Jack
[telegram: cavalcanti_sun]
Aaron
[лс]
Tony
[icq: 399-264-515]
Oliver
[telegram: katrinelist]
Mary
[лс]
Kenny
[skype: eddy_man_utd]
Rex
[лс]
Justin
[icq: 28-966-730]
Aili
[telegram: meowsensei]
Marco
[icq: 483-64-69]
Shean
[лс]
внешностивакансии
хочу к вамfaqправилакого спросить?вктелеграмбаннеры
погода в сакраменто: 26°C
Когда ты влюблен и нет возможности видеться 24/7, то минуты кажутся вечностью. И кажется, что теперь начинаешь понимать значение фраз: " слепая любовь" и... Читать дальше
Forum-top.ru RPG TOP
Вверх Вниз

SACRAMENTO

Информация о пользователе

Привет, Гость! Войдите или зарегистрируйтесь.


Вы здесь » SACRAMENTO » Доигранные эпизоды » Море волнуется раз


Море волнуется раз

Сообщений 1 страница 10 из 10

1

Торговый центр Arden Fair | 11.01.2012 | чуть за полдень

Бьёрг и Лиса.
https://s8.hostingkartinok.com/uploads/images/2017/05/cb0e6e11002776d40fcdc2d765bcc5f8.png

Отредактировано Bjørg Norberg (2017-05-21 16:35:06)

0

2

Когда все плохо, окунись в работу. И не как ты обычно это делаешь, а насовсем. Когда все плохо, как сейчас, я почти не сплю.
Бывают дни, когда по утрам пробиваешься на поверхность, словно сквозь толщу грязи и плотных поселений фитопланктона. В то же время и к ногам привязан становый якорь. Когда точно знаешь, что ночью испустил дух и радоваться нечему, кроме того, что ты умер своей смертью, и они не смогут трансплантировать твои мертвые органы. Такими бывают каждые пять дней из семи. И шестое утро сегодня.
Просыпаюсь с ощущением кристальной ясности и поднимаюсь с постели, словно есть для чего это делать. Принимаю ледяной душ. После этого сверяюсь с погодой. За окном пятьдесят пять по Фаренгейту. Я надеваю темные брюки из джинсовой ткани, выглаженную Консуэлой светло-голубую рубашку с прямым низом и не предпринимаю никаких попыток сделать зарядку.
Мы уже неделю в Сакраменто, в небольшом арендованном доме. Консуэла разбирается со своими торговыми делами, со сложными проблемами фрахта и готовит еду. Я читаю лекции в двух университетах и много времени провожу в старой лаборатории, исследуя свежие геологические пробы с побережья. Через три дня решено вернуться к морю, я собираюсь на неделю отчалить в свой мир. Надеюсь оттуда не вернуться.
То мимолетное ощущение возвращающегося контроля, жуткая наебка судьбы, что я испытала месяц назад, довольно быстро прошло. Жалкие попытки что-то сделать закончились восстановлением подпольной связи с Вероникой. Кажется, она больше всех заинтересована в возобновлении союза. Жить с Лисой – то еще удовольствие.
У меня были крохи информации о состоянии и самочувствии моей жены. Встреч с ней не искала, нет никакой моральной готовности. Часто снится, что я ее душу до последнего.
Семь утра. Иду на кухню. Консуэла совершает это удивительное действие.
Она кипятит молоко со свежим имбирем, четвертью палочки ванили и чаем настолько темным и состоящим из таких мелких листьев, что он похож на черную пыль. Она процеживает его через ситечко и кладет нам обеим в чай тростниковый сахар. В нем есть что-то эйфорически-возбуждающее и одновременно насыщающее. У него вкус Востока.
Женщина знает, что сегодня вопреки обыкновению я с ней позавтракаю. Я из тех людей, по которым сразу видно, что в голове что-то светлое, настолько редко это бывает. Не в добром расположении духа дело, всего лишь в отсутствии ставшей привычной угрюмости.
Так что там насчет Лисы? Я о ней совсем не думаю, но вижусь каждую ночь с призраком своей жены. Это совсем не сложно – уйти с головой в свою угрюмую жизнь и не поднимать взгляда к небу. Консуэла поймала баланс, пока держит меня на плаву. Но я же знаю, знаю чертову правду, что мне нужен мой старый якорь. И путь тернист, красные водоросли будут резать кожу, бентос забиваться в легкие, а давление убивать всю надежду. В моменты, когда об этом думаю, я злюсь, чувствую. А после всегда отключаюсь, когда пишу очередную статью о программно-аппаратном комплексе оценки радиочувствительности морских организмов по методу комет.
Глупо не признавать, что все это не смертельно. Любовь нужна, как воздух, но воздух все же важнее. Но не удается дышать полной грудью, в легких мутная вода. И такой мощный фильтратор, как Эла, не может справиться со всей той грязью, что сочится из пор.
Погружаясь ночами глубоко во все это дерьмо, я понимаю, что не ухожу в море только потому, что мне незачем больше будет возвращаться. Я погибну. Здесь меня держит не вымерший инстинкт. Мира выживет, в случае чего у нее будет миссис Олсен и неплохое наследство. А Лиса не останется. Мне хочется в это верить.
Больные, неспокойные, крепкие сны пять дней в неделю.
Я еду мыть додж, который после сияет, как медный таз. На автомойке со мной говорят о поршнях. Следующая остановка в парикмахерской у старого мексиканца на углу двадцать пятой улицы. Он рад меня видеть, после визита голова стала легкой. Я оставляю ему больше наличных, чем нужно и желаю всего доброго, когда покидаю двери, которые невозможно открыть, чтобы не звенели подвески из длинных медных труб. Дальше еду в один из самых больших торговых центров, там меня ждут новые часы «Balmain» для Миры и «Hugo Boss» для меня. Консуэле я хочу купить что-нибудь не из металла. Бивню – то, что он сможет съесть не за один присест.
Кстати о Мире. Недавно она мне рассказывала, что Лиса ее забирала. Об этом поведала и Вероника, с которой я держу связь уже около трех недель и которая суха, как вагина старушки в коме, но все же не стопорит. Лиса возила дочь в Париж, наконец провела с ней время. Я рада, что это произошло, малышка без нее скучала. Но это также значит, что Лисе легче. Что все проходит.
Ренегат, предательский сукин сын.
Гребанный выбитый дух.
Тебя, сука, оставили до следующего понедельника.
Я возвращаюсь на дно Марианской впадины с классическим шестнадцатитонным грузом, что грозится оторвать щиколотки. Бестолковые головы и бесформенные тела людей не смогли скрыть нескольких сантиметров, достаточных для опознания. Я замираю, уже понимая, что часы сегодня не заберу. Двадцать ярдов на северо-запад, цель зафиксирована. Один из лучших гарпунеров видит глубоко. Дальше, чем пробивается свет. Я спокойно иду за женщиной, держась на почтительном расстоянии и хреново держась. С таким нервным лицом меня могут принять за ваххабита.
А дальше – все, как в густом, молочном, жутком тумане.
- Извините, вам сюда нельзя.
- Там моя жена, все в порядке, - мне даже не нужно думать, связки сами работают, чтобы произнести эти слова. Человек в униформе улыбается и пропускает меня в примерочную. Кретин.
Море волнуется, но не на том уровне, чтобы поколебать меня. Слишком много раз приходилось бывать в экстренных ситуациях, спасая свою и чужие шкуры. Это не менее опасное предприятие, чем бежать в открытый океан с горящего судна – я распахиваю штору примерочной и захожу.
Богиня стоит перед гигантским зеркалом в полный рост. Белая, красивая, в черном кружеве. Наши взгляды и успевают, что лишь встретиться в отражении, прежде чем я запахиваю штору и нападаю. Жестко прикладываю женщину к холодной глади зеркала лопатками и затылком, крепко зажимая рот.
- Лиса… - закрыты глаза, нервный комок с трудом проглочен. Я взываю к утонувшему богу и нахожу в себе силы, чтобы посмотреть на ее лицо. Небеса, что я в нем вижу.

