Представляете, Сакра онлайн уже целых 7 лет! Спасибо, что поселились в этом солнечном городе вместе с нами.
Где-то за стенкой капает не до конца закрытый Славиком кран, понемногу мотает оксимироновский счётчик, по копеечке тянет оксимироновские денежки... читать дальше




внешностивакансиихочу к вамfaqправилакого спросить?
вктелеграмбаннеры
Forum-top.ru RPG TOP
сакраменто, погода 10°C
Jack
[telegram: cavalcanti_sun]
Aaron
[лс]
Tony
[icq: 399-264-515]
Oliver
[telegram: katrinelist]
Mary
[лс]
единорог Kenny
[skype: eddy_man_utd]
Justin
[icq: 28-966-730]
Aili
[telegram: meowsensei]
Francine
[telegram: ms_frannie]
Una
[telegram: dashuuna]
Вверх Вниз

SACRAMENTO

Информация о пользователе

Привет, Гость! Войдите или зарегистрируйтесь.


Вы здесь » SACRAMENTO » Доигранные эпизоды » цена спасения


цена спасения

Сообщений 1 страница 18 из 18

1

James & Amelia
апрель 2015
улицы города → госпиталь

Чем вы готовы пожертвовать ради друга?

+3

2

- Быстрее!
Капитан полиции Джеймс Рихтер, сидевший на пассажирском месте в патрульной машине, подгонял молодого водителя. Усатый паренёк послушно выдавливал педаль газа практически до пола, наращивая обороты надрывающегося двигателя. Оставалось всего два квартала, но он места себе не находил – сердце отбивало сумасшедший ритм в груди, подготавливая к худшему. Стивен Ри, Шон Бреннан, Амелия О’Двайер, Рэй Пакстон, Бен Дэнверс – его коллеги, его близкие друзья оказались в гуще перестрелки во время выезда. Прежде чем смолкнуть, Пакстон успел связаться с диспетчером, и теперь через Сакраменто по образованному на скорую руку коридору неслись пять полицейских машин и три скорые. От комбинированного рёва сирен дрожал воздух, и вечерние прохожие в спешке затыкали уши.
Они ехали минут десять, не больше, но создавалось впечатление, что поездка длится вечность. Десять самых длинных минут в его жизни. Десять треклятых минут, в течение которых с другого конца рации доносилась леденящая кровь тишина. Убийственное молчание, нависшее плотной тучей. Джеймс, повинуясь полицейскому чутью, рисовал в воображении самые худшие из вариантов, и от этих мыслей становилось чертовски тошно. Что было правильнее? Мыслить реалистично или позволить надежде теплиться в чертогах сердца?
- Матерь Божья…
Водитель разинул рот в ужасе, подъезжая к пустынной улице глухого северного района, устланной дряхлыми заведениями и заброшенными зданиями с выбитыми окнами. В хаотичном беспорядке на асфальте лежали тела – своих или чужих, было не разглядеть. По позвонкам ледяной струёй промчался липкий холод. Джеймс выпрыгнул из машины, не дожидаясь, когда она полностью остановится, и рванул к ближайшему телу. В спину ему светили яркие индиговые огни скорой помощи вперемешку с красными маячками патрульных машин.
Первое тело. Стивен. Распластавшийся ничком на влажном от багровой крови асфальте, молодой детектив не подавал признаков жизни. Одна пуля прошла аккурат через затылок, вторая увязла в глазнице. Джеймс почувствовал подступившую к горлу горечь и отрицательно покачал головой команде парамедиков, которым этот кроткий знак был красноречивее любых слов. Рихтер смотрел в кровавую кашу вместо лица и не мог пошевелиться. Что принесёт сегодняшний день? Готов ли он взглянуть на обескровленные лица всех своих друзей? Это отвратительное чувство, до боли знакомое со времён Кувейта, сводило с ума, медленно выжигая мозг и скручивая сердце. От ослепляющей боли оставалась только ярость, движимая единственным желанием – найти виновных и покарать. Сделать им как можно больнее, а затем оставить подыхать в муках. Всё ещё прикованный покорностью судьбе и внутренним страхом, Джеймс окинул улицу пустым взглядом. Вечернее небо затягивалось густыми облаками, проплывающими мимо молодого месяца, и грузно давило со своей высоты на крошечных людей. Какое ему было дело до этой мирской суеты, заполненной кровавыми страницами немилостивого бытия.
- Эй! Ребята, этот жив!
Джеймс резко обернулся на громогласный крик, тонувший среди беспокойных голосов полицейских. Парамедики склонились над неизвестным парнем, испускающим булькающие звуки, пытаясь спасти его жалкую жизнь. В животе у него зияла дыра, ещё две пули он схватил в бедро. Капитан поймал себя на мысли, что мстительно желает этому ублюдку долго и мучительно загибаться в агонии от полученных огнестрелов. Если этот подонок окажется единственным выжившим, он ещё пожалеет, что родился на свет. Рихтер в сердцах сплюнул под ноги и поспешил прочь, пока внутри не разгорелось ещё одно желание – расчехлить кобуру и сделать контрольный выстрел. Или пять.
- Капитан, эй! Сюда! – ему отчаянно замахал один из парамедиков, подзывая к себе. – Нам не хватает пары рук, помогите-ка. Надо плотно зажать пулевое отверстие, мы с двумя одновременно не управимся. Капитан Бреннан в критическом состоянии, помогите сержанту…
Джеймс надеялся, всем сердцем надеялся, что всё происходящее – очередной дурной сон. Один из тысячи. Что сейчас прозвенит будильник, он вскочит с кровати в холодном поту и отправится на работу. Потому что верить своим глазам он не хотел: на асфальте лежал обездвиженный Шон, заляпанный в крови. Липкая, тёмная, она образовывала угрожающих размеров лужу, сочилась через одежду. Рядом с ним – мертвецки бледная Амелия. Всё это напоминало фантазию ненормального, но талантливого художника: их неестественные позы, сомкнутые веки, тусклый цвет кожи на пунцовом полотне.
Парамедик, перехватив встревоженный взгляд капитана, чётко произнес, не дрогнув голосом:
- Они живы. Сэр, они живы.
Эти слова – как утоляющий трёхдневную жажду глоток воды. Выйдя из секундного оцепенения, Джеймс послушно опустился на асфальт рядом с Амелией и последовал указаниям медика, плотно прижав рану. Неправильно. Всё, что происходило, было чертовски неправильным. Никто, ни один из них не заслуживал такой участи. Шон – семейный человек. Что он скажет его жене? Какие слова будет подбирать для разговора с дочерью? Амелия – молодая девушка, перед которой только запахнули двери неизведанные горизонты жизни. Они не должны здесь лежать, нет…
- Лея, – позвал Джеймс, надеясь услышать в ответ её звучный голос или хотя бы заметить слабое движение. Едва заметный кивок. Подёргивание пальцами. Моргание глаз. Хоть что-нибудь, что подскажет ему, что она слышит, что она не намерена срываться в бездонную пропасть в объятия смерти. – Лея, чёрт тебя дери, держись. Шон? Шон!.. Сукин сын... Я сам вас прикончу, слышите? Только держитесь… Чёрт, не смейте умирать, мать вашу!..
Рядом врачи старались остановить кровь у капитана Бреннана – её было слишком много, и совершенно непонятно, каким образом он всё ещё цеплялся за жизнь. Джеймс до боли стиснул зубы и глухо зарычал от бессилия, на секунду зацепив взгляд парамедика. Он проклинал тех, кто это сделал. Проклинал себя за то, что не оказался рядом в нужный момент. Он не был властен над проглотившим его чувством беспомощности. Всё, что предлагал ему сегодняшний багряный от крови вечер – это смотреть на то, как скоротечно уходит жизнь из его друзей.

Отредактировано Bronn (2017-04-17 23:19:59)

+3

3

… Грохот выстрелов тонет в шуме городской улицы, грохот выстрелов – единственное, что занимает ничего не соображающих головной мозг. Грохот разрывает барабанные перепонки, грохот отдается в сильных ударах сердца. Грохот, грохот, грохот. А потом нарастающая тишина… И яркая, взрывающаяся тысячами фейерверков боль.

С самого начала все шло не так. Экстренная ситуация, грубая импровизация. Не были обговорены действия, не были продуманы пути отступления, не был придуман запасной план. Не было сделано ничего. И именно это изменило их жизни раз и навсегда.
Они бежали долго, они бежали далеко. Пять человек полицейских и всего трое вооруженных преступников. Узкие улицы города соперничали с широкими, запруженными людьми. Преследуемые петляли, ныряли в проулки и арки, скрывались в глухих подворотнях и перелезали через высокие заборы. Вслед за ними бежали и полицейские. Мелкая, серая пыль поднималась над горячим асфальтом, бумажки и фантики летели по ветру, под ногами хрустели серебристые камешки гравия и кусочки битого стекла. Слепые и беспощадные пули вгрызались в кирпичные стены и металл одиноко припаркованных машин. Молчаливые и пугливые прохожие бежали в сторону, стараясь не путаться под ногами. Амелия едва ли слышала, что происходит у неё за спиной. Некогда было ни смотреть, ни думать. Некогда было даже остановиться, чтобы хоть немного перевести дыхание. Амелия петляла, уклонялась от пуль, интуитивно угадывая их направление. Бесконечное движение, обещающее ещё пять минут жизни.
Грохот. Узкая улица заполнена этим грохотом. Узкая улица заполнена запахом пороха и адреналина. Часы превратились в минуты. Минуты погони сравнялись с секундами. Была лишь одна цель – догнать и остановить. Громкий и командный голос Шона звенел в ушах. Амелия подчинялась всем его приказам. Она остановилась, когда он потребовал. Пули летели мимо, не задевая. Пули свистели над головой, рядом с ушами и руками. Пули – маленькие орудия смерти уносили за спиной чьи-то жизни. Амелия слышала крик Стивена, слышала безнадежные стоны Дэнверса. Их голоса и звуки были едва ли не единственным, что слышалось сквозь грохот на узкой и в миг опустевшей улице. Никто не мог помочь ребятам. Они лежали на асфальте брошенные, никому не нужные. Тёмно-красная кровь обильно лилась на горячий асфальт, пропитанный дешёвым алкоголем. Они просили о помощи, но никто не в силах был повернуть назад и подставить врагам свои спины.
Нервы, натянутые, словно струны. Сильные и редкие удары сердца. Несколько криков слились в один. Амелия не запомнила, что случилось. Она помнила лишь то, как Шон метнулся ей наперерез и то, как он оседал на асфальт. Он поймал пули, которые даже ему не предназначались. Они обе летели в невысокую Амелию, и они обе должны были убрать её из действующих лиц. Сдавленный крик, вспыхнувшая злость и ненависть. Так не должно было быть! Он не должен был лезть вперед неё! Амелия топает ногой, останавливается… И её глаза встречаются с глазами, которые она любила так много лет. Черные, непроницаемые глаза, всегда смотрящие куда-то в самую глубину души. Она ни секунды не сомневается, она знает, кому принадлежат эти знакомые с детства глаза. В её голове встает образ кучерявого паренька, избитого до полусмерти с дикой, безумной, какой-то звериной улыбкой, слишком сильно напоминающей оскал.  В её голове образ чарльзтаунского подростка, зажимающего между тонкими губами сигарету. В её голове образ Джека, который не вытравить оттуда никакими кислотами и щелочами. Этот образ проник далеко в душу и змеиными кольцами свернулся в сердце. Опускаются руки, останавливается дыхание. Лея не знает, он ли стрелял в Шона и меньше всего на свете она хочет узнать. В её душе идёт борьба. Нежные, почти неуловимые чувства к Шону соперничают с вечной любовью и глухой ненавистью к старому другу. Она не знает, что делать, ей хочется плакать и громко кричать, спрашивая гребаную вселенную о том, что сейчас происходит. Это было слишком. Это было слишком даже для неё.
Требовательные крики «стреляй!» сзади выбивают Лею и ступора. Несколько неловких шагов и поднятый пистолет. Амелия целилась в спину лучшего друга, в спину человека, который был её первой любовью. Из-за его чертовых черных глаз она готова была продать душу! Любовь до кончиков пальцев, до каждого взмаха ресниц. Грубые прикосновения, крики и скандалы, страсть, ударяющая в голову, словно качественный крепкий виски – всё это были их отношения. Отношения, не понятные никому. Отношения, которые и им самим едва ли были понятны… Глупая любовь, ставшая частью жизни.
Амелия целилась в спину Джека и лишь в последний момент подняла руку чуть выше, чтобы пуля прошла мимо. Она не собиралась убивать лучшего друга, даже если бы он собирался убивать её. Лее было всё равно, к чему приведет её  поступок. Ей было всё равно, что будет дальше.
Доли секунды, несколько пуль, летящих в разные стороны. Крики коллег обрываются и виснут в звенящем и прозрачном воздухе. Шумят машины на параллельных улицах, где-то далеко разбивают пространство сирены полицейских машин и скорых. Всё это заполняет мир вокруг Леи, но она находится где-то далеко. Цепкий взгляд голубых глаз прикован к знакомой широкой спине, что удаляется всё дальше и дальше. Яркий фейерверк боли разрывает грудную клетку, мир вокруг угасает.
Сбитая с ног пулей, Амелия упала чуть дальше Шона. Глухое, свистящее дыхание, вырывающееся из груди. Тёмно-вишнёвая кровь выливается на асфальт, заливает новую чистую форму. Кровь заполняет рот, стекает по подбородку. Нечем дышать. Прохладный воздух улицы стал слишком тяжёлым и вязким. Глухой кашель вырывается из груди, глухой кашель, смешанный с алой кровью и пузырьками воздуха. Амелия лежит, словно обнимает асфальт. Ручейки крови на её глазах утекают в водосток, смешиваясь с дождевой вчерашней водой. Она цепляется за жизнь, цепляется за здесь и сейчас. Лея не знает, успел ли кто-то передать участку о происходящем. А её рация безнадежно разбита ударом об горячий асфальт.
Лея прислушивается к звукам, пытаясь выцепить знакомые крики сирен, но слышит лишь тяжелое дыхание коллег, что ещё были живы, и глухие стоны недобитого преступника. В её голове лишь одна мысль: почему? Почему, всегда такой внимательный до мелочей Джек не вернулся и не добил их всех? Почему контрольным выстрелам он предпочел побег? Опрометчивый поступок, а впрочем, лишь Лея запомнила его лицо, лишь она одна видела его...
… Молчащую тишину разрывает звук сирены. Проблесковые маячки отражаются в лужах и блестят на одиноких машинах. Лея закрывает глаза, она больше не может ждать. Слишком много крови утекло. Горячая, тёмно-вишневая с каждым ударом сердца она выплескивается на асфальт, растекается лужей неправильной формы. Лея едва дышит, хватая воздух ртом. Ребята и врачи едут слишком долго. Ещё пять минут и спасть будет практически некого…

Лея не помнила ни как подъехали машины, ни как вокруг оставшихся в живых людей забегали врачи, пытаясь им помочь, ни как опустился рядом с ней Джеймс. Всё это прошло, словно никогда и не было. Вокруг неё была темнота, лишь голос коллеги прорывался через неё. Кровавый кашель свидетельствует о том, что Лея ещё жива. Она с трудом открывает глаза и с таким же трудом фокусируется на Джеймсе.
- Я.. я живая, - обильным потоком кровь заливает подбородок, форму, асфальт. Лея не может говорить, понимает, что так делает себе только хуже. Она вновь закрывает глаза и ждёт, когда кто-нибудь из парамедиков подойдет и к ней.
Чьи-то прикосновения, сильная боль в грудной клетке. Кто-то накладывает тугую и давящую повязку, пытаясь хоть немного остановить кровь.
- Пуля перебила крупный сосуд, нужно будет переливание крови, но должна выжить, да и куда денется, - Лею перекладывают на каталку, накрывают тонким покрывалом, натягивают на лицо кислородную маску. В машине горит свет. В вену поступает прохладный физ.раствор. Лее плевать на то, как чувствует себя она, ей интересно, что с Шоном. Она боится, что он умрет из-за неё. Он не должен умереть! Среди них двоих лишь она, Лея, играла со смертью, лишь она должна была сегодня доиграться…
- Как Шон? – глухой шепот и новый поток крови. Шипение парамедика, маска возвращается на лицо. Лея лежит и не понимает, что сегодня пошло не так. Их жизнь никогда теперь не станет прежней. Трое человек погибли, не дождавшись помощи врачей, а двое, если выживут, будут на реабилитации до конца своих дней….

