррационально хотелось обзавестись таким шрамом, потому что у всех остальных пожарных были. Как будто такая странная метка, определяющая принадлежность. И да, ты пытаешься сменить тему, увести разговор хоть немного в сторону, потому что не выдержишь сегодня больше ни одного разговора, где кто-то будет плакать и извиняться. Ты так чертовски устал, сказывается бессонная ночь, переживания, можно уже хотя бы маленький просвет, пожалуйста? И постараться не думать о том, что Оливер жив - и это нихуевый такой просвет, просто огромный, на самом деле, после которого света, по идее, ожидать стоит теперь совсем не скоро. Не думать, да...

Вы сидите совсем близко, и ты снова целуешь его, чертовски блаженно-радостный, потому что можешь, всё хорошо, и на самом деле, такое невероятное облегчение - всё еще сложно, да, но ты хотя бы в курсе ситуации, и нет нужны винить во всем тебя.
Совершенно не замечаешь открывшейся двери, сидишь спиной, и реплика Оливера застает тебя врасплох. Ты вздрагиваешь, и на секунду напрягаешься всем телом, сжимаешь руки вокруг него, может быть, слишком сильно, но почти сразу одергиваешь себя: страх навредить, вместе с желанием быть бережным и аккуратным, никуда не деваются.
Это первый раз, когда кто-то видит вас вдвоем, как влюбленных. И возможно первый человек в курсе о твоей... нет, не ориентации, ты всё еще рычишь, когда заходят разговоры об этом, в курсе о том, что ты влюблен в парня, в отношениях с парнем. И всего на пару мгновений - захлестывающий ужас, ты даже дышать перестаешь, и шевелиться, судорожно размышляя, что делать. Отскочить, как будто ошпарился? Объясняться? Это не то, что вы подумали? Нет, это было бы совсем нелепо... И может быть, вот в чем причина, почему он все-таки позвонил тебе? Ты поворачиваешь голову медленно, но не видишь на лице мужчины и тени осуждения, он вообще на тебя сейчас не смотрит, только на Оливера. И нет, не расслабляешься, не успокаиваешься, но это ничего, да? Не совсем паника-паника...
Ты осторожно отстраняешься, просто для того, чтобы Оли не приходилось разговаривать через твоё плечо. Но всё еще сидишь на краю кровати, заставляешь себя, сквозь придурочное желание шарахнуться куда-то совсем далеко к стенке, руки за спиной, это не я, вам показалось, привиделось. Нет, Дилан, прямо сейчас всё в порядке.
Умудряешься, на самом деле, даже тихо позавидовать: почему все люди не могут быть вот такими? Почему твой отец не может быть вот таким? Воспринимать спокойно и с пониманием, no big deal, чтобы не было страшно, и чтобы внутренности не сковывало ужасом даже от мысли о том, что семья может узнать. Очевидно, отец Оливера был в курсе, он рассказал ему? И очевидно, что не против. Иначе тебе бы попросту не позвонили.
Ты пытаешься придумать, что тебе сказать. Теперь, когда ты ощущаешь себя не только в качестве друга. И теперь, когда ты можешь говорить и думать хоть о чем-то, кроме состояния Оливера. Потому что вы разговаривали с мистером Морганом прежде, и тебе могло казаться, что ты спокоен, всё под контролем, но разница между тобой сейчас и тобой час назад - все-таки колоссальная. Видна с первого взгляда. Ты физически не мог перестать думать, не мог перестать сходить с ума от страха и непонимания. Теперь...
— На самом деле, совсем не так я представлял знакомство с вами, — и потому что абсолютно все реплики в твоей голове сейчас звучат неловко и глупо, ты решаешь не думать особенно долго. И совершенно беззлобно, с улыбкой, конечно ты не пытаешься винить Оливера в том, что он испортил твоё потенциальное знакомство с его отцом.
— Мне выйти? Оставить вас наедине? — понятия не имеешь, что теперь тебе делать. Потому что ты так чертовски устал, теперь ощущаешь, что ноги почти не держат, ты совсем недавно сам встал с больничной койки, может даже это сказывается, черт его знает. Но ты определенно, совершенно точно не хочешь, не готов уходить из больницы, тот стул около окна выглядит очень даже ничего, если тебе в конце концов разрешат остаться.

+4

10

Да, ладно, всё в порядке. Перестань, Оливер. Если ты хочешь, чтобы всё наладилось - не цепляйся за произошедшее, сделай вид, что это не важно, забыли уже, какая такая больница, какое такое признание? Может, было, а может, это просто провидение, не говори об этом вслух. Не говори, что ты вскидываешь голову совсем не из-за беспокойства о Дилане [ну ладно, немного, но ты и так уже знал, что с ним всё в порядке, он мог погибнуть в блядском пламени, а отделался парой незначительных ожогов, врачи ещё весьма пессимистично дали прогноз, уж ты-то знаешь]. Но тебе хочется спросить, посмотреть, пусть покажет. Ты ведь его парень, в этом нет ничего странного или ненормального, всего лишь любопытство. Даже если должно хотеться просто посмотреть, извиниться ещё сотню раз, вопреки просьбе Дилана, но никак не узнать, не боишься ли ты теперь и ожогов тоже, не превратилась ли и эта страсть в пустоту, ничто на месте былых ярких эмоций. Ты бы просто дотронулся совсем легко и невесомо, обвёл подушками пальцев ожог, чтобы от рук оставалось предвкушение чего-то большего, неоправданное ожидание боли. И ему бы понравилось.