Отредактировано Bjørg Norberg (2017-05-23 06:14:32)

+3

3

Тени наполняли мир, как вода пробитый трюм корабля. Лисабет училась жить, как будто в жизни её снова был смысл. Она, максималистичная, как многие творческие личности, но прагматичная, как все женщины рода Олсен, не собиралась оставаться на дне. Кстати о фамилии - художница уже пробовала на язык свою девичью, ожидая подписанных документов на развод.
Для неё всё было кончено. Теперь - либо выживать, либо умирать. Она избавлялась от чувств, даже от воспоминаний о постыдных их всплесках, как тушила сигареты в пепельнице, распивая кофе в утопленной в беспорядке кухне Вероники. Нужно было возвращаться, заниматься галерей. Дочерью.
Мира. Эта девочка, разве сотворила Лиса нечто более чудесное, чем её? Дочь плакала, когда, спустя несколько месяцев тишины, мать наконец приехала к ней. Но не сказала ни слова в упрек. Ни единого оттенка обиды в голосе. Слишком мудрая для своих лет, очень теплая. Если выдержала она, у Лисабет просто не было выбора. Уезжая от дочери с тяжелым сердцем, женщина решила, что так продолжаться не может.
Трудно блистать на публике, когда нутро настолько почернело, что никакой содой его не оттереть. С самодельной бомбой в голове, она улыбалась на благотворительных вечерах, с той же улыбкой отшивала журналистов светской хроники. А потом возвращалась в квартиру к подруге, потому что так и не могла переступить порог собственного дома.
Её жизнь не наладилась. Сбитая с толку, Лисабет работала в пол силы. Забирала дочь из школы в середине недели, чтобы отвезти в Париж. Чуралась новых знакомств. Стала рисовать портреты Вероники, в её больших глазах отражая на холсте абсолютную бездну. Изумительную бездну. Свою бездну.
Риттер оставалась хорошей подругой, и стойко терпела задержавшуюся гостью. Терпела ли? Лиса знала, что та держит тайную связь с Бьёрг. И знала, что происходит это вовсе не от того, что она наскучила ей.
Неравнодушие близких было стимулом, но всё ещё не смыслом. Активная симуляция жизни выходила всё более сносной, но на стыках продолжала отдавать фальшью. Лисабет находила эти несоответствия если не перформансом против своей сути, то, определенно, творчеством в пыточной. И продолжала.
Бытие через пытку стало привычным. Принимать душ, вкушать пищу, выговаривать слова. Норберг напоминала собой механизм происходящей внутри, непрерывной самоинквизици. И только одного она вынести не могла.
У василиска, поразившего её проклятьем камня, было лицо жены. К этому Лисабет, неожиданно запертая за хлипкой шторкой примерочной, оказалась не готова. Мысли пришли позже страха, но оказались немы. Рука женщины плотно перекрывала ход воздуху и словам.
То, что проступило в ней, было живым. Лиса смотрела на Бьёрг глазами ожившего ужаса, отравленного укусом, человека. Сомнительность происходящей реальности стерта грубой физической силой. Вмешательством. Морской волк происходит в её мире, по всем законам из него вычеркнутый.
Сердце, стиснутое болью, издает стон сквозь плотно сжатые пальцы чужой руки. Все мысли, что были исключены из бытия, нападают разом. И Лиса обездвижена, уничтожена. Распята. Без сопротивления, укусов и пинков. Темнота глодает пятки, а свет бьет в глаза - какого черта. Очень больно . Любовь, нужность, зависимость - оживают, напоминая о себе. Ненависть, злая память, смерть - стеною стоят против. Тело заключено меж ними, и под руками жены, беспомощно.
Всё многообразие чувств выражается в одно безмолвное - зачем?

+3

4

В нем я вижу ужас. В каждой поре, морщинке, в каждом сантиметре кожи, на которой микроволоски встали дыбом. Живой, быстро перемещающийся по лицу, ужас имел очаг – в глазах. Велики глаза, расширенные зрачки смотрят меня двумя бесконечными тоннелями, ведущими разве что в тупик – четырехметровую стену из теплого гудрона. Не поглотит, но задержит на несколько лет в случае, если уткнешься в нее спиной. Если же не хватит ума перевернуться, и лицом ударишься в мягкий, теплый, плотный материал, то пропал. Совершенно точно пропал.