+3

4

Её тёплая кровь напористо стучалась в ладони, рвалась наружу с каким-то остервенением. Джеймс скрипел зубами, молча давил на рану и бросал потерянные взгляды на парамедиков, всё ещё занятых Шоном. За их плечами – сотни раскрытых убийств и пойманных преступников, разрушенные судьбы, руины прежней жизни. Он никогда не думал о том, что кто-то из них может погибнуть. Несколько раз они плясали на самом краю обрыва, ловко уворачиваясь от затлевших рук костлявой, но никогда не срывались вниз. Каждый выезд предполагал риск, да. Но сама мысль, что один из привычных рабочих дней сулит конец, никогда не приходила в голову. Уверенность в том, что завтра обязательно наступит, казалась непоколебимой. Он не был готов терять напарников. Он не был готов терять семью в третий раз.
«Только держитесь…» - мысленно умолял он.
Когда, казалось, отчаяние жадно заполнило собой всё пространство, где-то слабо замерцала надежда. Маленький, едва трепыхающийся, но всё-таки спасительный огонёк, который уверял: «ещё не всё потеряно». Амелия отозвалась, и её едва слышимый, надломленный голос подействовал отрезвляюще. Джеймс с облегчением выдохнул, сглотнул вставший в горле ком, уступая в своём сердце место обыкновенной человеческой вере.
- Ты до чёртиков меня напугала, - едва слышно выдавил он из себя. Скорее мысли вслух, чем попытка поговорить с Амелией – ей надо было молчать и беречь силы, а ему уже было вполне достаточно тех секунд, когда она приоткрыла глаза. Живая. Нет ничего важнее.
На каталку наконец-то водрузили Шона, профессионально залатанного тугими повязками, и парамедики занялись Амелией. Джеймс наблюдал со стороны, как они осматривают её грудь, как пытаются заткнуть медицинскими тампонами кровоточащую рану, и их угрюмые лица действовали как-то особенно удручающе.
- Рихтер, - на плечо опустилась чья-то тяжёлая рука. Джеймс промычал в ответ, не отрывая обеспокоенного взгляда от Амелии. Лейтенант, выросший рядом с ним по правое плечо буквально из ниоткуда, сжимал в руке рацию. Скованность его движений и какой-то сжатый вид возвещали о чём-то крайне плохом. – Пакстон только что… только что скончался. Бена погрузили, но надежды практически никакой. Шон…
- Жив, - резким тоном оборвал Джеймс, не желая слушать никаких прогнозов. Плевать, что там думают врачи и что думает лейтенант. Пока он дышал, никто не имел права делать поспешных выводов, какими бы реальными они не казались. Чувствуя наступательный прилив гнева, Джеймс до боли сжал кулаки и посмотрел на лейтенанта. – Надо достать ублюдков.
- Достанем, - кивнул лейтенант, - парни уже работают. Но ты, - он не дал вставить ни слова, потому как заранее знал, что скажет Джеймс, - едешь с нашими в больницу. Приказ сверху, и это не обсуждается.
Его слишком хорошо знали. Знали, что он сломя голову помчится по горячим следам, без разбора выворачивая руки и ломая кости всем, кто окажется на пути. Знали, что он сорвётся с цепи, следуя обострённому чувству ярости. Но не было времени на споры и препинания. На кону – жизнь его друзей. Его семьи. Каждая секунда на счету. Рихтер покорно зашагал к машине скорой помощи и запрыгнул на переднее сиденье. Снова завыли сирены, водитель плавно тронулся с места. Всю дорогу до больницы Джеймс хранил упорное молчание, пытаясь привести в порядок суетившиеся мысли. Но думать о чём-то одном не получалось – в голове творилась настоящая какофония из различных образов и идей. Он цеплялся взглядом за случайных прохожих, задаваясь вопросом, многие ли из них переживали нечто подобное, бесцельно сверлил глазами светофоры, которые попросту не существовали для водителя неотложки, возводил очи к иссиня-черному небу, нависшему над городом. И никак не мог приглушить образы Леи и Шона, стоявшие перед глазами. Их изогнутые тела. Их перекошенные лица. Их кровь.
Машина подлетела к больнице, где их уже встречала бригада врачей. В операционную, как и следовало ожидать, никто Джеймса не пустил – но он и не настаивал, давая возможность профессионалам делать свою работу. Капитан  бродил по пустынному белому холлу взад-вперёд, мерил расстояние шагами, и проходившие мимо люди почему-то в ужасе от него шарахались. Только врачи, казалось, во всём этом круговороте событий могли мыслить слаженно и дисциплинированно, не поддаваясь никаким левым чувствам. У них на столе лежал искалеченный человек, которому требовалась помощь, и пусть весь остальной мир подождёт. Не было ничего важнее пациента.
- Мистер Рихтер?
Он обернулся на мягкий голос – перед ним возник врач в темно-синем халате. Годы нещадно вытягивали из него жизнь – глубокая седина в редких волосах, множественные морщины, очки-половинки на слабых глазах. Однако на лице не было и тени усталости. Джеймс неожиданно поймал себя на мысли, что полностью доверяет этому человеку, хотя и видит его в первый раз.
- Как они?
- Меня зовут доктор Каннигэм. Они в надёжных руках. Лучшие хирурги занимаются капитаном Бреннаном, - врач слегка сжал плечо Джеймса, одновременно успокаивая его и избавляя себя от потока вопросов. – Мисс О’Двайер… потеряла много крови. Прямо сейчас мы будем обзванивать все банки, но это может занять слишком много времени. У неё редкая группа крови. Четвёртая отрицательная – это самый требовательный реципиент, так что…
- У меня чётвёртая, - выпалил Джеймс, ни на секунду не задумавшись. Если бы он только мог поменяться местами с Шоном или Леей, он бы сделал это без колебаний. Но мир работает по совершенно иным законам, и если было хоть что-то, чем он мог помочь, он не имел права болтаться по коридору без дела. Предваряя следующий вопрос врача, Джеймс скоропалительно добавил, - отрицательная. Абсолютно здоров, могу быть донором. Если Лее нужна кровь прямо сейчас – она есть.
Доктор сразу распознал категоричность в голосе полицейского, а потому согласно кивнул и поманил его за собой. Вся процедура казалась ужасно медленной – для начала требовалось убедиться в словах Джеймса, ведь никто в здравом уме не мог действовать, полагаясь исключительно на его слова. Поэтому, после того как он тщательно вымыл окровавленные руки, его посадили в тесном кабинете, заставленном разными медицинскими шкафчиками и аппаратами, взяли пробу и оставили томно дожидаться результатов анализа. Его ужасно нервировало жужжание старой лампы и выкрашенные в бледный голубой оттенок стены. От застоявшегося запаха спирта и прочих медикаментов было как-то не по себе – как же он не любил больницы!.. Врач вернулся совершенно неожиданно, когда терпение было натянуто тугой струной до самых пределов, и позвал Джеймса за собой. Им только что загорелся зелёный свет.
Пятнадцать минут, проведённые на кушетке процедурной среди напряжённой тишины – и врачи унесли первый пакет. Джеймс поинтересовался, как обстоят дела у Шона, но доктор не сказал ничего нового. Ожидание… Ожидание терзало всё нутро, выворачивало наизнанку и мучительно скручивало все другие чувства, не позволяя сосредоточенно думать. В процедурной с Рихетром оставили медсестру, и та неуверенно переминалась с ноги на ногу, задавая дежурные вопросы о самочувствии. Он страшно переживал, не находя себе места, ходил вдоль единственного окна, наглухо скрытого за жалюзи, метал беспокойные взгляды на дверь.
- Как Амелия? – мгновенно спросил Джеймс, когда доктор Каннигэм едва переступил порог.
- Держится. Но нужно больше крови,- доктор развёл руками, спрятал их в карманах халата. Мягким движением руки поправил очки, съехавшие на кончик носа. Уж не сдавался ли он? – Мы выиграли немного времени, но в местных банках с четвёртой отрицательной серьезные проблемы. Есть кровь в Розвилле – но доставят не раньше, чем через полчаса. Мы попробуем связаться с донорами, но… Сами понимаете, в столь позднее время откликнуться могут немногие.
- А что я? – Джеймс непонимающе уставился на врача, словно тот забыл, зачем они вообще всё это всё затеяли.
- Одно переливание за сутки. Большего от Вас требовать нельзя.
- Чушь, эта суточная норма наверняка колеблется. Вы взяли-то всего один несчастный пакет!
- Мистер Рихтер, всему есть предел.
- Вы же врач, - упорствовал Джеймс, - и наверняка должны знать больше, чем положено говорить пациентам.
- Существуют правила…
- Да к чёрту Ваши правила! – Джеймс рявкнул так, что медсестра невольно дёрнулась – ей вообще казалось, что в этом помещении как-то слишком тесно для троих в столь напряженной обстановке. Она незаметно юркнула за дверь, уловив жест от доктора Каннигэма. – Вы должны ей жизнь спасать, так спасайте! Я стою в грёбаной больнице, набитой сотнями врачей, и что-то сомневаюсь, что со мной что-то случится. Делайте свою работу.
Доктор Каннигэм смотрел на него, взвешивая услышанное. Секундное молчание, глаза застилает плёнка замешательства – но вот он согласно кивает:
- Хорошо. Ещё одно переливание.
После второго забора Джеймс ощутил лёгкую усталость, но не придал этому значения. Он слышал, что такая реакция вполне естественна для доноров, поэтому с каким-то особым безразличием игнорировал слабость в ногах и лёгкий озноб. Оттеняющие побелевшую кожу бордовые мешки под глазами он принял как самую мизерную плату за риск. Все его лёгкие недомогания казались просто смехотворными на фоне того, что довелось пережить коллегам.
К неожиданно подкравшейся ночи Джеймсу разрешили пройти в палату к Амелии – он опустился дежурить в кресло возле её койки и попросил доктора Каннигэма держать его в курсе по поводу Шона, который всё ещё находился в операционной. В палате было темно, и единственным источником света служила блеклая настольная лампа, едва освещавшая бледное лицо сержанта О’Двайер. Джеймс сцепил руки в замок и уткнулся ими в лоб, вперив взгляд в белоснежный пол. Теперь, когда события постепенно оседали после бедственного шторма, он не мог выключить в голове заезженную пластинку: «если бы я только оказался там, всё было бы иначе». Но случилось так, как случилось. И не осталось ничего, кроме мучительного ожидания.

+3

5

Мир несправедлив. Мир беспощаден. Сегодня над твоей головой светит яркое солнышко, нежно обнимая тебя своими тёплыми лучами, а завтра разразится шторм, который сметет всё на своем пути. Сегодня тебе принадлежит всё, а завтра в твоих руках останется лишь пепел, что разлетится по воздуху, словно его никогда и не было…
Амелия никогда и ничего не ждала от жизни. Она слишком сильно привыкла терять, разочаровываться. У неё даже не было сил, чтобы плакать над всем тем, что ломалось в её жизни, что навсегда выходило из строя. Она жила по инерции, жила, не задумываясь о том, что будет завтра. Вся её жизнь складывалась лишь из сегодня, лишь из мгновенного сейчас. Она не оставляла себе времени, чтобы подумать, чтобы что-то изменить в себе, в своей жизни. Она не позволяла себе привязываться к людям, потому что привыкла их терять. Уходили друзья, уходили близкие и приятели. Все больше появлялось знакомых имен на кладбище, всё чаще приходилось надевать черное и вычеркивать из списка номер телефона, на который никогда уже не ответят с другой стороны трубки. Всё чаще приходилось залатывать раны в душе, которые не зарубцуются никогда. Всё чаще приходилось глотать слёзы по тем, кто не вернется никогда.
Короткое мгновение, лишь несколько свистящих пуль и оборвались сегодня целых три жизни. Три прекрасных, удивительных человека погибли. У них остались родные, остались друзья. Какие бы слова соболезнования, какие бы слова сожаления не прозвучали, они не помогут. Они не вернут тех, кто был когда-то братом, сыном, мужем и отцом. Они не вернут яркие улыбки и искренний смех, живые, неподдельные эмоции и тот ореол света, которым был овеян каждый из них. Амелии не хотелось верить в то, что люди, которыми она так дорожила, больше не войдут в их кабинет, не побегут с боем к телефону и не попросят поставить чайник, потому что они замерзли. Больше не будет ни смеха, ни шуток, ни совместных воспоминаний. Три человека остались лишь черно-белым снимком и несколькими кадрами на съемке.
Амелия не боялась за себя. Она переживала за Шона. Это из-за неё он попал под тот шквал пуль. Это её он рванулся закрывать собой. Смелый и храбрый Шон, желающий защитить подчиненного. Амелия злилась на него, злилась за этот его безрассудный поступок. Её всегда пугали люди-герои. А то, что её пугало, неизменно и злило. Она ругала его мысленно за глупость, за нелепый героизм. Это героизм ей был не нужен. Это были её пули, это была её смерть. А теперь… Теперь вместо неё умирает он. Черт бы его побрал!
Да, какого, мать его, черта?!
Никогда больше не забудется ни этот день, ни сдавленные стоны друзей, ни крики о помощи. Никогда больше Амелия не забудет, как смотрела на потоки крови, уносящиеся далеко в дождевой слив. Всё это ярким пятном отпечаталось в памяти. Никогда она не забудет и лица Джеймса, склоненного над ней. Он был тут, он был рядом. И он видел весь этот ужас. Покореженный металл машин, покорёженные тела коллег и друзей. Никто не должен был смотреть на всё это и думать, сумеют ли медики вытащить людей с того света. Это было слишком тяжело. И слишком … жестоко.
Амелия не боялась смерти. Она всегда знала, что погибнет от чужих рук, всегда знала, что не задержится надолго на этом свете. Она не могла объяснить, откуда взялась такая уверенность, не могла придумать логичное объяснение. Как не могла сказать, почему именно сегодня её вытащат. Сегодня не тот день, чтобы умирать. Не та была рука, от которой следовало умереть. Амелия никогда не забудет того, что сделал Джек. Сколько бы любви в ней было, она никогда ему это не простит. Они могли драться до крови, они могли швыряться друг в друга предметами мебели, они могли делать всё, что угодно. Но стрелять друг в друга – было слишком даже для них. И однажды они оба припомнят друг другу этот день и те пули, пущенные с перерывом в несколько длинных секунд.

… Машина ехала в больницу бесконечно долго. Огромное количество крови вытекало их крохотной ранки. Кровь пропитывала всё вокруг. Кровь была везде. Её металлический привкус, её характерный запах. Крови было так много, и она всё текла и текла, игнорируя тампоны парамедиков. Сжав зубы, Амелия терпела, пока умелые руки врача вновь впихивали кусок бинта и вновь туго бинтовали грудь. Светлые бинты слишком быстро становились яркими. Амелия даже не пыталась говорить. Дышать становилось всё труднее и труднее. Нарастала сердечная недостаточность, нарастали симптомы острой кровопотери. Амелия цеплялась за мир вокруг, но понимала, что до больницы в сознании она не доедет, слишком медленно движется машина…

Врачи сновали вокруг, врачи что-то спрашивали, просили что-то подписать. Амелия толком не понимала, что делает. У неё бесконечно брали кровь и бесконечно что-то кололи. Она возмутилась лишь однажды, когда кто-то принёс морфин. Ей не нужны были наркотики. Лея всё это уже проходила. Прошла она и ломку, и депрессию, и попытки суицида. Она не хотела повторения. Она не хотела вновь оказаться на кровати психиатрической лечебницы. Прошлое не должно возвращаться никогда. Врачи ушли, поставив что-то другое, что-то не вызывающее привыкание. Они снова сновали вокруг неё, деловито отдавая приказы.
- Крови нет, что делать будем? – чужие голоса доносились, словно из-за гигантской подушки. И это Лея уже тоже проходила. Двенадцать лет назад. Господи, как давно это было! Ей было всего восемнадцать и тогда ей казалось, что мир вокруг неё рухнул. Она плакала и кричала, не в силах принять всё то, что произошло. Тогда ей казалось, что её жизнь кончилась. Нет. Жизнь не кончилась. Не кончилась она и сейчас, когда в банке крови вновь не оказалось четвёртой отрицательной, которой наградила её природа.
- В банке же была кровь! - врач недовольно всплескивает руками, вновь что-то колет в вену.
- С той, что есть, она дала конфликт. В лаборатории проверили всё дважды.
- Двадцать первый век на дворе! У меня на столе человек от кровопотери не умрет. Мне плевать, где и как вы будете доставать кровь, но её нужно достать, - тогда, двенадцать лет назад её спас мальчишка из соседнего взвода. Но кто спасет сегодня? Лея не знала и знать не хотела. Она просто захлебывалась собственной кровью и понимала, что обязана выжить ради Шона, который прыгнул под пули только для того, чтобы жила она… Она хотела жить, чтобы однажды посмотреть в любимые до кончиков пальцев черные глаза. Она хотела жить ради родителей, для которых была всем миром, ради Джеймса, что и так сегодня потерял слишком много друзей. Ради всего этого огромного мира, что не смотря ни на что, был всё-таки заполнен любовью.