Тебе не нужно видеть, чтобы знать - никуда это от тебя не делось. Может, ты сам не готов пока видеть огонь или дотронуться как прежде до своего запястья - ты заклеиваешь повязку на место, насколько можешь - но ты - определённо всё ещё ты. Осталось совсем немного - собрать куски, которые всё имеют смысл, может, из них получится новая картинка. Может, теперь кусочек с подписью "Дилан" окажется чем-то гораздо большим, удивительно, что это возможно. Ты даже не видишь, что пытаешься делать с повязкой непослушными пальцами, потому что Дилан снова целует тебя, сжимает в объятиях, и он прав, абсолютно. Не думай, не извиняйся, у тебя есть теперь это осознание "я кому-то нужен", даже если верится в него с трудом - привыкай, тебе теперь жить в этой реальности.

Тебе теперь нужно ещё понять, что и отцу ты на самом деле нужен, даже если он странно умеет это выражать - прячась на вечной работе, поездка за поездкой, авантюры, вклады, разочарования и деньги на твоё обучение - ты пропустишь этот чёртов семестр целиком, блядь, тебе нужна работа, кpeдит на образование. Не думай сейчас, Оливер. Ты нужен отцу, он улыбается, глядя на вас, и это совсем не "ой, какая милая пара". Он смотрит на тебя, на то, что Дилан делает тебя счастливее, насколько трудно поверить это в больничной палате. Наверное, ему тоже непросто было принять это - ориентацию, парня, ты единственный сын, всё, что осталось от его любимой женщины, единственная надежда, что что-то от неё будет жить дальше. А тебя пугает даже идея детей, а если они тоже... Если это всё передаётся где-то, хотел бы ты однажды увидеть своего ребёнка в чёртовой реанимации?
Но он потрясающий, ты не знаешь даже, насколько на самом деле ему благодарен за это молчаливое понимание, не близость, но ощущение семьи, куда можно вернуться, что бы не произошло. И до тебя так медленно доходит, какого чёрта отстранился Дилан, почему всё не так. Чертовски медленно, чёрт, ты обещал не извиняться, молчи уж, идиотина. И ты накрываешь его ладонь своей, чертишь круг раз за разом - всё в порядке, всё хорошо, умудрился же связаться не просто с идиотом, а с идиотом, у которого никогда не было проблем с ориентацией, так что он с трудом представляет себе переживания. Всё хорошо, Ди, никто не собирается осуждать тебя и требовать каких-то слов, честно.

- Брось, сынок, - ты закатываешь глаза. Иногда твой отец - образец прогресса, понимания, и какими там ещё должны быть крутые родители, чтобы ими можно хвастаться всем подряд. А иногда он всё ещё житель маленького канадского городка, где все знают друг друга и общаются как одна огромная семья. Где можно взять и с ходу ляпнуть сынок, просто потому что это твой выбор, и он будет его уважать. А значит, вся вот эта чушь... Ну, не считая того, что они виделись, пока ты всячески пытался то умереть, то всё-таки нет. Может, успели даже поговорить, ты не можешь знать! Но почему тогда Дилан говорит про знакомство? Ты переводишь взгляд с одного на другого и почему-то улыбаешься ещё больше. Это так нелепо, тебе бы следовало расстроиться, что ты испортил ещё и их первую встречу, словно и так мало сожалений о своём идиотском поступке [прекрати уже извиняться, забудь!], а ты нелепо совершенно чувствуешь себя счастливым человеком в окружении их двоих одновременно. Можешь сколько угодно ворчать, что в Калифорнии так не обращаются к людям, но даже тебе тепло от слова сынок. Словно Дилан уже часть семьи - тебе бы хотелось, правда? - Я на пару минут. Мне надо будет отъехать, но я скоро вернусь. Вам что-нибудь привезти? - Вам. Ты отрицательно качаешь головой, ничего не нужно, разве что... - Ди, ты не хочешь хоть немного поспать дома? Иначе я снова начну извиняться, что ты сам больной, тебе положен покой, а я... - Ты наклоняешься, говоришь совсем тихо, и отец демонстративно насвистывает под нос какую-то песню, так что ты снова почти смеёшься. Ты очень постараешься, чтобы всё было хорошо...

+2


Вы здесь » SACRAMENTO » Доигранные эпизоды » in my recovery