И я никак не могу отвернуться, обрекая себя на гибель в страшных муках. Еще более страшных, чем видеть ужас в глазах жены.
Это даже не мурашки, а мертвенный холод ведет заскорузлым холодным острым пальцем под кожей по каждому позвонку. И шепот, отвратительный гребанный шепот даже не на ухо. Под кожей, медленно ползет к черепной коробке, чтобы потом залезть в нее своими мерзкими мыслями о том, что все. Все. Конец. Приехали, блять.
Можно списать на аффект, но и этим я не занимаюсь. Я не могу, совершенно не могу думать. Одичалые импульсы и нездоровые инстинкты. Но в лезвие всему – голод. Это первородный, страшный, жуткий голод. Разве что слюни не распускаются, как у замерзшей собаки перед мясным прилавком.
Вожделение, обещание награды, возбужденный центр удовольствия. Эти братцы никак не сочетаются с отвращением, которое вызывает тошноту. Внутри, между третьими и ложными ребрами, что-то дрожит. Пахнущее гнилью, но холодное. Замерзшее сердце кита.
Так и стоим. Левая рука ни на сантиметр не сместилась, но Лиса все равно может дышать через рот. Я чувствую, что ее губы были чуть приоткрыты в момент нападения. Почти образовался вакуум, она почти меня засасывает. И что же дальше? Насыщение через касание. Правая рука ложится на бедро женщины, медленно ползет на талию раненным животным, которое само себе отгрызло ногу, чтобы выбраться из капкана.
Закрыты снова глаза. Я сгибаюсь, моя голова касается головы жены. Тяжело и спокойно дышу. Глубоко, как тот гарпун, что она в меня всадила еще давно. Стерильный – совсем нет некроза.
Горячая. Несравнимо ни с чем, без эпитетов и приукрашивания – Лиса горячая. Не эпителий, тепло исходит изнутри, горит само нутро. Это так… черт. Невыносимо. Ирреальная ситуация в моем разложенном по полкам и прибитым к ним мире. Импульс, достойный аплодисментов. Но нет ни единой души на трибунах, лишь премьер и прима резвятся, разыгрывают страшную драму. Все драмы заканчиваются либо свадьбой, либо смертью.
Так и стоим. Не двигается, почти не дышит. Не смотрю на жену, головы все еще в тесном контакте. Я насыщаюсь через полностью прижатую к коже ладонь. Как при дыхательной медитации, время тянется, нарочно растягивается этим идиотским словом – патокой. И дальше ничего не будет, мы так и будем стоять до скончания веков. Нам осталось не так много времени. И не в масштабах похуистичной вселенной, а даже в земных.
И тут приходит это ощущение. Беспощадное ощущение паники.
Закодированный алкоголик дорвался до бутылки. Вот теперь действительно все пошло к хуям. Месяцы реабилитации говняным ершиком выгнаны за черту истощившегося горизонта. Рецидив, в самой своей ужасной, лживой форме – все как в первый раз. И обманываться можно долго. И считать, что все тебе под силу, ведь тебе уже тридцать. Но опыт не управляет небом, как я не управляю не понять откуда взявшимися гормонами, которые льют в уши эту нежную, пресную водную мелодию про то, что так бы и стоять, что так пусть и продолжается, и больше ничего не надо.
За короткое время я переживаю все то, что тянулось двенадцать лет. Смертельная доза токсина. Лиса, оказывается, не выводится из организма. Сидит там накопленным кадмием в печени и даже не думает выходить верным способом. Остается только жить с этим, ждать медленной и мучительной смерти.
- Только не ори.
Колено между ее ног, таз вжимает женщину в мертвое озеро за спиной. Руки обхватывают череп, держат лицо. И как только левая ладонь сместилась, на рот тут же пришел другой конвоир. Я целую жену в центре пропащего треугольника, и десятиметровая разница в уровнях воды собьет всю спесь с новым приливом.