Лея пришла в себя поздно ночью. Тускло светила настольная лампа. Горели экраны мониторов. Гудели аппараты, отсчитывая время. Вокруг было тихо и спокойно. В коридоре горел свет, туда-сюда сновали деловитые врачи и медсестры. Лея не сразу поняла, что уже лежит в палате и что по тонким, прозрачным трубочкам в её организм попадает чья-то кровь. Сильно болела грудь, и было трудно дышать. Наркоз проходил, боль возвращалась. Но крови не было. Бинты были чистыми, лишь совсем немного запачканными. На лице болталась кислородная маска. Несколько минут Лея разглядывала помещение, пытаясь вернуться в мир живых. Голова была абсолютно ватная, а в горле пересохло.
Рядом на неудобном больничном кресле кто-то сидел. Лея быстро узнала знакомую фигиру – Джеймс. Он был рядом, он не ушёл домой. Сколько он просидел тут в ожидании чуда? Лея потянулась к маске. Она скривилась от сильной боли. Болело не только место ранения, но и всё тело. Амелии казалось, что она разбирается по частям.
- Привет, - тихий и охрипший голос в темноте палаты. Как же сильно они его напугали сегодня!
- Выглядишь ещё хуже, чем я, - Лея попыталась улыбнуться, но вместо этого лишь закашлялась и предпочла вернуть маску на место. А выглядел Джеймс, действительно, худо: бледный, как смерть, с огромными синяками под глазами. Мрачные тени  делали его и вовсе смертельно больным. Если бы Лея не знала, что его не было с ними на месте, она бы решила, что рядом с ней сидит призрак, бесплодная тень. Нет, его не было с ними, и он не прыгал под пули. Но он спас ей жизнь, о чём она ещё не знает.
Именно Джеймс подарил ей весь этот чудесный мир.

+3

6

Ритмичные сигналы прикроватного монитора сопровождало глухое тиканье наручных часов, расчленявшее напряжённую ночь. Отдалённые голоса врачей, приглушённый бахилами топот ног, чей-то пробирающий до дрожи вой, стук колёс медицинской тележки. Звуки, которые он ненавидел. Джеймса одолевала какая-то особенно тяжёлая усталость, давившая на плечи забитыми под завязку мешками. Казалось, что время, нещадно летевшее вперёд, на мгновение замерло, чтобы разделить с ним сей миг – миг глубокого отчаяния, внутренней борьбы надежды и благоразумия. Сначала они потеряли Стива, молодого перспективного офицера. Этим утром они спорили о грустных перспективах Лейкерс в текущем сезоне, и ни один из них не задумывался о том, сколь неожиданно может оборваться человеческая жизнь. Если бы не два пулевых ранения в голову, в июне парень сыграл бы свадьбу со своей невесткой. Может, дослужился бы до шефа полиции, нянчил бы внуков в счастливой старости и занимался животноводством на старой отцовской ферме, но что теперь гадать? От человека остались только эфемерные воспоминания и имя. Вторым ушёл Рэй, старый сержант-вдовец, вырастивший в одиночку трёх мальчишек. Продержавшись до приезда медиков, он испустил дух прямо на носилках, проиграв свою личную борьбу. А затем умер Бен, задохнувшись собственной кровью в машине сокрой помощи. Три внезапные потери за одну ночь – как резкая пулемётная очередь. И ещё двое до сих пор висели над бездонной пропастью. Слишком много для одного раза, чтобы смиренно принять произошедшее и попытаться двигаться дальше. И слишком скоропалительно, чтобы сохранять веру в лучшее.
Шон всё ещё находился в операционной, ежеминутно подпитывая отчаяние наихудшими прогнозами, а Лея в безмолвии лежала в палате. И будущее было окутано густой пеленой тумана, так что оставалось молча ждать приговора судьбы. Врачи сказали, что самое страшное позади, но Джеймс не был готов поверить этим словам. Самое страшное останется позади, когда он сам увидит наполненные жизнью её серые глаза, когда услышит её бойкий голос. Периодически он поднимал опустошённый взгляд на больничную койку, с замиранием сердца ожидая, что мертвенно бледная девушка, сливающаяся с белыми простынями, наконец-то придёт в себя. Медленно повернёт голову в его сторону, привычно дрогнут уголки её губ, она позовёт его по имени… Но нет. Она лежала по-прежнему недвижно, словно мраморное изваяние, на котором скульптор запечатлел смирение. И тогда Джеймс тяжело вздыхал, снова пялился в пол, отдаваясь в объятия мрачных дум, болезненно вырывающих из него остатки хладнокровия. Сделал ли он всё, что от него зависело? Быть может, ему не было места здесь? Быть может, он должен был вернуться на место происшествия?
Обманчивые чувства, выжигающие дыры внутри, медленно сводили с ума: какая-то наивная вера в чудо и безысходность издевательски расправлялись с гневом, отчаянно рвавшимся наружу. Не так давно он был готов сорваться с места в погоню за призраками. Он хотел мести. Кровь за кровь. Теперь же, до смерти забитый переживаниями, в страхе ожидал следующего раунда. Гораздо проще идти на поводу у спущенной ярости, чем мучительно вариться в котле пропащего упования. Не сломается ли он вновь?.. Прежде, когда он потерял близкого человека, он утратил и смысл существования. Мир казался ему чужим, пустым и несправедливым. Вновь идти по уже знакомой летаргической тропе совсем не хотелось. Но что его жалкие желания? Судьба распоряжается жизнями так, как ей вздумается,а  не так, как ему хотелось бы.
Со дна мрачных воспоминаний его вырвал знакомый голос. Еще неокрепший, слабый, но тот самый, что он так жаждал услышать. Джеймс мгновенно вытянулся, перехватил взгляд. Не передать словами, что он ощутил, завидев её слабые, нечёткие движения.
- Эй, - отозвался он сдавленной улыбкой, наделяя её теплотой в силу своих оставшихся скромных возможностей. Джеймс протянул руку, чтобы накрыть своей широкой ледяной ладонью её гибкие пальцы, чтобы прочувствовать её. Убедиться, что он не бредит. Ощущая её ответную некрепкую хватку, он успокаивается, с облегчением выдыхает. Сумбурная ночь наконец-то предлагает что-то хорошее, приятное, дарит надежду. Маленький праздник в крайне тяжёлый период.  – Да ты бы себя видела. Я бы принёс тебе зеркало, только вот вроде пациентам запрещается волноваться.
Он не думал спрашивать её о самочувствии: самый глупый вопрос, который можно было задать человеку, только что ускользнувшему от липких лап костлявой. О её физическом состоянии ему вполне подробно рассказывали монитор с жизненными показателями, бледный оттенок кожи и тугие повязки, стягивающие грудь. Гораздо важнее было понять, не выбило ли её из колеи психологически. Джеймс ощущал, что где-то вдалеке тронулся в путь тот самый момент, когда она задаст ему вопрос: а что с остальными? И он, не имея права лгать, будет вынужден рассказать чудовищную правду. Этот самый миг хотелось оттянуть до последнего. Пусть жизнь будет милостива хотя бы единожды за сегодня и даст им возможность насладиться чудом. Ведь именно то, что она пришла в себя и пыталась говорить, не иначе как чудом не назовёшь.
- Я рад, что ты вернулась, - уставшие карие глаза лихорадочно блестели искренностью. Постепенно таял леденящий душу ужас, падали оковы страха. Бесцветный мир, утративший тёплые краски, вновь наливался мягкими оттенками. Джеймс был преисполнен всепоглощающим чувством облегчения, что не мог перестать улыбаться. И неизвестно откуда в нутро прокралась уверенность, что Шон тоже обязательно выкарабкается. Потому что иначе быть не могло.
- Ты сегодня прибавила мне седины, - с упрёком заметил он, по-прежнему умалчивая детали вечера. В растерянности провёл пятернёй по волосам, поднимая на голове вихор. Откровенно говоря, сегодня они все состарили его лет на сто, старательно потрепав нервы. И впереди их ждали истощающие эмоционально дни. Предстояло встретиться с семьями погибших, подготовиться к прощальной церемонии и пережить похороны. – Ничего не хочешь? Принести воды? Я бы сбегал за минералкой. Кажется, в коридоре у них был чёртов автомат... Дурацкие штуки. Знаешь, одна такая как-то сожрала мои двадцать баксов. Ни еды, ни сдачи я тогда не получил, зато охрана пыталась приписать мне административный за то, что я пнул эту хрень.

Отредактировано James Richter (2017-04-28 09:41:41)

+3

7

Сквозь плотные жалюзи в затемненную палату попадали тусклые лучи коридорных ламп. Где-то там за пределами стеклянных стен, за пределами душной комнаты, наполненной страхом, болью и запахом медикаментов, врачи спасали чужие жизни. Где-то там ангелы в белых халатах отвоевывали счастливые дни и радостные улыбки. Где-то там в напряженной тишине операционной смерть выжидала удобное время, чтобы атаковать вновь. Где-то там шла отчаянная и лихорадочная борьба за тех, кто никогда не узнает ни о страхе, ни об отчаянии, царивших в крохотных стерильных комнатах, залитых светом ярких ламп. Всё это было где-то так далеко, так невозможно далеко, что едва ли в это верилось.
Мучительная тишина делала мир нереальным. Она убаюкивала и одновременно пугала, она заставляла думать о том, о чем сейчас думать совершенно не хотелось. В голову лезли страхи и горечь, боль и ненависть. В голове было слишком тесно всему тому, что собиралось там поместиться. Глупые, дурацкие мысли, спасения от которых не было. Привычный, знакомый до каждой детали мир, уходил в прошлое, оставляя после себя лишь никому ненужные осколки. Они больше никогда не станут такими, какими были ещё утром. Им больше не придётся смеяться всем вместе над нелогичными сериалами и хитрыми ходами журналистов. Их жизнь совершила очередной виток, вновь перевернулась с ног на голову и победоносно улыбнулась.
Амелия смотрела на Джеймса и тоже невольно улыбалась. Знакомый голос, знакомое лицо. Он был живой и настоящий! Он сидел рядом и ждал, бесконечно долго ждал, чтобы убедиться, что хоть с кем-то всё в относительном порядке. Неожиданный прилив любви и бесконечной нежности. Лея едва ли помнила, чтобы кто-то из друзей вот так вот сидел рядом с ней, наблюдал за ней и радовался, что она проснулась. Никого из друзей никогда не было рядом, когда ей было плохо. Никто из друзей никогда не сидел рядом и не заглядывал в глаза с облегчением и теплотой. Им всем это было не свойственно. А закрытая от природы Лея всегда остро во всем этом нуждалась, но никогда не просила и от того неизменно оставалась одна. Рядом с ней были лишь родители, что отдавали всю любовь, на которую только были способны. Они были тем самым источником света и жизни, что ставил Лею на ноги, что бы с ней не случалось. Но сейчас их не было рядом, скорее всего они даже не знали, мирно спали в своей кровати и всем своим видом укоряли дочь, "забывшую" позвонить... Рядом был лишь Джеймс, что внезапно открылся для Леи с новой стороны. И эта сторона ей нравилась, хоть она её и пока не понимала.
- Ну, спасибо, Джеймс. А как же рассказать мне, какая я красавица? – Он пытался поддержать, хоть как-то помочь. Лея понимала, как сейчас выглядит, слишком часто ей приходилось попадать в больницы и лежать там практически при смерти. Слишком часто её личико покрывала мертвенная бледность, а под глазами поселялись тёмные круги. Но она справится, ещё какая-то неделя, и она встанет на ноги, вернется к прежнему образу жизни, и лишь боль в груди перед ненастьем будет напоминать о минутах, проведенных на грязных улицах города. Боль и невыносимое чувство утраты, что притупится лишь через несколько месяцев. Скольких бы людей Лея не потеряла, она никогда не привыкнет к этому. К этому нельзя привыкнуть, как и нельзя это предугадать. А жаль.
- Прости, - в ответ прошептала Лея, - я не специально, - как и все они. Как бы ей хотелось, чтобы все пошло по-другому! Чтобы им не пришлось стрелять на бегу, прятаться за машинами и кирпичными стенами. Чтобы ей не пришлось смотреть в знакомую спину и думать о том, что из-за её глупой детской любви вечно всё идёт не так. Лее казалось, что это она виновата во всем произошедшем. Нет, её вины было не больше, чем у всех остальных. Просто ей не повезло. Не повезло остаться в живых и всю жизнь анализировать то, что случилось. Анализировать, без возможности что-либо исправить.
- Подозреваю, что ты высказал им в самых вежливых выражениях, что ты думаешь о них, их штрафе и их дурацкой хреновине? – Лея не сомневалась, что всё так и было, хоть Джеймс и уступал ей в горячности и запальчивости. Самой взрывной и вспыльчивой в их отделе была она, но это не значило, что остальные не могут просветить окружающих, что о них думают, в выражениях, которые детям лучше не слушать.
- Думаю, пить мне пока нельзя, поэтому я пока помучаюсь жаждой. Ты сходи, возьми что-нибудь себе, - с языка чуть  не сорвалось «а то мне кажется, что ты сейчас на кусочки разберешься». Лея вновь вернула маску на лицо и поняла, почему на неё вообще её натянули. С маской дышать было гораздо легче. Но она мешала говорить. Лея предпочитала разговор с другом возможности нормально дышать и не чувствовать себя так отвратительно.
- Ты всё время сидел здесь? – дурацкий вопрос, можно было и не спрашивать, - и вот по-любому ничего не ел, да? Вот пойди и поешь, ради меня, не хочу, чтобы ты умер у меня в палате. И в качестве соседа тебя я тоже не хочу.
На несколько минут в палате повисла тишина, нарушаемая лишь шумом приборов. Тишина была неловкая, неудобная. Лея боялась спросить о том, что с остальными, а Джеймс боялся сам начать этот разговор. Лея лежала и думала, хочет ли она знать. Знать она хотела, отчаянно хотела. Но понимала, что как только услышит его ответ, то мир перестанет быть для неё таким золотисто-розовым, таким приятным и даже счастливым. Лея собиралась с духом, пыталась подобрать слова. Всегда такая храбрая, никогда и ничего не боящаяся, она боялась произнести всего одни вопрос.
Задать вопрос Лея не успела, в палату вошёл врач. Всё такой же бесконечно уставший, как и Джеймс. Под его глазами тоже залегли тёмные круги, а на щеках проступила бледность. Несколько секунд его воспаленные глаза изучали цифры на экране монитора, а потом так же пристально изучали и Лею, замершую на большой кровати. Он устало смотрел, устало слушал её дыхание своим холодным стетофонендоскопом. Разговаривать Лее он запретил, хоть и понимал, что стоит ему выйти за пределы палаты, как она вновь стянет маску и начнет болтать, чтобы заполнить паузы и отодвинуть панический страх. И её не остановит ни кашель, ни боль. Врач думал, что-то оценивал, а потом заговорил, обращаясь к Джеймсу:
- Вам следует поехать домой и хорошенько выспаться. Вы сделали всё, что в ваших силах. Я дам вам ещё десять минут, чтобы пообщаться, а потом вы поедете домой, и это не обсуждается, - он вновь обернулся к Лее, что ерзала на кровати, пытаясь найти удобное положение, - вам, мисс, тоже следует поспать, - немногословная речь быстро закончилась. Врач двинулся к двери и уже у самого порога внезапно добавил:
- В конце концов, это реанимация! У Вас десять минут! – всего десять тяжелых минут и лучше бы их никогда не было.
Лея смотрела на Джеймса и слова по-прежнему не шли. Они застыли на губах редкими и одинокими вдохами, они замерли хрупкими слезинками в уголках глаз. Тяжело спросить, тяжело услышать.
- Джеймс… - едва слышный голос, что утонул в тишине палаты, - что с остальными? Кто из них…? – Лея не договорила. Что здесь говорить? Все они были её друзьями, её коллегами, и пусть они работали вместе не так давно, они всё равно успели стать частью её мира, её маленькой, рабочей семьей. В горле встал комок, в груди застыла боль. Лея жалела, что спросила. Пока она не знала, все они были для неё живыми. Пусть ранеными, пусть стонущими на грязном асфальте, но всё равно были живыми.
- Шон? – её бесстрашный герой, её рыцарь. Его подвиг вечно будет лежать у неё на душе. Больше всего Лея боялась, что он умрет из-за неё её. У него семья, у него дочь. А он прыгнул под пули… Ради кого? Ради девчонки, что ещё десять лет назад резала вены и травилась таблетками? Ради девчонки, что впадала в депрессии и всегда, всегда хотела вновь вернуться на иглу? Стоило ли оно того?
Стоил ли вообще весь день тех жертв, что они принесли?