+2

5

Испуганная муть зрачков покрывается белой пленкой, как у мертвой рыбы, и холодный огонь выжигает дух, как будто его не было  вовсе - Лисабет Норберг смотрит в лицо самого страшного своего кошмара. И это лицо её жены, проклятого морского волка.
Спертое дыхание - всё, что остается в жалком пространстве примерочной, в застывшем, злонамеренно умерщвленном моменте фатальной встречи. Парализованное тело, парализованное сознание, и шелест дыхания. Плоть деревенеет под касаниями извне, под воздействием враждебного вируса. В Бьерг, в её появлении, действии, в её влиянии, проступает жуткая, вероятно генетическая, патология жизни. Разъедающая слизистую, забивающая сосуды тромбами, врастающая раковыми опухолями повсеместно. Жизнь, с жизнью несовместимая, агонизирующая.
Насильная инъекция, оружие направленного поражения. Бьерг заставляет её чувствовать, без безопасных доз и контрацептивов. Газовая камера, трупы после этого акта жизни будут вывозить на гигантских тележках, сбритых волос наберется небольшая комната, а имена, вытравленные на костях, окажутся одним и тем же именем. Столкновение с геологом означает одно - столкновение с самой собой, в отсутствии спасительного полога самообмана.
Страх и агрессия. Только они заставляют очнуться от парализующего тело чувства овеществленности в руках жены. Вырваться из выцветающего самоощущения сложно, когда физическое превозмогает, вжимая в холод равнодушного стекла. Но возможно. И руки, висевшие плетьми, поднимаются. Чтобы оттолкнуть? Чтобы сжать хватку на чужой, совершенно чужой шее? 
Почему ты выжила? Почему ты всё ещё держишь меня здесь?
Всего пара секунд - ей бы хватило их в застывшем времени, чтобы переломить ход ситуаци - но морской волк стремится вырвать своё сердце, оставленное на хранение чужом телесному сосуду. Зафиксирована. Лиса ещё крепче схвачена рекурсией своей смерти, сильными её руками. А плоть поддается.
Поцелую. Есть в нем нечто безысходное, застарелое и болезненное. Её колено подпирает беспомощное нутро, готовое вывалиться черными нефтяными сгустками не прощенной боли прямо на кафельный пол примерочной. Психологическая гинекология во всех красках - влажный язык вторгается в её сухой рот, и не встречает сопротивления даже пресловутой силы трения. Забитое в подворотни разума, воспоминание затрепетало лезвейными крыльями и вскрыло пару старых ран. Чувство любви, мертвый, казалось бы, плод, с силой пнуло по кишкам изнутри.
И она сжимает тонкие, мертвенно бледные пальцы на чужих плечах, комкая кожуру чужой одежды.
Бьёрг, это ты там? Ты там ещё жива? Бьёрг, у меня тут мертво и пусто. Тут засуха и разруха, всё погибло без твоих вод. Бьёрг. Я ещё здесь. Я ведь звала тебя. Я только из-за тебя ещё здесь. - всё, что не будет сказано вслух, но размазано по гортани и нёбу. Наравне с ненавистью, с хлипким чувством самосознания. Тонким, очень тонким слоем.
Бессмысленная, как балерина на костылях, что застыла на сцене, рука на затылке жены. Глаза закрыты. А потом толчок, ускользающее движение из под губ, и неестественно хриплый голос.
- Ты следила за мной? - бездарная фраза, отведенный взгляд, обращенность в ноль. Попытка сбежать - если не из хватки, то из существования. Надорванное дыхание, вспотевшая внутренняя часть бедер. Скрюченные пальцы расправляются, выпуская ткань. Лисабет желает провалиться в зеркало, скрыться в воображаемых владениях давно отошедшей в мир иной мисс Лидделл.

Отредактировано Lisa Norberg (2017-05-28 18:43:46)

+2

6

И волна не ударяет, не разбивает меня о камни. Чайки в голове смолкают. Родные губы послушно принимают жадного гостя. Цепкие когти ощущаются через небезопасное количество ткани на плечах. Все мое чертово существо просит еще пайку, большую добавочную порцию. Это длится какое-то время. Ровно столько, чтобы потом неделями об этом вспоминать.
Невесомый, совсем не препятствующий, но останавливающий толчок. Губами замираю на ней, открываю глаза и почти не отстраняюсь. Пагубная абордажная близость.
- Последние десять минут. Увидела тебя случайно, - и голос тоже хриплый после бури. Сглатываю слюну.
В поцелуе не было ничего сексуального, ни намека на прелюдию. Он породил внутри тяжелые ощущения, был полон безысходности и жажды, свирепой печали да тягучих замерзающих вод. Блять. Я замираю в пространстве и времени, совершенным дураком стою, держа жену, прижимаясь к жене, и ни черта не знаю, что делать дальше. Никаких желаний и стремлений, и ничего за этим не кроется. Бестолковый норвежский истукан.
Что-то во мне успокаивается по совершенно глупой причине – Лиса не кричит. Не кричит, не пытается вырваться, не исходит на дерьмо, на которое, безусловно, способна. Это облегчение, потому что страх отступает. Нельзя недооценивать противника, особенно, если это твоя жена. Нахлебавшись по глупости и количеству лиха воды и крови, я уже имела представление о том, что бывает, когда закрываешь глаза.
Я смотрю голодным волком на Лису, на ее щеки, нос, подбородок. Глаз не избегаю, с этого ракурса они мне не попадаются. Правая рука так и лежит на талии, чуть выше, к ложным ребрам. Левая поглаживает голое плечо, собирая остатки тепла всей поверхностью. Кончики пальцев хорошо улавливают вибрацию тела Лисы. Я растекаюсь, бесполезной, ненужной, всем осточертевшей лужей на главной улице города, но такой крепкой и назойливой, что весь свежий асфальт исчезает сразу после дождя. Расковыряна до глины, разложена на железо, кислород, кремний, магний, серу, никель, кальций, алюминий. По геохронологической шкале – криогений, полное оледенение.
- Лиса, - заглядываю женщине в глаза, ничего в них особо не разыскивая. Отклик от маяка был получен, как мне наивно казалось. Пожалуй, эта серия событий – единственная в моей жизни, допускающая такую тупую оплошность в поведении, как наивность. Она ебется с надеждой, той самой сукой, что никогда не ходила рядом со мной, а теперь же села мне на лицо и елозит, не давая и выдохнуть спокойно. Надежда. Ей я, видать, и живу все это время. Не так заметно, когда Лисы нет на радарах, когда злоебучая рутина сжирает меня с костями, смачно причмокивая, а потом высирает на темные простыни кровати Консуэлы. Когда Лиса здесь, под моими руками, подпираемая крепкими костями, я осознаю весь пиздец. Точнее, я его чувствую.
Легко, очень легко рассуждать на тысячи тем, когда их не касаешься. Голод, геноцид, аварийные ситуации, сухо излагаемые в рапортах и отчетах, брак – на словах все просто. Стоит оказаться в этом по уши, и ты уже нихуя не соображаешь. Можешь довериться лишь инстинктами, когда разум будто специально берет выходной. Вот и сейчас, мои инстинкты – все, что осталось.
Я вот не знаю, что делать. А тело горит, чертов предатель. Ладони нагреваются до опасной границы, до солнечных температур. И плавят белую, но горячую кожу той Норберг, что пониже.
Ощущения тупого школьника у доски проходят, я снова наполняюсь уверенностью и желаниями, что, на самом-то деле, очередной импульс. Чертова Лиса выбивает пробки из бочек с горючим, а я только и могу, что достать спички. И пусть оно горит все к хуям. Гори, чертово море, пусть небо задохнется от твоего дыма.
Море смотрит в небо, готовое и к грому, и к молниям.
Любовно бретели тянутся вниз вместе с лифчиком.