+2

8

Джеймс старательно прикрывал обеспокоенность и накатившую бетонной волной усталость за непринужденными высказываниями. Впрочем, их текущий разговор, призраком скользящий среди оседавшего тумана на поле событий, мало чем отличался от их привычной манеры общаться. Субординация никогда не была препятствием для Джеймса и Амелии: они довольно легко нашли общий язык при первой встрече, что способствовало развитию дружеских отношений, что говорится, на кроткой ноге. Откровенно говоря, Джеймс вообще довольно косо смотрел на своё собственное капитанство, принимая свой высокий чин в полиции за простую формальность. Сержанты, лейтенанты, детективы, начинающие патрульные – для него не было разницы, если речь шла о дружбе, граничащей с побратимством.
- Ага, - Джеймс кивнул, ухмыльнувшись собственным воспоминаниям о том совершенно глупом дне, когда смачный пинок по автомату, сопровождаемый проклятиями в виде сложных конструкций трёхэтажного мата, спровоцировал двух охранников с такой же лёгкостью, с которой умелый тореадор дразнит быка. Они попытались отвести его к менеджеру, но, вот ведь незадача, клиент оказался чересчур упрямым. – Правда, они как-то не распознали мою крайнюю учтивость...
Джеймс пожал плечами, задержал взгляд на мониторе, задумавшись о том, что сейчас переживала Амелия. В отдалённом уголке сознания заколыхались болезненные воспоминания о тех далёких временах, когда он сам был прикован к постели, придавленный плотным покрывалом физических пыток. И впереди Лее предстояло самое трудное – то, с чем многие не в состоянии совладать, то, что рвёт изнутри, то, что не позволяет спать по ночам. Случившаяся перестрелка, унёсшая жизни их друзей, будет неустанно преследовать её и переменно изводить кошмарами до конца жизни.
- Нет, один крайне упёртый и надоедливый врач не пускал меня, пока я не пообещал его арестовать, – правды в этих словах было ровно наполовину. Дежуривший рядом медбрат не успел даже толком испугаться брошенных в его адрес угроз, потому как рядом возник доктор Каннигэм, позволивший капитану пройти в палату. Так что прождал он здесь довольно долго, хотя и вовсе не мог бы с уверенностью сказать, сколько именно, а Амелии, впрочем, знать было необязательно. Ощущение времени утопало среди других, более важных мыслей. Джеймс отклонился назад, с деловитым видом устраиваясь поглубже в кресле – он был готов говорить про что угодно, готов был прятать свои чувства и переживания, лишь бы не начинать той самой беседы. Сцепив руки в замок, чтобы унять лёгкий озноб, он удивлённо приподнял одну бровь, одновременно скривив полуулыбку. – А ты мне в мамы записалась? – добродушный взгляд исподлобья. – Давай только ты не будешь во врача играть, мы всё-таки в больнице. И потом, я не понял: это ты у нас тут пациент или я? Так что не командуй, я ведь и по званию старше.
Всё та же Амелия. Может едва шевелить губами от бессилия, клещами вытаскивая из себя слова, но всё равно будет беспокоиться о других больше, чем о собственном пулевом ранении. Джеймс, хотя и за день перехватил в обед стакан чая и сэндвич, нисколько не чувствовал голода. Для полицейских вообще в привычку входило думать о еде в последнюю очередь.
Застоявшуюся тишину, среди которой у обоих в голове рождались малоприятные вопросы друг для друга, нарушило шуршание лёгких туфель врача. Джеймс внимательно сопровождал взглядом все его движения, ловил малейшие изменения на его осевшем от утомлённости лице. Где-то глубоко внутри вновь разожглось беспокойство: врач хмурился, упорно хранив молчание и оставляя при себе всё, что касалось состояния Амелии. Когда он закончил осмотр, Джеймс поднялся с кресла, пряча едва заметно дрожащие руки в карманах выцветших от регулярной стирки джинсов. Само собой, услышанное от врача Рихтеру не понравилось, но спорить здесь и сейчас он не хотел. К тому же, врачи составляли вторую категорию людей, помимо дураков, с которыми не имело смысла спорить – стоит сказать, что они, в отличие от первых, всегда были правы. Для себя, однако, капитан твёрдо решил, что останется здесь до тех пор, пока не узнает, в каком состоянии Шон. Так что если врачи захотят отправить его домой, им придётся буквально насильно выталкивать его из белых больничных стен и терпеть увесистые ругательства в свою сторону. Чтобы не поднимать ворох подозрений у врача, Джеймс ответил кивком – смиренным жестом, которого от него ожидали.
В палате вновь остались только два полицейских, запертые в душной от напряжения и страха комнатушке. Джеймс встретился взглядом с Амелией, уловил её настроение за нездоровым блеском, пляшущим лихорадочными огоньками на её глазах. Он знал, о чём она хотела спросить. Знал и не был готов отвечать, но должен был. Чтобы немного успокоиться и собраться с мыслями, Джеймс прошёлся до входа и плотно закрыл дверь, так что теперь в комнату из коридора пробивался только свет сквозь узкий  стеклянный прямоугольник, рисующий бледную полоску на полу. Вот теперь ему некуда было деваться.
Смотреть на то, как варятся в адском котле боли и страданий твои друзья, невыносимо. Осознавать, что ты не оказался рядом в самый необходимый момент – ещё хуже. Вопрос Амелии прозвучал раскатом грома. Джеймс, всё ещё стоявший к ней спиной, тяжело выдохнул, подбирая в голове правильные слова. Он немного затягивал с ответом, но, быть может, молчание его говорило куда больше. Шаг за шагом он приблизился к изножью койки, крепко вцепился руками в холодные прутья, демонстрируя белые костяшки пальцев. Джеймс нашёл себе точку в стене за ухом Амелии, а затем медленно начал выдавливать самые труднопроизносимые слова:
- Стив… Рэй… Бенджамин. Их больше нет, - голый факт, с которым придётся смириться. Джеймс хотел смягчить удар, но понимал, что это просто невозможно: никакими эвфемизмами не удастся скрыть горькую правду. – Врачи спасли вас двоих с Шоном, - частичная ложь, ведь за жизнь капитана Бреннана по-прежнему боролись хирурги. Но Джеймс не был готов рубить всю правду с плеча, он не хотел, чтобы Амелия сорвалась в бездну отчаяния, из которой редко удаётся выкарабкаться обратно. Или, быть может, он тешил себя призрачной надеждой, хотя несколько минут назад, когда Лея пришла в себя, он был уверен, что с Шоном тоже всё будет в порядке. Отсутствие вестей от врачей, однако же, вновь наглухо заколачивало глупую надежду в гроб. – Ему досталось, но он крепкий засранец, ты же знаешь. Выкарабкается.
«И только, падла, попробуй не выкарабкаться, иначе я тебя с того света достану».
Опасаясь того, что Амелия начнёт задавать неудобные вопросы, которые заведут его в тупик и заставят признаться, что жизнь Шона, вообще-то, всё ещё находится под сомнением, Джеймс решил, что пора бы заострить внимание на иной проблеме. К слову, на проблеме, которая не давала ему покоя и в темпе ларго выгрызала из него последние крупицы самообладания.
- Лея… Что всё-таки там произошло? – он переключил внимание с незримой точки на холодные глаза Амелии. – Люди, что в вас стреляли… Ты же знаешь, нужно быть безумцем или абсолютным кретином, чтобы устроить перестрелку с копами. Кто они такие? Члены банды?

Отредактировано James Richter (2017-05-10 22:23:11)

+2

9

А время всё бежало и бежало, оставляя в прошлом тяжёлый день. Время торопилось в будущее, чтобы позволить сегодняшнему дню стать днём вчерашним. Время, как песок сквозь пальцы, уходило, и лишь горечь сожаления кратким вдохом оставалась на воспалённых губах. Горечь сожаления, боль и ощущение необъяснимой потери… Амелия не знала, что за тайный страх свернулся тугим клубком в её груди, что за крик чёрно-белым отпечатком замер в голове. Амелия практически не запомнила прошедший день, идеальная память стёрла всё то, что могло бы причинить ей боль. Всё, кроме взгляда любимых глаз. Она любила Джека так, как не любила ни одну живую душу в мире. Иррациональная любовь, готовая простить даже то, что нельзя было прощать. Лея знала, что её не поймут. Никто из них. Ни Шон, как будто не замечающий её взрывного характера, ни Джеймс, что сейчас так по-доброму улыбался и ерошил волосы, ни все те, кто был рядом во время перестрелки. Они не поймут, как можно любить того, кто никогда никого не любил. Они не поймут, как ради безответной любви и нескольких жадных поцелуев, можно уничтожить всё… Они не поймут, что творится в душе у человека, который оказывается по разные стороны баррикад с миром, в котором вырос. А если и поймут, то никогда не примут. Они слишком хорошие и слишком давно определившиеся с тем, какая сторона закона им дороже. Как бы Лея их не любила, как бы она не восхищалась ими, она никогда не скажет им, что творится в её душе, когда приходится выбирать между двумя сторонами, обе из которых являются частями её жизни.
Она любит их слишком сильно, чтобы позволить им разочароваться в ней. В человеке, которого они считают другом.
И Лея старалась. Тень слабой улыбки блуждала по её губам. Она поддерживала разговор и даже представляла Джеймса, воюющего с автоматом. Но она видела и другого Джеймса. Того, что несколько часов сидел в приёмном отделении больницы и считал минуты. Того, что встречал взглядом каждого мимо проходящего врача и бесконечного долго ждал, когда ему скажут, что с его друзьями. Он не уехал домой, не попросил перезвонить. А сидел и … ждал, не силах никому помочь. Джеймс был особенный человек, умудряющийся даже сейчас в палате реанимации поддерживать здоровую атмосферу.
- И вот так всегда, - грустно вздохнула Лея, - все требуют, чтобы я заткнулась, - она беспокоилась о нём, а он возражал. Лея хотела, чтобы Джеймс поехал домой  и отдохнул. У него был трудный день. У них всех был трудный день. Им, участникам перестрелки, не испытать и долю того ужаса, что проник в душу всех тех, кто принимал вызов. Им не понять, что чувствовали другие, слушая хриплые крики и треск рации, находящейся на последнем издыхании.
- Но ты всё равно пойдешь и что-нибудь поешь, а потом поедешь домой и выспишься, - в глазах Леи блеснул тот металлический блеск, что всегда означал лишь одно: спор не уместен. Она хотела, чтобы Джеймс поберег силы. Всё самое сложное ещё впереди. Все трудности, нервно переминаясь, ещё только подходят к порогу.
Сложный разговор, сложные дела. Напряжение в палате всё росло и росло. Прибор, фиксирующий сердцебиение Леи, предательски выдавал всё её волнение. А Лея всё смотрела на Джеймса и ждала, когда же он скажет. Но ей не нужны были его слова. Она видела всё по его лицу. Видела боль и горечь. Злость за то, что не смог им всем помочь. Ей не нужны были его слова, она уже и так всё поняла. Вопрос был лишь в том, скольких друзей им придётся похоронить.
Всего несколько слов, заполненных болью, что льется через край. Всего несколько слов и словно кто-то ударил под дых. Отчаяние в пополам с болью. Горе, смешанное со злостью. Слишком много противоречивых чувств. И казалось, будто сердце сейчас разорвется. И казалось, что весь мир сейчас рухнет. Но сердце продолжало биться, а мир продолжал стоять. Жизнь продолжалась несмотря ни на что. Да кому она нужна такая жизнь!
- Неет, - тихий шепот, - неет, они не могли… - но они могли. В глазах застыла боль, кажется, она навсегда поселилась в них, таких леденяще спокойных и таких, казалось бы, не эмоциональных. Боль отразилась на лице и замерла на нём гримасой невыносимого отчаяния…
Три человека пожертвовали своими жизнями ради них. Три человека подставили свои тела под пули, чтобы они с Шоном могли жить. Это было несправедливо. Судьба была несправедлива, и изменить было ничего нельзя. Лея старалась, Лея, правда, старалась. Она держалась. Лея взяла себя в руки. Она даже не заплакала, лишь сжалась в комочек. Она справиться, как когда-то справилась со смертью родителей. Переживет, как когда-то пережила потерю близких. К тому же, она больше не маленькая девочка, оставшаяся одна в этом огромном и таком чужом мире. К тому же, она больше не одна.
- Пусть только попробует не выкарабкаться, - пробормотала Амелия. Пусть только попробует! Он не умрёт! Не сегодня. И не из-за неё. Она не позволит ему навсегда остаться рыцарем без страха и упрёка. Ей всё это не нужно. Лея никогда не понимала людей, склонных к самопожертвованию. И, пожалуй, никогда не поймёт. И тем более, никогда не примет.
- Никто и никогда не будет умирать за меня, - Лея не договорила. Фраза повисла в воздухе, словно призрак. А Джеймс.. а Джеймс умело перевел тему, позволив Лее отпустить всю ту боль, что разворачивалась в её душе. Со временем боль пройдет, раны затянутся. Со временем они смогут говорить на неудобные темы, не разламывая душу на кусочки.
- Они… Они безумцы, это верно, - как? Как ему объяснить, кто были все эти люди? – и они не хотели быть пойманными полицией, - им это удалось. По крайней мере, один из них ушёл целым и невредимым, чтобы продолжить сеять смерть и хаос в этом мире. Думала ли Лея о Джеке, как об убийце, который приговорил к адовому огню стольких людей? Думала ли она о нём, как о том, кто стрелял в неё, в её друзей, пытаясь спасти собственную жизнь? Нет, в её глазах он был всё тем же пареньком из Чарльзтауна, которого она никогда так до конца и не поймёт. Тем, чьи недостатки она знала слишком хорошо, чтобы давно перестать их замечать.
- Мы не думали, что они окажут сопротивление, особенно, когда численный перевес на нашей стороне. Но, видимо, мы ошиблись. Так же как и ошиблись в том, сколько их будет. Их должно было быть двое, Джеймс. Все наши действия были рассчитаны на двоих долбанутых на всю голову людей. К сожалению, случай сыграл не в нашу пользу, - Лея вздохнула и слегка развернулась на кровати. Она не хотела врать Джеймсу на счет Джека. Но он обязательно спросит, запомнила ли она третьего, знает ли она его. Неудобные вопросы. Лея даже видела, как они готовы были сорваться с губ Джеймса. Она надеялась, что они всё-таки не прозвучат и делала всё, чтобы они не прозвучали. Однако червь сомнения, поселившийся в её душе, говорил, что рано или поздно все эти неудобные вопросы неловко повиснут в воздухе… И что рано или поздно ей придется врать другу, чтобы спасти своего лучшего друга. Господи, когда она успела докатиться до такого?
- Две мелких криминальных сошки не стоили наших жертв. Может, я скажу сейчас ужасную вещь, но я, черт возьми, рада, что и они заплатили за всё случившееся высокую цену. Количество соучастников мафии сегодня… вчера убавилось, как и служителей закона. Счет, конечно, неравный, но он хотя бы вообще есть, - лежа на кровати было трудно передергивать плечами, было трудно делать вообще хоть что-то. Однако Лея старалась, зажмуриваясь каждый раз, когда в груди ярким фейерверком вспыхивала боль.
- Ребята погибли не зря, - Лея хотела в это верить. И хотела, чтобы в это верили все остальные, в том числе и семьи, лишившиеся любимых мужчин.