+2

7

- Сейчас же прекрати это, - чужой, твердый голос, совсем не её интонации. Эмоция, морочившая голову, названная как-то очень пошло - нужда, вроде бы - стремится немедля отпрянуть от блондинки, попутно брезгливо вытирая руки о шторку примерочной. Да вы посмотрите на это каменное лицо, в мгновение ока лишенное всей жизни, что теплилась. Омерзительно.
Чувство, расправившее крылья внутри, падает в бескрайних снегах скукожившимся трупом, черной точкой на белом полотне. То молочное море тумана, что разливается в грудной клетке Лисабет, имеет химический запах и оставляет ожоги. Газ пущен по камерам. А все человекоспасительные акты некромантии - та ещё девиантная мерзость.
Лиса не может. Близость этой женщины не упраздняет пережитого, и того, что пережить не удалось. Лиса не дожила. Она утонула в бесконечной нефтяной луже собственного духа, пока ждала жену из моря. Пока несколько часов рожала мертвого ребенка. Пока неделями переваривалась в гудроновых водах тоски, едва прикрытой повседневностью. И к чему теперь реанимация? Может, чуть раньше она и была бы к месту.
Она смотрит на Бьёрг, но помнит равнодушный больничный потолок, испуганные глаза Вероники и что-то маленькое, мертвое. Руки жены холодные, скользкие. Волосы жесткие. Губы прокляты.
Если Лисе и суждено восстать из мертвых, то точно не сейчас. Экспедиция той Норберг, что морской волк, провалена, хоть следы жизни и найдены в пробах со дна. Да и экспедиция ли? Случайное столкновение. Бьёрг охвачена течением, она успокоилась на груди чужих портов. Геолог, преодолевающий смертельные опасности в море, едва ли стремится к бойне, что на берегу. В конце концов, она же просто человек. Разве ей под силу справиться с песчаной бурей?
Реальность продолжает спекуляции, сталкивая два элемента, по доброй воле сходиться не желающих. Какой нибудь христианский, или любой другой (конфессия не важна), божок смотрит тв, и явно болеет за эту пару, детонирующую друг от друга при каждой новой встрече. В конце телешоу их разложат на тряпице поверх стального стола, и найдут внутри самые банальные кишки. Никакой интриги, вся суть в процессе.
Лисабет совсем не прочь быть инструментом хаоса, как творец, но никак не его игрушкой. Планы на эту жизнь, на эту плоть - сейчас очень расплывчаты, но, всё же, существуют. И она вновь избавляется от немоты.
- Как ты вообще можешь трогать меня руками, которыми обнимала свою шлюху? Хочешь, чтобы я подала на тебя в суд за домогательство? - речь без интонаций, без ударений, бесцветный текст, бесцветный взгляд. Всё, что ожило - омертвело. Всё взывает к отступлению, будто говорит - ты всё равно уйдешь, так уходи сейчас. Здесь никого нет.
Иначе - война. Война - это я. Ты потеряешь на мне все конечности, увлажнишь почву кровью, удобришь её гнилью. Никаких декоративных битв, каждая - насмерть. Останься, и здесь мы умрем вместе. Уйди, и будешь хоть отчасти жива. Как искалеченная цивилизация, как я - будем латентные мертвецы, зато целы. Затянуты во тьму.
Ты та, кого я знала раньше? У тебя хватит сил не стать бутафорией при театре жизни? Бьёрг, ты пойдешь на войну? Твоё либидо ещё живо?