+2

10

Правда – она как горький, но целебный напиток; глоток за глотком нутро выворачивает наизнанку от вынужденного принятия реальности, зато после наступает период, когда человек добирается до тибетского смирения. И Джеймс, и Лея должны были принять тот факт, что ночью не стало трёх надёжных друзей – людей, которые никогда не отказывали в помощи и не страшились подставлять собственные спины под перекрёстный огонь ради других. Пусть слова ранят, вонзая глубоко в сердце холодное лезвие правды, пусть боль разрывает в клочья душу, но иного пути нет. Либо ты принимаешь новый, опустошённый мир и пытаешься выжить в нём, либо идёшь ко дну под тяжестью горечи и самообмана. Именно поэтому Джеймс обошёлся без лживых занавесок, обрушив нагую истину на Амелию. А смысл прятаться за туманными словами и неясностями, если через какое-то время она всё равно узнает, чем закончилась перестрелка под хмурым вечерним небом на северной окраине? Джеймс не имел права лгать ей. Он обязан был рассказать правду – и он это сделал.
Не давали покоя мысли об оставленных семьях бравых товарищей. Невестка, которая не дождётся сегодня жениха с дежурства. Три мальчишки, по привычке ушедшие спать пораньше – они не надеются, они знают, что отец вернётся после полуночи, что утром он расскажет им о тяжёлой ночке и всыплет старшему за разбитое окно в школьном классе. Эти люди, ещё того не зная, переживали один из самых ужасных кошмаров в своей жизни. Из разряда тех, что навсегда меняют человека. Вероятно, кто-то из департамента уже добрался до чужого дома и стоял роковым предвестником на пороге. На тяжёлом выдохе Рихтер сильнее сжал стальные прутья кровати, унимая расходившийся по ладоням зуд. Будь в помещении хоть чуточку светлее, Лея, возможна, разглядела бы пробивающую путь к свободе ярость за гладью его тёмных, будто угли, глаз. Он переварил слишком много разных чувств за слишком короткий промежуток времени и хорошо понимал, что уже практически стучится в дверь тот самый момент, когда им овладеет исступление, обнажающее звериную натуру. Как только он закончит разговор с Амелией, как только убедится, что Шон не бросится в безмятежную тьму вслед за погибшими, он займётся стрелявшими. Пойдёт по ещё не остывшим следам, будет рыскать ищейкой, пока не поймает сбежавших преступников за хвост.
- Мафия… – Джеймс слегка нахмурился, являя окаменевшее от  сосредоточения лицо. Мафия – это не уличная банда, не горстка грабителей, не безумец-маньяк и даже не группа налётчиков. Это целая комплексная система, тремя китами которой являются этнос, внутренний кодекс и сложная иерархия. Преступная паутина, оплетающая город липкой сетью, в центре которой разместился паук, дёргающий за нужные ниточки. Большинство организованных преступных группировок подчиняются мафии, взамен пользуясь её любезными услугами по крышеванию нелегальной деятельности. Если стрелявшие являлись членами семьи, шансы поймать их тут же практически превращались в прах, безжалостно разносимый ветром по воздуху – у этих были свой связи не только в полиции. Посадишь одного из них за убийство, добросовестно предоставив все необходимые улики, а назавтра прокурор вдруг объявляет, что в архиве произошёл пожар. Однако будь они обычными соучастниками, шансы всё-таки сохранялись, но безнадежно стирались в ничто с каждой минутой. Чем больше им дадут времени, тем выше их перспективы залечь на дно и уйти безнаказанными. – Чёрт возьми… Только этого не хватало, могут же уйти… - опустив голову, последнее он добавил сквозь стиснутые зубы, совсем тихо, так что едва ли Амелия расслышала его. - Так сколько их всего было? Трое? Четверо? На улице нашли одно тело, ещё один ублюдок выжил и сейчас находится в реанимации, - по ледяному тону любой дурак мог определить, что Рихтер явно желает тому парню скончаться в агонических муках. Он и его сообщники отобрали жизни очень хороших людей, так что моралисты могли бы затолкать себе куда поглубже любые замечания в сторону полицейского о банальной нравственности. Этот кодекс этических норм нередко забывался на полях сражений, разворачивающихся как в странах, осаждённых бравыми миротворцами, так и в городах, далёких от ощущения всех невзгод войны.
Джеймс изучал внимательным взглядом Амелию, следил за грузными движениями, доставляющими ей дискомфорт. Она морщилась, то и дело по её белому лику скользила гримаса боли, искривляющая её черты. Образ привычно сильной, собранной и крепкой девушки мертвецки бледнел, приоткрывая завесу в мир совершенно другой Амелии. Джеймс всегда полагал, что она была не из тех людей, что открыто делились своими чувствами, что ей было проще сгореть от стыда, чем позвать на помощь. Но прямо сейчас он лицезрел человека, сгорбившегося от хлынувших резким потоком эмоций – волна чувств, которая, однако, всё ещё сдерживалась выдавливаемыми фразами. И с каждым словом, что произносила Амелия, плотнее становилась тень, омрачавшая лицо Джеймса. Пыталась ли она сама себя успокоить? Найти себе объяснение, за которое так удобно зацепиться, как утопающему за спасательный круг? Это пустые слова, которые лишь мутят воду, или же осязаемый путь к спасению? Джеймс не знал, но был уверен только в том, что не может согласиться.
«Ребята погибли не зря» - он даже вздрогнул, будто его окатили арктическими водами. Единственное, с чем он так и не свыкся за долгие службы в полиции – потеря друзей. Джеймс сглотнул вставший в горле ком, заломал пальцы на руках, боясь утратить самообладание: он не был готов принимать безрассудное самопожертвование. Три убитых полицейских – это достойная плата за то, чтобы убрать из города мелких бандитов, чью принадлежность к мафии предстояло доказать перед продажным судьёй? Джеймс был не согласен.
- Не зря будет, если удастся добраться до сбежавшего. Но ты же сама прекрасно знаешь, что мафии ничего не стоит замести следы. И что тогда? Он уйдёт и будет свободно разгуливать, - Джеймс развёл руками. В нём постепенно закипала сжигающая изнутри злость, подкармливаемая режущей глаза правдой. Он хорошо понимал, чем закончатся поиски соучастника мафии – ничем. Его попросту не найдут, а ежели найдут, то, вероятнее всего, тот уйдёт от правосудия. Значит, единственный шанс сравнять «тот самый счёт» - добраться до него до того, как тот растворится в воздухе. - Выродок будет бродить себе безнаказанно, пока мы оплакиваем наших. Твою мать… - Джеймс отвернулся на дверь, сквозь прозрачное стекло перехватил встречный взгляд доктора, терпеливо ожидавшего конца беседы в коридоре. У них оставалось так мало времени, но всё ещё было так много вопросов, требующих ответов!.. – Может… Может, тебе удалось запомнить его? - с нескрываемой надеждой в голосе спросил он. - Хоть какие-нибудь черты? Прямо сейчас наши вовсю работают на месте, но, чёрт возьми, без каких-либо сведений они ищут иголку в стоге сена. Ну, соберут гильзы, найдут оружие – но я уверен, что настоящего владельца мы так и не узнаем. Только когда установим личности остальных, возможно, удастся сузить круг поисков. Но у них может оказаться свыше сотни головорезов среди знакомых, так что нам очень нужна наводка. Цвет волос, рост, татуировки… Хоть что-нибудь.
Джеймс устремил взгляд на Амелию, с замиранием сердца ожидая её ответа. В секундной тишине он различил тиканье часов, напоминавшее о скоротечности их беседы. Он должен был получить ну хотя бы ничтожную крупицу информации, с которой можно начать основательную работу. Ежеминутно – нет, ежесекундно увядали перспективы добраться до ещё одного участника перестрелки и добиться справедливого возмездия.

+2

11

Чем дальше продвигался разговор, тем меньше он нравился Лее. Она не хотела ни думать, ни обсуждать сегодняшний день. Она бы предпочла и вовсе сделать вид, что сегодня ничего не произошло. Ничего не было. Но всё было. События дня, словно кадры из кинофильма, мелькали перед глазами и вызывали непреодолимое чувство злости и досады. События дня снова и снова напоминали о себе, вызывая мучительные приступы головной боли. Хотелось выть и кричать, хотелось разнести палату в щепки и проклясть всех и каждого, кто был повинен в смерти ребят. Хотелось бежать и биться головой об стену, но Лея была привязана к этой дурацкой и неудобной кровати, к растворам, поступающим в её организм по тонким венам. Она была прикована к мерно пищащим приборам, раздражающе звенящей аппаратуре. Чертова жизнь! Где она, где эта ебаная справедливость, о которой все так кричат?!
Забыть. Забыть бы весь этот день навсегда. Но нет. Память, чертова память, раз за разом будет его подсовывать. Этот день будет сниться. Будет сниться и чужое булькающее дыхание, и свист пуль, только чудом пролетающих мимо, и крики, бесконечные крики коллег. Всё это вместо ночного кошмара, вместо фильма ужасов, что остался незаписанным на пленку. Нет, всё это слишком. Всё это чересчур.
А Джеймс всё хотел ответов. Он хотел, чтобы Лея вспомнила, рассказала, дала чертовы показания. Он хотел услышать подробности, узнать детали. Он хотел услышать обо всём, через что они прошли все вместе. Ему нужно было то, что другие предпочли бы никогда не вспоминать. Лея не могла ему рассказать. Не могла, да и не хотела. Она бы предпочла не слышать его вопросы. Пусть бы он просто сидел рядом, держал её за руку и говорил, что всё будет хорошо. Пусть бы он носил ей противную минералку, которую она терпеть не может, и такое же богопротивное желе из гуакомоле. Пусть бы он даже заставил её молиться в маленькой больничной часовне, но не отвечать на вопросы, дурацкие вопросы, на которые, да, у неё есть исчерпывающие ответы.
- Да, я знаю, - кивнула в ответ Лея. Она знала про мафию многое и многое могла рассказать. Она не сомневалась, что они никогда не поймают соучастников мафии, просто никогда. Мафия стоит за своих горой. Полиция может собирать гильзы, писать дела и заказывать тысячи экспертиз. Полиция может делать всё, что угодно, но она всё равно никогда и ничего не докажет. Ни один детектив кусал локти от досады и сдавал дело в архив. И это дело им тоже придется сдать в архив, спустить всё на тормозах. Ничего они не сделают. Боль и злость постепенно уйдут, души постепенно успокоятся. И Лея всё равно до конца жизни будет убеждать себя, что ребята погибли не зря. Потому что если она будет думать по-другому, то просто свихнется. А впрочем, может лучше свихнуться?
Лея следила за каждым движением Джеймса и так боялась, что он спросит ещё что-нибудь. И вот он спросил. «Может тебе удалось запомнить его?» Да, черт побери, да! Она запомнила каждую деталь, каждое движение. Ей не нужно было рассказывать, ей достаточно было принести фотографию и показать. Всё. Можно было стать пассивным наблюдателем, простить себе все ошибки и забыть всё то, что когда-то связывало. Можно было перечеркнуть отношения, что пусть были странными и непонятными для большинства людей, но всё же были. Можно было дать исчерпывающее описание О’Рейли и просто отпустить…
Амелия закусила губу. Она замолчала. Тысячи мыслей в голове. Они бились в стенки черепной коробки, мучительно наскакивали друг на друга и всё сильнее запутывали. Не в характере Леи было подставлять своих. Не в её стиле подводить кого-то под эшафот. Даже в детстве, когда доставалось за других, когда было ужасно больно и так же ужасно страшно, она так не поступала. Не могла она поступить так и сейчас. Не могла толкнуть в спину друга детства.
Но Лея не могла и видеть разочарование в глазах Джеймса. А именно его она увидит, когда расскажет, что не запомнила. Цвет волос, рост, татуировки, ширина плеч и цвет глаз. Как вообще такое можно забыть, когда ты со всем этим вырос? Образ Джека слишком хорошо и слишком уютно расположится в её блондинистой голове. Черт бы его побрал, а!
И вся проблема были лишь в одном: они все были для неё Своими. Ребята, Шон, Джеймс и Джек. Они все были ей по-своему дороги, каждый был нужен и важен. Каждый был неотъемлемой частью ею самой, каждый что-то привнес в её характер и в её жизнь. И теперь нужно было выбирать из них всех. Нужно было выбирать, на чью сторону становиться. Как же Лея не хотела этого делать! Не хотела десять, пять лет назад, не хотела и сейчас. Но время пришло. Пора перестать юлить и наконец-то выбрать. Не для кого-то. В первую очередь для себя самой. Пора перестать топтаться на перекрестке и шагнуть на одну из четырех дорог.
И Лея выбрала.
«Прости, Джеймс. Но выбор не в вашу пользу. Ребятам я всё равно уже ничем не помогу… А так, по крайней мере, я не подставлю друга». Оправдывать себя. Пожалуй, это лучшее, что умела делать Лея. Пожалуй, это единственное, что так хорошо у неё получалось. Впрочем, ещё лучше у неё получалось быть верной Своим до конца. И пусть ради неё Джек никогда бы так не поступил, пусть она не думает о нём как-то слишком хорошо, пусть. Она ради него готова сделать многое, в том числе и разочаровать друзей. Хороших, добрых, любящих её друзей. Которые никогда не узнают, кому принадлежит её сердце, как бы она ни пыталась вернуть его назад.
Возмездия не будет. Расследования не будет. Ничего не будет. Будут лишь похороны и несколько длинных пространных речей. Будут лишь молитвы и глаза, наполненные слезами. А больше… Больше не будет ничего. Как не будет и самого Джека в полицейской базе. Словно это именно его никогда в природе не существовало. Самый обычный, отслуживший в армии, платящий налоги человек.
И плевать, что эту жертву никто и никогда не оценит.
Ребятам уже и, правда, ничем помочь нельзя. Можно помочь лишь тем, кто остался в живых. И это в силах Амелии.
- Прости, - Лея наконец-то решилась заговорить. Пусть она решила всё уже через минуту, она всё равно молчала, морща лоб и вспоминая. Почти чёрные глаза. Хищная улыбка. Повадки зверя. Человек, которого она не хочет любить, но почему-то любит. Ненавидит. И одновременно любит. Странные отношения, странная жизнь.
- К сожалению, я не помню... Может, чуть позже? – с такой же надеждой в глазах посмотрела на Джеймса Лея, - дай мне время. Сегодня был слишком тяжелый день, я устала, и из-за боли не могу толком сосредоточиться, - Лея словно извинялась. А она и извинялась. Извинялась за то, кем была по своей сути.
- Ты будешь первым человеком, Джеймс, которому я расскажу всё, что вспомню, - «а я многое вспомню. Всё, только не Джека, прости», - обещаю тебе. Но дай мне немного время, дай мне прийти в себя, - Лея убрала упавшую прядь волос с лица. Она, правда, устала. День был слишком тяжелым.
В палате воцарилось неловкое молчание. Из коридора на них смотрел недовольный доктор. Он хотел, чтобы Лея  спала, но она вряд ли сегодня уснет. А может и уснет, слишком много сил ей сегодня пришлось потратить.
- Джеймс, ты можешь позвонить моим родителям, пожалуйста? Сейчас они, наверное, уже давно спят, но утром стоит позвонить. Я хочу, чтобы они знали о том, что случилось, - пусть они будут переживать, пусть они даже примчатся сюда. Лее нужна была их любовь и нужна была их забота.
- И ты ведь придёшь утром? – забота Джеймса ей тоже была нужна. Забота, как лекарство. Чтобы не думать о том, почему она не чувствует себя виноватой из-за того, какую сторону выбрала.

+1

12

Возможно, он требовал слишком многого от человека, только что выкарабкавшегося из промёрзлой могилы. Задавая болезненные вопросы, возвращающие Амелию к захудалому кварталу, где на какой-то миг единственными различаемыми звуками стал грохот перестрелки, он знал, что вновь окунает её в кошмар. Но он был готов пойти вслед за ней, пережить этот терзающий ужас ещё раз, и на этот раз вместе – так или иначе, но ежели они оба хотят возмездия, придётся наглухо запереть собственную боль. Без толики необходимых сведений им не то что не поймать преступников, а даже не выйти на их след. А их принадлежность к мафии так и вовсе предвещала самые безрадостные перспективы.
Джеймс ненавидел их всех, презирал чуть ли не на клеточном уровне – и не только их, но и продажных судей и политиков, которые приросли к уютным местечкам толстыми задницами и закрывали глаза на творившейся беспорядок, едва учуяв лёгкий запашок зелёных банкнот. Он смиренно выполнял свою работу, несмотря на оплетающую город ядовитую сеть коррупции, что разъедала изнутри целые государственные системы. Забавно, что при этом людям свойственно думать об отсутствии взяточничества в штатах как такового – наивные, видели бы они, с какой надменной ухмылкой ненасытные до богатства перевёртыши принимают пачки из рук других толстосумов. Однако осознание того, что членам мафии так или иначе удастся уйти от правосудия, нисколько его не останавливало – если надо, он будет копать так глубоко, что преступник никогда не выберется из этой ямы. Некогда Аль Капоне, стоявшего у руля широкой преступной деятельности в Чикаго, в итоге посадили в Алькатрас за неуплату налогов. Участь, настигшая столь влиятельный криминальный авторитет, известна каждому полицейскому. Так или иначе, но если есть на свете справедливость, она настигает каждого и наказывает по всей строгости.
Однако карточный домик надежды воздать по заслугам сдуло ветром, как только Амелия заговорила. Что же, Джеймс мог рассчитывать, что ей удастся отыскать в себе остатки сил на короткий, но утомительный рассказ, однако он не смел требовать от неё невозможного. Если ей требовалось время, он должен был предоставить ей это время – и уже не так важно, сколько именно. Пару часов, дней, месяцев… У каждого человека есть свой предел, и он не может определяться кем-либо посторонним. Да, Джеймс ожидал услышать совершенно другие слова, нечто абсолютно противоположное, и, безусловно, по лицу его скользнула тень разочарования – всего на несколько секунд. Но черты его мгновенно преобразились, разгладились и смягчились – в конце концов, он разговаривал с близким другом, с человеком, прошедшим за одну ночь душный зал ада. Давить на Амелию он не собирался.
- Конечно, понимаю, - согласно кивнул Джеймс, одновременно успокаивая и её, и себя. Будь, что будет – значит, придётся работать с тем, что имелось на руках. А имелось у них ровным счётом, ничего, если только за то время, что он пробыл в больнице, ребята не откопали чудо. – Нет, это ты извини меня. Наверное, я требую слишком многое. Только хочу поймать их, вот и всё… Если тебе нужно время, значит, мы подождём.
Он вновь юркнул взглядом по двери, сквозь которую улавливал настойчивый тон недовольства доктора – тот по-прежнему выжидал в коридоре, скрестив руки на груди и выстукивая по кафелю некий ритм. Тяжёлый вздох. Врач то и дело поглядывал на наручные часы, и капитану не следовало злоупотреблять его добродушием. Джеймс разжал побелевшие пальцы и медленно обошёл больничную койку, вновь оказавшись подле Амелии. Он накрыл её высокой тенью, и оттого её кожа казалась ещё бледнее в сумраке ночи.
- Конечно же, я наберу им, не переживай, - ответил он на просьбу. Объявлять родственникам, что их близкий выжил в перестрелке, намного легче, чем сообщать траурные вести. Тем не менее, задача эта всё равно была не из простых. После краткого изложения в телефоне на том конце трубки повисало длительное молчание, сквозь которое нащупывалась целая гора неподдельных эмоций, главенствующей среди которых было жуткое волнение. – А что, ты ждёшь кого другого с утра пораньше? Не дождешься. Буду первым, кого ты увидишь, когда проснёшься. Только как бы тебя ещё и удар не хватил… - он горько хмыкнул, надеясь хоть немного разрядить обстановку. - Тебе привезти что-нибудь?
Открылась дверь, на пороге возникла фигура в халате – доктор негромко откашлялся, напоминая о том, что их беседа уже давно перевалила за рамки дозволенного. Джеймс ухмыльнулся, несильно сжал руку Амелии холодными пальцами.
- Кажется, меня выгоняют… Выспись сегодня хорошо, ладно? И скорее поправляйся, Лея, ты мне ещё должна спарринг на ринге. А разносить полуживого соперника как-то не в моих правилах, - и он чуть приподнял брови, в тон наглой улыбке. Прощаться на грустных нотах он не умел, да и вообще не хотел. Уж лучше он посеет зерно задора в разбитом духе и теле, и не сразу. Но через какое-то время, оно обязательно прорастёт, расталкивая мрачное прошлое. – Доброй ночи.
Ночь уже не будет доброй, но какая разница, если это банальная дань устоявшемуся этикету? Он искренне желал, чтобы Амелия выспалась, как следует, но ему было очень хорошо известно, что в первую неделю предстояли исключительно душераздирающие сновидения. Мозг, одна из самых больших загадок человечества, будет прокручивать одну и ту же сцену перестрелки до тех пор, пока ему не надоест, и каждую ночь предстоит просыпаться в холодном поту.
Джеймс вышел в коридор за доктором, но не думал уходить из больницы. Он всё ещё ждал новостей о состоянии Шона – и вот теперь, когда врач, судя по нервному виду, имел, что сказать, капитан ощущал лихорадившее беспокойство. Надежда и тревога сошлись в равной схватке, не думая уступать друг другу. Джеймс молчал, полагая, что доктор сам начнёт разговор, но тот всячески медлил. Осторожно, боясь спугнуть иллюзию, что всё будет хорошо, он тихо спросил:
- Что с Шоном?
Доктор ответил не сразу. Сказывалась то ли усталость, устроившаяся тёмными мешками под глазами, то ли тяжесть разговора, который им предстоял.
- Капитан Бреннан пережил обширную кровопотерю. Мы извлекли фрагменты пуль, операция прошла успешно…
Где-то здесь с упорством поезда, грохочущего по прямым рельсам, просилось маленькое «но». Нехорошее «но», за которым следуют слова, перечеркивающие трепетную радость от уже услышанного. И всё-таки Рихтер должен был услышать это «но», и плевать, что за ним последует. Правда, даже страшная, всяко лучше успокаивающей лжи.
- Но это, боюсь, не всё. При падении он сильно ударился головой, есть серьёзное повреждение мозга. Капитан Бреннан находится в коме. Учитывая тяжесть полученных ранений, крайне трудно прогнозировать, когда он из неё выйдет… Мне жаль, сэр, но теперь его жизнь зависит не от нас. Возвращайтесь домой, отдохните, Вам это тоже не помешает, а я должен ещё раз навестить мисс О’Двайер. И нет, - добавил он крайне строго, упреждая очередной вопрос, - к мистеру Бреннану я Вас не пущу. А если увижу Вас здесь через пять минут – вызову охрану. Всего доброго.
Доктор вернулся в палатку к Амелии, а Джеймс остался стоять в оцепенении, медленно переваривая слова, прозвучавшие приговором под приглушенный стук судейского молотка. Усталость сменялась гневом, заполняя свободное пространство в теле. Нет, он не поедет домой. К чёрту отдых, к чёрту сон. Он не угомонится до тех пор, пока кто-нибудь не попытается его остановить на тернистом пути к самой Немезиде.

Отредактировано James Richter (2017-08-09 19:10:36)

+1

13

Жизнь – она всегда такая. Непредсказуемая, сложная, непонятная и запутанная. Всегда что-то происходит, вечно что-то ломается и разрушается прямо на глазах. Проснуться утром абсолютно счастливым - не значит уснуть с дурацкой улыбкой на губах. Проснуться утром – не значит вообще уснуть вечером. Тысячи, миллионы людей по всему свету уходят из жизни за длинные двадцать четыре часа. Тысячи, миллионы людей теряются в воздушном мареве, нежной утренней дымке и сметанном тумане. И невозможно предсказать, кого из тех, кто тебе так дорог, сегодня не станет. У человека, увы, нет дара предвидения. А Амелия так хотела им обладать. Привыкшая всё контролировать, привыкшая держать всю свою жизнь в крепкой узде, она всегда так терялась, когда что-то шло не так, когда всё в очередной раз летело к чертям. Она всегда так отчаянно нуждалась в чем-то вечном, чем-то стабильном, но ничего из этого так и не получила. Вся её жизнь была наполнена таинственной неизвестностью, страшной непредсказуемостью. Вся её жизнь – была словно хрупкое стекло, разлетающееся  на опасное крошево от любого, чуть более сильного прикосновения. Такая с виду уверенная в себе и такая потерянная внутри. В ней до сих пор жила маленькая девочка, что потеряла родителей. И каждый, каждый уходящий из её жизни человек, вновь возвращал её к возрасту той маленькой девочки, что даже плакать не могла от тяжести потери. Она лишь закрывалась в себе и всеми силами отгораживалась от того, что причиняло боль своей опасной близостью. Закрылась и сейчас, надежно спрятавшись за стеной, казалось бы, равнодушия, но на деле смертельной усталости.
- Ничего, всё нормально. Ты должен был спросить, - общие фразы, успокаивающий тон голоса и желание больше никогда не поднимать эту тему. Тяжело быть чьим-то разочарованием. Тяжело быть тем, кто рушит все надежды и мечты. Лея надеялась на понимание со стороны Джеймса. Он ведь был таким хорошим. Всегда таким внимательным по отношению к ней. Он никогда не отказывал в помощи, никогда вообще ни в чем не отказывал и был всё равно, что старшим братом. Добрым, самым лучшим старшим братом, другом, товарищем, её большой и крепкой рабочей семьей. Если бы выбирал он, то он бы выбрал её. Он бы встал на её сторону. Вот оно самое главное в них двоих отличие: Джеймс хороший. А Лея… А Лее всегда не доставало навыка понять, где та грань между хорошим и плохим, где та грань, после которой ты перестаешь быть тем человеком, которого стоит любить. Кто те люди, которых стоит выбрать.
- Спасибо тебе, - спасибо тебе за тебя, Джеймс. Иногда Лея думала, а какой бы она выросла, если бы рядом были такие люди, как Шон, Джеймс, ребята с полицейского участка? Какой бы она стала, если бы не было рядом Города? Характеры не меняются, но всё же. То, что закалил Чарльзтаун, смог бы похоронить нормальный, благополучный район? Смог бы? Вопросы, на которые нет ответов, и едва ли они когда-либо будут. Сейчас уже ничего не изменишь. Она уже выросла такой. Она слишком хорошо понимает, что нет в жизни той справедливости, о которой и за которую так бьются полицейские.
- Ну мало ли, знаешь. Вдруг ты решишь, что приходить ко мне совершенно не обязательною. Вдруг твои рабочие бумажки тебе дороже, чем я, - только Рихтер так мог. Улыбаться, когда улыбаться совсем не хотелось. Шутить, когда даже обычные слова застревали в горле. И вот как с ним общаться? Лея улыбнулась ему в ответ.
Ну, почему? Почему она  сама же всегда всё портит?
- Ты ещё хочешь что-то мне привезти, помимо себя? – Вроде бы так положено, да? Людям в больницу привозят фрукты, ягоды и что-то жутко витаминизированное. Вроде бы так проявляется забота, усиленное внимание и что-то там ещё. Всё то, за что Лее всегда было неловко, как будто она – последний человек, который достоин гребанных апельсинов и яблок… С детства вдолбленное каким-то чересчур умным человеком чувства вины, которое не отпускает и до сих пор. Чувство вины и дискомфорта от того, что кто-то искренне хочет быть рядом, хочет быть нужным. Кто-то хочет и может быть настоящим другом. Таким, каких показывают в фильмах. О каких пишут в книжках.
- Если очень хочется, то можешь привезти всё, что угодно, кроме чертовых бананов. Я их терпеть не могу, - не видеть о них, не слышать о них. Оставьте эти сладкие бананы, пожалуйста, себе.
- Не переживай, я ещё успею уложить тебя на лопатки, - Лея вновь широко улыбнулась. Она всегда хорошо дралась. Особенно, когда разрешали использовать нечестные приёмы. А впрочем, их разрешали использовать всегда, ведь преступник никогда не будет спрашивать, можно ли он разобьет тебе нос.
- Тебе тоже следует сегодня выспаться. У нас у всех был тяжелый день. Спокойной ночи, - бросить осторожный взгляд на врача за стеклянной стенкой. Амелия поняла всё без слов, послушно вернула маску на лицо. Она вообще-то не до конца понимала, зачем она ей нужна, но если того требовал врач, значит, следовало послушаться.
Джеймс ушёл. Ещё несколько минут Амелия наблюдала за ним и своим лечащим врачом сквозь открытые жалюзи и думала, о чем они беседуют. О Шоне? О Шоне, о котором она даже думать не может… Из-за неё, это из-за неё он попал в операционную, из-за неё находился на грани жизни и смерти. Жить с чувством вечной вины. Как это уже привычно. Даже к такому привыкаешь за тридцать долбанных лет.
Они всё разговаривали и разговаривали, и говорил в основном врач. А что если…? Не думать, забыть, отвлечься от всего этого. Уснуть и больше не просыпаться, но это, пожалуй, слишком просто для того, кто ещё в восемь научился бороться за саму себя. Это слишком просто для того, кто считает себя фаталистом.
Ещё несколько минут напряженного разглядывая, чтения по губам. А потом несколько минут разговора, когда вновь говорил лишь врач, запрещая открывать даже рот, задавать интересующие вопросы. Он всё говорил, говорил. Про операцию и переливание крови, про легкие, что вечно будут требовать внимания, про лекарства, какие-то таблетки и бесконечные растворы. Всё это было так неинтересно, так скучно, пока он не сказал самое близкое за сегодня имя: Джеймс. Это он не отходил от операционной все те часы, что она лежала на столе. Это он отдал ей больше положенного своей крови. Это он подарил ей жизнь. А она… А она выбрала не его.
- Спи. Если будет больно, позовешь медсестру. Обезболивающее я сейчас ещё поставлю. Зря отказалась от промедола, ночь будет тяжелой, - Лея улыбнулась, но была непреклонна – никаких наркотических веществ в организме, что приобретает зависимость с полпинка.
- И ещё последний вопрос. Аллергия на что-нибудь есть? В карте почему-то нет записи.
- На корочке прямо написано. Все бета-лактамные антибиотики. Вплоть до анафилактического шока, - врач написал ещё на одной карте, прикрепленной к кровати, а потом погасил свет и ушел, оставив открытыми жалюзи, чтобы можно было наблюдать из коридора.

Лея практически не спала всю ночь. Крутилась, вертелась, тщетно пыталась найти удобное положение тела. В голову лезли ужасные мысли, в голове творился кошмар. Весь ужас уже прожитого дня вновь вставал перед глазами, заставляя думать и думать, что можно было сделать по-другому, что стоило сделать по-другому. Так часто зацикливающийся мозг упрямо искал выход, мучительно пытался решить то, что уже нельзя было изменить. Склонность к самокопанию и бреду самовины вызывали сильную головную боль и непреодолимую тягу кричать так долго и так громко, чтобы весь мир вокруг уже наконец-то окончательно разлетелся. Но Лея молчала и лишь сильнее закусывала губу.
Утром пришёл хирург, радостно сообщил, что совсем скоро она пойдет на поправку, что уже завтра её переведут в обычную палату. Хирурга сменила радостно щебечущая медсестра, что принесла завтра, от которого Лея всё равно отказалась – меньше всего сейчас хотелось есть. А медсестру сменил больничный психотерапевт, полчаса убеждавший её в необходимости принять всё сложившееся и осознать, что изменить уже ничего нельзя. Будто без него не знала.
Бесконечная череда врачей и медсестёр. Бесконечная череда уколов, систем и кислорода. Всё это было так грустно. Лея же ждала Джеймса. Джеймса – как единственного человека, что рассказал бы про Шона, ведь все остальные молчали, не желая тревожить человека, лежащего в палате реанимации.