+2

8

- Когда человек тонет, происходит следующее: сначала он пытается задержать дыхание. Когда это становится невозможно, он делает несколько сильных и отчаянных вдохов, тем самым накачивая воду в легкие. При этом в носу и гортани образуются белые протеиновые вещества, подобно взбиваемому яичному белку. Это называется пенным грибком, - я громко шепчу это Лисе в лицо, беря руками, которыми я обнимала свою шлюху, ее оголившуюся грудь.
Я чувствую потребность говорить с женой. Эта потребность растет во мне. Я чувствую, как она давит мне на сердце, на шею, на лоб. Я знаю – это потому, что я в это мгновение счастлива. Ничто не развращает больше, чем счастье.
И все ее слова – чушь. Полнейшая. Я не собираюсь отвечать ни на одну из фраз, ибо они настолько бедны, малы, что ими можно пренебречь.
Лиса сказала «домогательство»? Ни это, ни что-либо другое я не собираюсь прекращать. Попросту не могу.
Руки сжимают грудь, пальцы обхватывают напряженные соски. Мои сердцу милые владения. Глубокий жадный вдох забирает у жены весь воздух. Я наваливаюсь, прижимаюсь всем телом, как алкоголик прикладывается к своей бутылке. И эти гребаные моменты успокоения могут быть только рядом с этой проклятой женщиной. Я все еще ощущаю, как все это теплое дерьмо растекается по венам. Мир не обрел краски, но я чувствую, что живу, что Лиса нужна мне. И можно было бы чихать на все это, отбрехиваться и плеваться еще долго, но вот случайная встреча снова вернула все на свои места. Я теряю голову, хоть она и на месте. Возвышается тут, смотрит на все свысока, даже понимает, но ничего не может поделать. Это как завести старый опель.
Потребность в разговорах пропадает. Я печатаю самый грубый из всех поцелуев на губах жены и левой рукой держу ее за горло. Так крепко, почти с остервенением, почти желая лишить жизни, но зная меру. Мерзкий, щекотящий барабанные перепонки звук – трусы из черного кружева рвутся, впиваясь в белесую кожу. Как же, черт меня дери во все дыры, ты меня заебала. Своим вот этим идиотским поведением, тоном, словами, выражением лица. И я уже совершенно не думаю, что творю, когда левой рукой сжимаю твои щеки, а правой запихиваю трусы в рот, перекрывая дыхание и возможность мелеть очередную чушь своим сухим языком. Холодные губы и горячий рот теперь закрыты, а мне все мало. И вот он, абордаж. Самый значимый, самый ответственный момент. На всякий случай смачиваю языком пальцы.
Гладкая белая кожа. Ни одной растяжки и следа тяжелых событий. Божественная регенерация или современная медицина? Нет времени рассуждать над всем этим дерьмом. Я раздвигаю большие половые губы и без каких-либо предварительных ухаживаний и цветочно-конфетного периода вхожу по основание проксимальной фаланги трех пальцев.
Старое-доброе насилие. Ощущения, которые вызывает только плоть Лисы, тугие мышцы, узкий проход, что зажимает мои пальцы. Внутри она горячая, влажная, пульсирующая, как тысяча морских ежей. Плоть Лисы согласна, как и раньше, как и всегда, принять меня – то говорят мышцы влагалища, разгоряченные и податливые, несмотря на все кажущееся сопротивление.
Без выражения смотрю в лицо жены. Мои губы поджаты, взгляд свысока разгневан. И если этому человеку суждено утонуть, то только в моих руках. И хрен с тем, что будет дальше, что будет после этого. Мои мысли заняты только принимающей меня плотью и дрожащими бедрами, обнимающими колено.

+2

9

В ней вопиют сто лет одиночества Габриэля Гарсиа Маркеса, и алчная, хищная душа впивается в знакомое мясо человеческого тепла. Разум же, совершенно бытовой и фатальный механизм, и тот благоволит сердечной блажи.
Вся эта память. Все её мании, слова, вся вина и предательство. Бьёрг закутана в саван памяти и истерик Лисабет Норберг, который путается в ногах и мешает идти, но это её не останавливает. Волк идет на войну. Идет войной на маленький портовый городок, идет захватывать территорию и поджечь заброшенный маяк. У него за спиной - армада, флот тысячи черных посудин. У городка десяток местных, пара старых ружей и ржавые вилы.
Жена наступает, обездвиживая незабытым напором, ядовитой своею уверенностью. Рука на горле, белье порвано и вульгарно  вложено в рот. Суверенитет нарушен резким движением пальцев. Городок захвачен, маяк в огне.
Бьерг ведет игру грязно и жестко, впрочем - как и всегда. И если кто-то осудит её за подобное, Лиса принимает это. Действовать, не объясняя эти действия моралью, принимать их в чистом виде и не стремится оправдать общепринятыми моделями и нормами. Действие вне рациональности и здравого смысла, признание себя, как деятеля - то, за что художница искренне восхищается своей музой. Голое намерение, чистая воля стихии, без искусственных примесей и оглядки - то, что Лисабет любила в ней более всего.
Стихия охватывает её, укрывая от излишних смыслов, от беспокойств сиюминутных, вроде открытого всем ветрам места действия, и от тревог глубоких, выевших нутро насквозь. Та Норберг, что выше и сильней, ограждает от мира свою странную жену, забрав у неё голос и силу. И всё, возможно, временно, становится на свои войны.
Городок горит. Морской волк разоряет маяк.
Животное поглощает. Память тела сильнее памяти разума, и оно с податливостью воска принимает всё. Это даже не предательство - ничто внутри не отторгает происходящее, будто дух покинул плоть субтильной блондинки. В шаге от пропасти женщина смотрит вниз, наблюдает за теми двоими, что в ней уже сгинули. Безнадежно.

***
- Лиса, очнись! - Вероника трясет несостоявшуюся утопленницу за плечо в попытке вытрясти из бестолковой головы всю дурь. Образ тела, лежащего в воде вниз лицом, кажется, отпечатался на сетчатке надолго. - Черт тебя подери, ты же взрослая баба! Записку то оставила? - Брюнетка бьет подругу по щекам, вытаскивает из ванной и кутает в халат, чтобы через пол часа, когда та будет сидеть напротив неё с чашкой какао в руках, услышать следующее:
- Я просто задумалась.
Вот и правда, всё просто. Лисабет чуть не захлебнулась в попытке разглядеть в белоснежном дне чугунной чаши дно совсем другое, морское.
- Мне показалось, она зовет меня.
Вероника понимающе кивает, про себя проклиная тот день, когда познакомилась с этой чокнутой. Как вообще эта невероятная женщина может существовать?
Впрочем, оставляя за бортом размышления о превратностях рока, сведшего юную Риттер с роковой блондинкой, она вновь фокусируется на цикличном возвращении всего существа Норберг к единственной личности, вокруг крутится безумный её мир. Всеми возможными ассоциативными средствами, что становятся всё опаснее с каждым днем.
И всё же, об этом я Бьёрг не скажу.