+1

14

Беспощадная ночь, кровавая ночь, оставившая новые глубокие рубцы. Воспоминания, которые никогда не уйдут, будут преследовать его и всех, кто угодил в капкан сегодняшних событий. И мир, каким бы прежним он ни казался, на самом деле уже опустел. Сидя на пассажирском сиденье в такси, Джеймс нервно сжимал руки, перебирая суставы на пальцах. На косые взгляды водителя он не обращал внимания – на перекрестках, когда выдавались паузы, тот сводил глаза в сторону, цепляясь ими за окровавленные рукава куртки. Вероятно, в голове у него вихрем крутились вопросы в разряде от «какого дьявола с ним произошло» до «какого дьявола я его везу», но так и оставались не озвученными. Так что когда машина подкатила к полицейскому участку, таксист с облегчением выдохнул, избавившись от странного пассажира.
Хотя поимка преступников представлялась чем-то на уровне больной фантазии наивного оптимиста, в глубине души Джеймс надеялся, что им удалось выйти на след. Что парни, подобно обученным ищейкам, уже несутся на запах беглецов, наступают на пятки ублюдкам, что, быть может, ещё сохранился шанс на справедливое возмездие по человеческим законам, но не по законам гражданского общества. К сожалению, надежды не оправдались, провалившись в ледяную воду под треснувшим слоем веры. Шеф, также получивший вместо ночного покоя серьёзное уголовное расследование, заходившее в тупик, встретил Джеймса тёмными, как смоль, мешками под глазами. В тяжести его движений, в лопнувших капиллярах на молочных белках, в сутулой осанке были видны глубокая скорбь и невероятная, просто дикая усталость. Из его кабинета в коридор то и дело доносились вопли разрывающегося телефона – три полицейских трупа за один выезд определенно не давали покоя ни местной власти, ни центральному управлению, ни спохватившимся журналистам, уже заготовившим блокноты для очередной грязной сенсации. Последние ужасно раздражали Джеймса – журналисты, наплевав на любые понятия морали и этики, через какое-то время нагрянут в скорбящие семьи.
Приход капитана шеф встретил без каких-либо эмоций. После краткого рукопожатия он выслушал сухой доклад с места событий, отчёт о которых он успел изучить задолго до встречи. С очень хмурым и мрачным выражением лица он вникал во врачебные прогнозы касательно состояния Амелии и Шона. А когда рассказ был окончен, с той же черствостью приказал Рихтеру убраться домой. Джеймс не оставил попытки поспорить, попытаться доказать, что лучше им сейчас немного поднажать, чтобы догнать преступников, но попытка оказалась тщетной. Напрасно он распалялся, растрачивая остатки нервов своих и начальника – шеф был непреклонен и прикрывался угрозой отстранения от дела и дальнейшего увольнения. Осознавая невыгодность собственного положения, Джеймс не придумал ничего лучше, как перелопатить базу данных и изучить детали вызова, ставшего роковым для его коллег. Хватило его ненадолго – к шести утра, изрядно уставший и эмоционально высушенный, он-таки согласился отправиться домой, надеясь привести за пару часов все мысли в надлежащий порядок.
Сон никак не шел – мешались беспокойство, вгрызающееся под кору мозга, и чувство тревоги. Шестьдесят минут Джеймс переворачивался с бока на бок, вертелся и всячески крутился, беспокоя Шельму, завалившуюся ему на ноги, но уснуть так и не смог. Вероятно, оттого его вид с утра приобрел ещё больше мертвецких очертаний для вполне здорового человека. Впрочем, ни усталость, ни вялость, так гармонично сочетающаяся с тёмными пятнами вокруг глаз, не могли воспрепятствовать дальнейшим планам. Первым делом Джеймс связался с ребятами из участка и вызнал телефон родителей Амелии – простое, казалось бы, обещание, имело для него особое значение. Он чувствовал, что хоть где-нибудь может оказаться полезным в этом деле, и пусть это будет малоприятный телефонный звонок, который повергает родных в ужас, заставляет переживать и придумывать самые жуткие сценарии. Не важно, что скажет Джеймс и как будет успокаивать беспокойный голос на другом конце трубки – никакие слова не выбьют из любящих родителей тревогу, не заглушат невыносимую боль. Увы, помочь людям принять эти новости в иной форме он был не в силах.
После, по пути заскочив в магазин, капитан поторопился в больницу. Джеймса трудно назвать человеком впечатлительным, страдающими излишней эмоциональностью от воспоминаний, однако настроение, и без того никудышное, провалилось на самое дно, когда за лобовым стеклом выросло белоснежное здание. Ночной кошмар не закончился – он плавно перебрался на следующую стадию, где всем предстоит мучительно перебирать в руках прошлое и задаваться вопросом, а можно ли было избежать всех этих событий. На стадию, где придётся раскрывать горькую правду и мучительно давиться этой горечью.
- Доктор Каннигэм, доброе утро, - врача он встретил у стойки регистрации, где пытался узнать, пустят ли его к капитану Бреннану. Девушка не успела подготовить отрицательный ответ, как очень вовремя возле стойки выросла фигура в белом халате – судя по тому, как доктора давило от усталости к полу, этой ночью работа не позволила ему сомкнуть глаз. Вручив папку с файлами девушке, врач пожал протянутую руку и хмуро кивнул, услышав просьбу Рихтера.
- Пройдёмте за мной.
Они минули двери, увенчанные табличкой с надписью «реанимация» - и начался нескончаемый коридор, пропитанный запахом хлорки и медикаментов и усеянный палатами с людьми, оказавшимися над пропастью, разделяющей жизнь и смерть. За этими безмолвными стенами, от которых изредка отскакивали эхом шаги или стук колёс каталки, люди вели борьбу. Вероятно, самую яростную и самую важную на своей памяти – борьбу за существование. За жизнь. За будущее. Как и Шон, лежавший на больничной койке, обставленной мониторами. Через толщу стекла нельзя было расслышать их регулярного пиликания, но, вне всяких сомнений, жизнь в нём теплилась. Врачи сделали всё, что было в их силах, а остаток кропотливой работы перекладывался на плечи самого Бреннана. Джеймс, уткнувшись лбом в руку, прижатую к стеклу, мысленно проклинал друга. И одновременно умолял не сдаваться. Если бы только вчера он был на дежурстве!..
- Мисс О’Двайер дальше по коридору, третья палата с конца, - доктор Каннигэм, повторив вчерашние прогнозы касательно Шона, махнул рукой в сторону, указывая в нужном направлении. – Даю вам пятнадцать минут.
- Спасибо.
Доктор, похлопав капитана по плечу, оставил его наедине с мыслями – как теми, например, а не рассказали ли врачи Амелии о состоянии Шона? Джеймс ей не солгал вчера, но дал довольно туманный ответ, не вдаваясь в подробности. После отдыха у нее уже совершенно точно прибавилось сил, и нельзя сомневаться, что она не спросит о капитане Бреннане. Но выбора не было – Джеймс пришёл сюда ради друзей. И если Амелия спросит – что же... Ему придётся отвечать. Остановившись напротив нужной палаты, Джеймс помедлил, не спеша открывать дверь – мысленно представлял себе, как будет разворачиваться разговор с Амелией. Думал о том, как будет продолжать прикрывать правду, выдавая крупицу истины за крупицей, и ни грамма больше. Вобрав в себя побольше уверенности, Рихтер постучал в дверь и толкнул её, заглянув внутрь. Сержант уже не спала - и её ёрзание в постели показалось Джеймсу таким знакомым, что он не мог не улыбнуться.
- Эй, - позвал он, закрывая за собой дверь, чтобы редкие шаги медсестёр в коридоре не отвлекали их от беседы. – Как спалось? Я тут принёс кое-чего, - Джеймс приподнял пакет, из которого выпирали яблоки, абрикосы, бутылка минеральной воды и пачка печенья. С едой, как правило, в больницах всегда было сложно – хотелось чего-то конкретного, но не всё разрешали. Рихтер поставил пакет на прикроватную тумбочку и, многозначительно подняв палец вверх, полез в задний карман джинсов. – Тут вот ещё что… Это мелочь, но… Немного скрасит твой процесс лечения, - и Джеймс протянул Амелии кассетный аудиоплеер с наушниками – один из тех, что так высоко ценились в давнишние времена. Своим Рихтер щеголял в лётной академии, а после – в жарких районах Кувейта. – Никогда не думал, что он доживёт до сегодня. Я его чуть в карты не проиграл одному шулеру из пехоты. Куча рок-хитов, там треков на пару часов. Надоест – скажи, привезу ещё, у меня этого хлама, оказывается, целая коробка. Так… Как твоё самочувствие? Что врач говорит?

Отредактировано James Richter (2017-07-28 18:57:27)

+1

15

Воспоминания, словно череда ярких картинок в калейдоскопе, словно надоедливая мошкара, не дающая ни спокойно спать, ни спокойно наблюдать смену кадров на телевизоре, не особенно задумываясь, что за нудный сериал там идёт. Воспоминания, бьющие по живому, ковыряющие ещё свежие и кровоточащие раны. Амелия бы так хотела просто не думать, не вспоминать, забыть. Но по старой привычке опытного полицейского она прокручивала события вчерашнего дня снова и снова. И каждый раз в голове всплывали всё новые детали, всё новые косяки, всё новые варианты. Можно было всё сделать по-другому, можно было поступить совершенно не так, и ребята были бы живы. Можно было не кидаться следом за преступниками, очертя голову, можно было выждать, вызвать подкрепление и подумать. Можно было. Но ничего уже нельзя исправить. Всё сложилось так, как сложилось, и весь участок сейчас затаился, пытаясь понять, что же произошло, кто виноват и что делать после похорон. Амелия понимала, что именно ей придется отвечать за вчерашний день. Никто не защитит, никто не возьмет всё это на себя. Именно ей придется давать показания, вспоминать под пристальным вниманием детектива все события, начиная от момента, как она проснулась вчера под звонкую трель телефонного звонка. Амелия не хотела быть главным свидетелем, но у неё не было выбора. Пусть никто, кроме Джеймса, не сунется в палату реанимацию и в ближайшие несколько дней после похорон, но потом начнется паломничество детективов, лейтенантов и капитанов. Как бы пережить эти несколько недель, когда будет невыносимо и слишком больно, чтобы занимать голову чем-то отвлеченным и по-дурацки простым.
Амелия ерзала на кровати, провожая невидящим взглядом врачей и медсестер. Им всем хорошо. Им не надо думать о похоронах, о каких-то словах сочувствия и речи, которую ради погибших друзей придется произнести; о больном начальнике, лежащем где-то в соседней палате, о родителях, что наверняка уже съели себя переживаниями, о показаниях, пятой поправке и друге, в которого ты стреляла. Амелия искренне завидовала всем этим улыбающимся и флиртующим друг с другом медицинским работникам и больше всего сейчас хотела оказаться на их месте. Но нет. Ей придётся взять себя в руки, заглушить в себе боль и постараться обойтись без снотворного и опрометчивых поступков. А раз придется, значит, нужно начинать уже сейчас. И плевать на дыру в груди, боль, затаившуюся в каждой клеточке организма, и десятки ссадин и синяков, разбросанных по всему телу. Плевать на то, то психологи называют психологической травмой. Всё пройдет. Справлялась раньше, справится и сейчас. Амелия стиснула зубы и подтянулась чуть выше. Ей надоело лежать в положении «полусидя», когда ни повернуться, ни нормально вдохнуть. Пусть врачи говорят, что хотят. Когда уже её переведут в нормальную палату?
Тяжелый вздох. А следом за ним ещё один. Амелия забивает голову дурацкими песенками и стишками, что помнит ещё со школы; она делает всё, чтобы как-то отвлечься от мыслей о вчерашнем дне, от криков, что до сих пор звучат у неё в ушах, от звуков падающих тел и собственного свистящего дыхания. К черту это всё. Просто не думать. Просто смотреть занудный сериал и делать вид, что действительно интересно.
Амелия вздрагивает от голоса Джеймса, кажется, она и правда «ушла» в сериал (не такой уже он был и нудный, сюжет был вполне интересный, учитывая тот факт, что предыдущие двести тридцать серий Амелия не видела). Несколько неловко, натягивая многочисленные прозрачные трубки, Амелия оборачивается к Джеймсу. Она улыбается, пусть и несколько криво – слишком сильно болели мышцы, даже те, что на лице.
- Привет, - она внимательно изучает его, обращая внимание на круги под глазами и в целом уставший и измотанный вид. Амелия качает головой, тяжело вздыхает в очередной раз. Кажется, ужасная ночь была не только у неё. Но она хотя бы пыталась спать, а вот Джеймс, видимо, решил даже попытки не предпринимать.
- Отвратительно. Уснула всего на полчаса, - и вызвала у врача целую гневную тираду. Амелия была не виновата в собственной бессоннице. Она обязательно выспится. Когда-нибудь позже, когда эмоции и воспоминания утихнут.
- Что у тебя там? – Амелия с любопытством заглядывает в пакет, который принёс Джеймс. Она готова пообещать ему всё, что угодно, ради нормальной еды, а не той, что ей дают здесь. Мягкая, слизеподобная еда, лишенная всякого вкуса. Каши, каши и каши; отвратительное желе из гуакомоле и слабенький чай. Всё, чтобы пациент как можно скорее выздоровел. Особенно, если этот пациент не лишён нормального, здорового аппетита, несмотря на дыру в лёгком.
- Ты мой самый лучший друг, - с сияющими и от лихорадки, и от радости глазами, Амелия забрала у Джеймса плеер. Вообще-то у неё дома валялся свой, но просить друга искать его по квартире как-то мало хотелось. Тем более теперь у неё есть чудесный плеер, примерно такой же, какой был у неё ещё в нулевых. Ну, вот, теперь на неё нахлынет ностальгия. Неплохо. Гораздо лучше, чем картины вчерашнего дня.
- Я не из тех, кто жалуется, но раз я в реанимации, и раз ты спрашиваешь, значит, могу поныть. У меня всё болит, Джеймс. Ни вздохнуть нормально, ни повернуться. Мне даже толком сесть не разрешают, держат вот в этом жутко неудобном положении, - нацепили на лицо кислородный катетер, ну, по крайней мере, это не маска, и радуются бегают, каждые четыре часа притаскивая шприц с антибиотиком. Амелии бы их радость и энтузиазм скорее поставить её на ноги и выставить за пределы госпиталя.
- Врач говорит, что я самый отвратительный пациент на его памяти. Обещают завтра перевести в отделение, а через пару дней вообще домой сплавить. Вот как температура спадет, там и выставят лечиться домой, - скорее бы уже. Дома можно будет капризничать с чистой совестью и спокойно выплакаться, уткнувшись в любимую подушку. Но это дома. Ещё несколько дней и всё закончится…
- Ты-то сам спал сегодня? – Амелия недовольно щурится.
- Вот как тебе не стыдно, а? Ладно, пообещай мне, что обязательно выспишься, а то на приведение похож, - на приведение можно походить только ей и Шону, остальные должны выглядеть чуточку лучше.
- Джеймс, кто взял наше дело? Кого мне ждать? – Хотелось бы хорошего детектива, такого, которому она бы доверяла. А, впрочем, всё равно. Всё равно, кому врать и кому рассказывать о временной амнезии.
- И ещё… - Амелия опустила глаза, внимательно посмотрела на скучное одеяло, поправила краешек, собираясь с мыслями и силами. Амелия никогда не была трусихой, она всегда была человеком храбрым и сильным. Но сейчас… Надо было спросить, узнать. Узнать тяжело и не узнать тоже тяжело. Так не лучше ли страдать от знаний, нежели от их отсутствия? Амелия вновь подняла взгляд на Джеймса, встретилась с его глазами. Её взгляд был красноречивее слов. Наверное, Джеймс уже знал, о чём она спросит. Наверное, он знал ещё на подходе в палату. Наверное, он уже подготовил какой-нибудь мягкий ответ.
- Как Шон? Только, пожалуйста, не надо меня жалеть и не договаривать. Достаточно с меня врачей, которые носятся вокруг меня, словно я хрустальная ваза.

+1

16

Стиснутая в медицинских бинтах, Амелия едва ли выглядела лучше, чем в прошлую их встречу – но, по крайней мере, теперь у неё забрали кислородную маску, хотя она по-прежнему напоминала блеклого фантома, сливающегося с белыми простынями и стенами больницы в одно целое. Говорить ей было по-прежнему трудно, он то и дело подмечал для себя, как дёргаются уголки её тонких обескровленных губ при каждом слове, как на лбу вырастают морщинки, как сковываются лицевые мышцы, когда она выдыхает. Однако как спасительный глоток обжигающего чая в холодную зимнюю ночь приятно согревало душу то, что он видел и слышал: её более уверенные движения, живые отблески в серо-голубых глазах, окрепший голос. Но приятнее всего была та мысль, за которую он уцепился ещё вчера ночью – Лея жила. Шон жил. Пусть в этой перестрелке они потеряли больше людей, но не всех. Две оставшиеся жизни, бившиеся в сердцах его друзей – он был благодарен судьбе хотя бы за эту призрачную надежду.
- А я вроде бы просил тебя выспаться, - Джеймс укоризненно помотал головой, показывая содержимое пакета и вспоминая о тех временах, когда сам оказывался на больничной койке. Встречать навещающих с полными руками еды всегда приравнивалось к миниатюрному празднику – больничная пища, как правило, могла порадовать только тем, что она вообще была. Что касается вкусовых предпочтений и разнообразия, то пациенты готовы были вешаться прямо над койками от нескончаемых жидких каш и лёгких бульонов. – Так дело не пойдёт. Сама же знаешь, что тебе нужен отдых, причём нормальный отдых, - «нормальный» он произнёс с нажимом, придавая ему насыщенный оттенок важности. Он достаточно знал Лею для того, чтобы приравнивать её лежание в больничной койке к томительному заключению в тесной коробке, склеенной из скуки и вязких, нескончаемых минут, которые плывут медленнее, чем обычно. Он не сомневался, что она лелеяла мечту поскорее убраться отсюда и запереться где-нибудь в своей квартире, оставшись наедине с тяжким бременем, осевшим на плечи и ломающим своей тяжестью хребет, но он сомневался в том, что сама Лея будет с особым энтузиазмом способствовать своему восстановлению. – Или ты хочешь, чтобы я приказал? А то я могу, но лучше бы ты сама,  но чтоб без ворчаний и отговорок. Мы договорились? Знаю, да, лежать задалбывает до жути, но придётся потерпеть. Короче, теперь это твоя работа, - Джеймс сунул руки в карманы потрепанных джинсов, окинул постель уставшим взглядом, – терпеть и выздоравливать. Самый отвратительный пациент, говоришь? И почему я не удивлён… - он не мог не усмехнуться. – Не разрешают сидеть – значит, так надо… Врач ерунды не скажет, в реанимации уж точно… Да и потерпеть надо всего-то пару дней.
Как Амелия будет бороться с последствиями этих событий? Отдастся в объятия плотного чёрного мрака, позволит тому заполнить чернильной горечью все вены, подпустит к самому сердцу, продаст за бесценок встревоженному разуму?.. Джеймс не ставил под сомнение её силу воли и упорность, но смерть близких и друзей – это мощный таран, выбивающий крепкий дух даже из самых стойких. В случае Амелии всё отягощалось её непосредственным участием в перестрелке – вопросы «что, если бы…» и претензии к себе будут преследовать её по ночам, загоняя все чувства в угол, и не оставляя ничего, кроме липкого ужаса.
- Это я-то не спал? Кто тебе сказал? – возмущение прозвучало достаточно громко и искренне, но, вероятно, в своей убедительности оно определенно уступало красным сеткам капилляров на глазах и потемневшим векам. Впрочем, если не считать общей вялости, расползающейся по конечностям, и тупой боли в затылке, чувствовал Джеймс себя как в самый обычный авральный день на работе. – Просто… не выспался, - капитан оглянулся назад, пряча бессовестные глаза, и отыскал кресло. Пододвинув его поближе к койке, он присел на самый край, по привычке переплетая пальцы рук в крепкий замок и опираясь локтями на бедра. Молча кивнув вместо обещания выспаться, которое он всё равно не сдержит – не на этой неделе уж точно – Рихтер сделал глубокий вдох. Вот и пошли разговоры посерьёзнее, и первый – касающийся непосредственно рабочего момента.
- Лея… Я… не знаю. Я доехал до участка, доложился, попробовал что-то разузнать, - Джеймс на секунду смолк, чувствуя, как где-то внутри наружу выжигает себе путь ярость. Злость. Агрессия. Трио, сопровождавшее его всю ночь в департаменте, когда ему рассказывали о том, как продвигалось дело – вернее, стопорилось на месте, увязнув в болоте ложных путей и остывших следов. – Информации мало; никого не поймали, поиски всё ещё идут. Пока мы ещё держим дело в своих руках, но когда вмешается ОВБ – вопрос времени. В участке я их ещё не видел, но телефон у начальства буквально разрывало. Мы, конечно, погрызёмся, однако сомневаюсь, что шеф сохранит это расследование. Слишком много… слишком много наших потеряли, - и вот, снова образы погибших друзей перед глазами. Слишком яркие, слишком живые, чтобы поверить в то обстоятельство, что эти люди остались исключительно на фотографиях и в памяти своих друзей и родных.
А затем этот малоприятный разговор плавно перелился в другой, ещё менее приятный. Тот самый, который Джеймс старательно избегал во время ночной встречи, который хотел избежать и сейчас. Он не хотел лгать Лее, как и не хотел вываливать всю правду, опасаясь, что не сглаженная жестокость реального положения вещей расковыряет и без того кровоточащие рубцы. Несколько секунд Джеймс колебался – со вздохом отвернулся, направив взгляд куда-то в сторону, где под потолком в одиночестве торчал телевизор, отсвечивая солнечные блики. Он не игнорировал её вопроса, но пытался подыскать правильные слова. Руки странно похолодели, где-то в области сердца стало набухать пятно беспокойства.
- Шон… - что Шон? Стабилен? В коме? Что он должен сказать? Как он должен это сказать? Джеймс зажмурил глаза, помассировал их большим и указательным пальцами, выцеживая из себя слова. Голос звучал низко, отдавал хрипотцой. – Два огнестрела. Потерял много крови. Пули извлекли,  с этим никаких проблем. Но… Случилось кое-чего другое. Там, когда всё это случилось, - он снова вздохнул, на этот раз заглянул в глаза Амелии. Каждое слово давалось с каким-то усилием. – Шон неудачно упал и крепко ударился головой. Я не знаю подробностей и не сильно разбираюсь, но… у него серьёзная черепно-мозговая травма. Он без сознания.
И смолк, давая возможность обдумать сказанное, переварить ту порцию информации, коей он решил поделиться. Говорить о состоянии Шона было едва ли легче, чем сообщать о тех, кого они утратили. Возможно, Шона они тоже по-прежнему могли потерять. Кто гарантирует, что он очнется? Никто. Никто и ничто…
- Врачи не знают, когда он придёт в себя. Не говорят ничего конкретного. Но ты знаешь Шона, - Джеймс уже говорил это вчера, но считал очень важным повторить и сегодня. Слова, которые одинаково важно услышать не только Амелии, но и ему самому. – Упрямый сучий потрох. Не знаю никого, кто так упёрто стремился бы к жизни. Выкарабкается.
У них не было ничего, кроме веры. Одна вера на двоих, что потерь не станет на одну больше.
- Слушай… - в уставших глазах снова защипало, как будто кто-то сунул под нос луковицу. Очень некстати навалилось желание забиться в это самое неудобное кресло, закрыть глаза и пару мгновений помолчать, черпая со дна собственной воли хоть какие-нибудь силы для сегодняшнего дня. – Я твоим дозвонился… Вызнавали, как ты, где ты. Переживали сильно, я постарался их успокоить, но, кажется, в ближайшее время тебе стоит ожидать ещё посетителей.