***
Интимная близость никогда не была самоцелью в отношениях этих двоих, но всегда являлась средством. Любая недосказанность, эмоция, чувство - через секс можно признаваться в любви, в ненависти, в смятении - когда гордость не позволяет сказать вслух. Кодификация бытия через прикосновение и отклик, как беседа на мертвом языке.

Отредактировано Lisa Norberg (2017-06-17 19:26:51)

+2

10

Вечное состояние алертности. Как спринклерная система – чуть что, так сразу в вой и бой. Всегда на стреме, на своей важнейшей вахте, когда нельзя ничего упускать. И запечатывается, пусть и не на большой отрезок времени, все запечатывается меж извилин. Я долго буду помнить ее спокойное лицо, выражение не портит черная ткань, что торчит изо рта.
Шаг назад. Лиса не падает, но я этого не вижу. Стою к ней боком какое-то время. Видно, что борюсь с собой, на самом деле и не подозревая, с чем именно. Все стало слишком запутанно, фатально, естественно и странно. Так и с ума сойти можно. Раз – и ты уже на дне, в руках оборванный трос, на пальцах нефтяные пятна или секретная жидкость из лона твоей жены. И точно знаешь, что даже если доберешься до поверхности, то лбом упрешься в только что поросший лед. Так что лучше остаться на дне, твердо стоя на ногах.
Отдергиваю верхнюю одежду вниз, расправляя складки. Вид помятый, потерянный, потерпевший. Я ухожу, плотно закрывая чертову штору.
- Будьте добры, еще один такой же комплект в четвертую кабинку.
Я оплачиваю два одинаковых комплекта белья для Лисы. В конце концов, эти вещицы прекрасно на ней смотрятся. Когда сажусь в машину, в руках у меня часы для меня, Миры и Консуэлы. Купить последней что-то не металлическое не выходит. Все уже давно идет не по плану.

После этого всего меня отпускает. Ровно на семьдесят два часа, а потом я долго борюсь с желанием позвонить Веронике, или приехать к Веронике, или что-то сделать, что угодно, чтобы еще раз увидеть жену. Эта тоска мешает жить, забирает все силы. Мы впервые скандалим с Консуэлой, на плече появляется порез от разбитой вазы или чего-то такого. Все катится к чертям, и я на неделю ухожу в море с Бивнем, пивом и норвежской радиоволной.
Для американцев море символизирует неведомое, а плавания – это путешествия и приключения. Эта мысль не имеет ничего общего с действительностью, с настоящим морем. Плавание – это движение, которое больше всего на свете похоже на пребывание на одном месте. Чтобы знать и чувствовать, что ты перемещаешься, необходимо иметь ориентиры. Необходимо иметь фиксированные точки на горизонте и земляные подъемы, людей в конце-то концов. Все то, что растет, когда ты приближаешься, и исчезает на горизонте, когда уходишь вдаль. Всего этого нет на море. Создается ощущение, что судно стоит на месте, что оно являет собой зафиксированную стальную платформу, обрамленную неизменным круглым горизонтом. И над ним, над горизонтом, проносятся серые холодные дни. Судно на подвижной, но всегда одинаковой поверхности воды. Я знаю местные глубины, состав грунта и ихтиофауну. Но на поверхности все едино. Мы с Бивнем сотрясаемся монотонными усилиями двигателя, но без всякого результата топчемся на месте, иногда прыгая за борт в холодные воды.
Вечерами набросившийся туман вгоняет меня в еще большую депрессию и наводит на мысли, что для путешествий надо иметь дом, откуда уезжаешь и куда возвращаешься. Иначе ты просто беженец, бродяга, flyktning. И я в очередной раз спрашиваю себя, какого черта я здесь делаю. И не могу взять на себя всю блядскую ответственность, это слишком тяжелое бремя. Я сжимаюсь, словно живая мидия.
Есть одна вещь, которая запрещена во время плаваний, это – нытье. Нытье – вирус, смертельный, инфекционный, распространяющийся как эпидемия. Я гоню ощущение беспомощности прочь. Вот оно поднимается и исчезает за горизонтом. Никто никогда не заподозрит, что оно существовало. Капитан, матрос и штурман берут себя в руки. Я выключаю двигатель и иду спать. Завтра мы вернемся на берег. К черту это дерьмо.

+2


Вы здесь » SACRAMENTO » Доигранные эпизоды » Море волнуется раз