Отредактировано James Richter (2017-08-30 13:38:01)

+1

17

- Мало ли, что ты просил… И вообще, говоришь, как моя мама, - Амелия картинно надула губы. Она не спала не потому, что хотела вредничать или привлекать к себе внимание. Она просто не могла спать. И если днём, когда ярко светило солнышко и ярко горели лампы, она могла отвлекаться от грустных мыслей, от тяжелых воспоминаний, от всего случившегося. То ночью… Ночью – это было выше её сил. Подсознание играло с ней в злые шутки. Оно раз за разом подкидывало ей картинки происшествия, стоило ей только закрыть глаза и погрузится в сон. Раз за разом она проходила всё снова и снова, совершая всё те же ошибки. Амелия просыпалась с криком, замершим в груди, и слезами, готовыми вот-вот пролиться. Она не знала, что делать и как избавиться от всего этого. Говорят, что первая ночь – самая сложная. Но Лея в это не верила. На собственном опыте она знала, что сложный – первый месяц, а вовсе не ночь. В первый месяц эмоции всё ещё яркие, они выливаются через край и захлестывают всё вокруг. В первый месяц воспоминания особенно сильно держат тебя в тисках. Легче станет через месяц… Или через полгода. Или никогда.
- Не надо мне ничего приказывать, - тяжело вздохнула. Она будет отдыхать, будет лежать в кровати и даже будет кушать противную слизеподобную кашу. Она согласна лечиться, заботиться о своем физическом состоянии и ждать, ждать, ждать, когда всё произошедшее выльется в слёзы, в тяжелую истерику. Амелия не согласна лишь на одно: чтобы Шон умирал за неё. Вместо неё.
Амелия не стоит этого. Не стоит того, чтобы кто-то закрывал её собой. У них с Джеком отношения давние и напряженные. Она уверена, что ему хватило бы ебанутости застрелить её. И она бы предпочла разбираться с этим сама. Но Шон! Черт бы его побрал, а. Если бы он только знал, как сильно Амелия ненавидит героев. Правильные, хорошие люди. Хочется биться головой об стенку, когда они делают что-то, чтобы спасти тебя. Никто не просил. Никто не хотел. Но живи теперь с тем, что решил в своей голове этот чертов герой. Живи теперь с тем, что он прыгнул вперед тебя. Вот именно поэтому Лея всегда выбирала махровых эгоистов. По крайней мере, она понимала, что ими движет. Понимала она и Джека. И очень хотела задать ему всего один вопрос: почему не вернулся и не проверил. Она задаст этот вопрос. Сразу, как только выйдет с этой стеклянной тюрьмы, что все вокруг имеют госпиталем. Сразу, как только количество «гостей», рдеющих за состояние её здоровья поуменьшится.
- Вот не надо ля-ля, Джеймс. Я по лицу твоему вижу, что ты не спал, - ему, наверное, тяжелее, чем ей. В участке сейчас все будут обсуждать лишь одно дело. Их дело. Все будут пережевывать одно и то же, обмусоливать одно да потому и копать в глубину, чтобы найти тех, кто стрелял в представителей правопорядка. С одной стороны Лея даже была рада, что ближайший месяц она проведет в кровати. Она не хочет встречаться с коллегами, смотреть им в лицо и ясно осознавать, что сама не дала им закрыть дело. Нужно было назвать всего одно имя.
Но своих она не предает.
И почему, спустя пятнадцать лет, она всё ещё причисляет Джека к «своим»?
- Тебе нужно спать, Джеймс. Я не хочу, чтобы ты себя угробил, - Лея внимательно посмотрела на человека, которого считала другом. Из него сквозила усталость и больше всего сейчас Лее хотелось на него накричать.
- Хоть ты не беси меня, а, Рихтер. Пообещай, что выспишься, - и вместо ответа жалкий кивок головой. Амелия сложила руки на груди и нахмурилась. Она пыталась отгородиться от того, что дальше ей скажет Джеймс. Да, сама спросила. Но это не значит, что хотела услышать ответ.
- Значит, сначала мне ждать наших, а потом из ОВБ… Ладно, я справлюсь. Хотя мне очень не хочется вспоминать произошедшее столько раз. Но от меня всё равно не отстанут, - поскольку осталась единственным свидетелем. Господи, как же Амелия ненавидела быть свидетелем. Вспоминать снова и снова… И понимать, что на свидетельских показаниях ничего не закончится. Её отправят к психотерапевту, что сидит в участке. Её заставят отходить обязательный курс, пока врач не подпишет справку и не разрешит выйти на работу. Нет у неё посттравматического расстройства. Нет и не будет. Но как же её бесит, что нужно это доказывать. И доказывать человеку, с которым у неё нет никакого желания делиться собственными мыслями и чувствами. Амелия не любит, когда копаются у неё в мозгах. Но ни шанса, ни выбора ей не оставили.
Вот они и дошли до вопроса о состоянии Шона. Было страшно услышать правду. Узнать, что он, может быть, уже мертв, но все берегут её чувства. В серо-голубых глазах замерла боль. Где-то там, в глубине, появились слёзы, но глаза всё ещё оставались сухими. Амелия не хотела плакать, не хотела, чтобы Джеймс видел её слабой, несчастной и разбитой. Она держалась изо всех сил. Мертвенно-бледное лицо, страх, плещущийся на дне души. Время замерло вокруг неё. И будет замершим до той поры, пока не очнется Шон.
Интересно, что знает Алана? Знает ли она то, что Шон закрыл собой Лею? А если знает, то как сильно её за это ненавидит? Кажется, чувство вины будет преследовать её вечно… Чувство вины и вопрос, что делал на месте происшествия О’Рейли? Они ведь ещё ни разу не встречались взглядом, стоя по разные стороны закона. Ну, что ж, теперь уже встречались. И Амелии это не понравилось. Может быть, уйти из полиции к чертовой матери?
- Главное, что он жив, - срывается голос, и слезы готовы вот-вот хлынуть из глаз. Нет, она не будет плакать. Не сейчас.
- Он ведь закрыл меня… - Амелия закрыла лицо руками, - и вот именно поэтому он обязан выжить. Никто ещё не умирал за меня. И никто не будет это делать, - неадекватное раздражение и даже некоторая злость. Убила бы лично этого чертового героя. Но пока он в коме… Идеально, блять, спрятался! Если вдруг он решится умереть, Лея бы хотела, чтобы убийцей все-таки была она сама. Впрочем, так оно и есть.
- Господи, только мамы и папы мне здесь не хватало, - Лея тяжело вздохнула, - спасибо, что позвонил им. Они, наверное, уже билеты покупают. За все годы, что живем вместе, они так и не привыкли к тому, что со мной вечно что-то случается. Никогда не забуду мамино лицо, когда я пришла домой со сломанным носом. Вообще-то мне его уже ребята вправили, и кровь я отмыла. Но мама всё равно испугалась. А папа разозлился, - а здесь им нужно было как-то разрядить обстановку.
- Он пытался найти тех ублюдков, что тронули «его малышку», - его малышке четырнадцать лет уже было, никак не малышка, - и убить их нахер. Мама с трудом его уговорила остаться дома или, например, свозить ребёнка в больницу. Он из-за сломанного носа разбушевался, а тут дыра в груди. Поэтому, если вам нужен человек, способный найти тех, кто в нас стрелял, попросите моего отца. Он их из-под земли достанет, - последних, кто тронул «его малышку», отправили в тюрьму строгого режима на пятнадцать лет. И никакие мольбы матерей не смягчили сердце ни её отца, ни судьи.
Амелия подтянула ноги, сложила руки на коленках и опустила на них голову. Плевать она хотела на то, что говорят врачи. Она устала. И хочет домой. А ещё хочет забыть всё случившееся и просто жить дальше, но это невозможно, пока Шон гуляет на границе жизни и смерти.

+1

18

Отклонившись назад, Джеймс прочувствовал спиной жесткую перину неуютного больничного кресла, и запрокинул голову, вглядываясь в тусклый потолок и слушая Амелию. По-прежнему изнутри жгло желание отдаться простым физиологическим потребностям, вздремнуть часок-другой, наконец-то по-человечески поесть. Но то, что держало его на плаву, что заставляло перебарывать накатывающую крупными волнами сонливость, что собирало по крупицам в единый кулак остатки сил, выжигало нутро ещё сильнее – горело ярким факелом, разъедая внутренности, заставляя отчаянно грести против усталости. Им по-прежнему двигало стремление поймать виновных, стремление наказать. Простое, низменное желание вытрясти на свет справедливое возмездие. За ушедших ребят, за Шона… Мысль, от которой он не мог избавиться – да и не хотел. Пусть его крутит, пусть его подстёгивает, должен быть некий фактор, пусть и щемящий. Если бы только их там не было. Никого из них…
- Нет, даже не смей думать, - «не смей винить себя». Он вновь вытянулся, обращая глаза на Амелию; взгляд был строгий, суровый, не терпящий возражений. Практически каждый полицейский попадал в такую ситуацию, когда напарник подставлялся под удар вместо тебя, и переносить такие моменты крайне сложно. И хорошо, если верный друг, подставивший плечо, останется жив – но если он погибнет?.. Благородный жест останется тяжким бременем на плечах, будет постоянным напоминанием о том дне, когда решение приняли за тебя. Но так положено у друзей. И бесценна та дружба, где один готов пойти на любые жертвы ради другого – это священная благодать, ежели в этом мире в действительности существуют некие высшие силы. – Никто умирать не собирается. Главное, что этот засранец жив. Нужно… Нужно время, вот и всё. Время и немного терпения.
Амелия, Шон – их ждал кошмар. Два бьющихся сердца, переживших кровавую баню, которым потребуется время: переосмыслить многое, накричать друг на друга,  справиться с тем, что случилось. Джеймс не жалел о том, что сделал Бреннан – он понимал его, как никогда; единственное, о чём он жалел, что не оказался вместо него на той улице, вместо любого из них.
- Прости, но не мог же я сказать им «не вздумайте приезжать, - поди попробуй сказать такое родителям после того, как сообщил, что их дочь лежит в больнице с простреленной грудью. Впрочем, вообще сомнительно, что он согласился бы на подобные слова даже под угрозой расстрела – слишком хорошо понимал, что значит быть отцом. Если находится безумец, который вздумает навредить детям любящих родителей, его ждёт неминуемая кара.
- Тебе повезло с отцом, - усмехнувшись истории из далекого детства, Джеймс подоткнул подбородок переплетенными пальцами. Если бы Лекси однажды пришла домой со сломанным носом, он бы тоже не остался в стороне и достал хоть из-под земли того, кто вздумал поднять на неё руку – и это нормально для отцов, пусть дочери и воспринимают такое поведение как излишнюю опеку. – И он едет сюда, так что смирись и готовься принимать гостей…
Он бы сказал ещё что-нибудь, чтобы попытаться вытрясти из Амелии те скользкие и удушающие мысли, что стягивали тугим арканом дух, но их разговор прервала звонкая трель мобильного, и Джеймс, извинившись, ответил на звонок. Лицо его при этом не менялось – те же морщины на нахмуренном лбу, те же четкие линии, подчеркивающие суровость. Пара дежурных фраз, несколько тихих «да» и «нет», затем многообещающее «хорошо, скоро буду». Покрутив телефон между пальцами, Джеймс почесал им край щетинистого подбородка, а после произнёс:
- Надо ехать. Весь отдел на ушах стоит, да и ещё… Надо собрать вещи парней, отдать всё семьям. Чёрт… - капитан слишком резко встал на ноги, на мгновение отвернулся, пряча лицо от Амелии. Вот что ему поручает начальник, старательно удерживая в стороне от основного расследования. Знает, собака, кого держать на цепи и не подпускать к горячим, ещё не остывшим следам. Джеймса это злило; настолько сильно, что он прямо сейчас готов был сломать что-нибудь. Впечатать в стену кулак, разбить зеркало, вынести кому-нибудь пару передних зубов – не так важно; ему необходимо выпустить пар, запертый внутри, иначе сварится в собственной ненависти. – Лея, - он склонился над ней, опустил ледяную ладонь на здоровое плечо, едва ощутимо сжимая пальцами больничную рубаху. В этот простой жест он вложил всё, что мог: всё, чтобы сержант знала, что в этой трагедии она никогда не останется одна, что у неё есть, к кому обратиться, на кого рассчитывать. – Ты нам нужна. Мне нужна. Шону. Когда он очнётся, можешь двинуть ему в нос, с него не убудет, - он слабо улыбнулся, - так что давай набирайся сил. И если… вернее, когда сюда заглянет кто-нибудь из ОВБ и начнёт докучать – звони.
Впереди его ждало расследование и выматывающая погоня за призраками. Амелия бы не сидела на месте. Шон бы не сидел на месте. И он не станет. Если шеф всерьёз думал, что Джеймс послушно засядет в участке, то он очень глубоко заблуждался.

+1


Вы здесь » SACRAMENTO » Доигранные эпизоды » цена спасения