Jack
[fuckingirishbastard]
Aaron
[лс]
Lola
[399-264-515]
Oliver
[592-643-649]

Kenny
[eddy_man_utd]
Mary
[лс]
Adrian
[лс]
Застоявшаяся дневная духота города, медленно приближающегося к сумеркам, наконец-то сменялась... Читать дальше
RPG TOPForum-top.ru
Вверх Вниз

SACRAMENTO

Информация о пользователе

Привет, Гость! Войдите или зарегистрируйтесь.


Вы здесь » SACRAMENTO » Доигранные эпизоды » Игра на выбывание


Игра на выбывание

Сообщений 1 страница 20 из 33

1

Лос-Анджелес, "Custom Hotel" | 17/06/2017

James Richter & Stella Weinberg
https://68.media.tumblr.com/f0c18a14afeb6c8af117090a417e8f12/tumblr_oqc1fqnLrs1r3luv0o8_r1_250.gif https://68.media.tumblr.com/5bdcd996af2dd8f93b756239c57c25ff/tumblr_oqc1fqnLrs1r3luv0o7_r1_250.gif

Ночь. Двое. Один номер. Одна игра.

summary

http://savepic.net/9421912.gif http://savepic.net/9434200.gif

Отредактировано Stella Weinberg (2017-06-15 20:30:10)

+3

2

Внешний вид

В начале июня 2017 года Стелла Вайнберг оказалась пострадавшей в ходе тюремного бунта и попала в больницу. Несерьезно и очень ненадолго. Но червоточина угнетения не стала разбираться. Она подкралась из-за угла, где-то между первой утренней чашкой американо и горячей овсянкой в глубокой миске, не спросясь, обняла за плечи, проникла холодными пальцами в сущность и опять бережно спрятала душу, окрасив мир жаркого июня в ровные серые тона. От этой накатившей хандры было только одно лекарство - бегство. Лучше всего из города. Лучше всего в работу. Где-то за полночь шестнадцатого июня, когда небо еще даже и не думало светлеть, Стелла поднялась с постели, оформила через интернет пригласительный на одно предстоящее мероприятие, собрала саквояж, оделась совсем не по-дорожному, вызвала такси и, доехав до аэропорта, отправилась колесить в краткую командировку.
Все конференции в сфере юриспруденции обыкновенно представляют собой достаточно схожее друг с другом действо. В просторных залах по нескольким этажам то бродят, то заседают юристы разных степеней квалификации и опыта. Площадки, по разным отраслям права предоставляют открытые выступления, к которым внимательно прислушиваются молодые и перспективные юристы, ещё как правило корпоративные белые воротнички, они записывают, собирают буклеты и правоведческие вестники журналов, стремятся всем и каждому засвидетельствовать свою фамилию. Профессионалы с холёными лицами больше времени уделяют кулуарным разговорам, как возможности перекинутся новостями, пощеголять успехами или заключить договорённости о сотрудничестве разного рода. Противоречивая атмосфера, в которой все свои, но каждый друг другу потенциальный конкурент.
Развеяться на таком сборище в Лос-Анджелесе было почти приятно. Стелла чувствовала, словно взяла на выходные себе отпуск. Правда это ощущение не спасло ее от частых звонков из офиса, тем не менее, провести день в другом городе, в другой обстановке и повидаться с давними знакомыми доставляло ей удовольствие и приятно разгружало с плеч ту непонятную хандру, от которой она сюда и сбежала. Воодушевленную, ее поначалу даже не испугали пессимистичные метеосводки и непрекращавшаяся хмарь за окнами в обычно солнечном городе. Это все ее недавнее угнетение навестило ее, чтобы скрестись своими когтями по стеклам, стучаться каплями дождя и корчить рожицы. Но ей было все равно. Застряв на секции под названием «Policing and prisons» она поймала такси, когда пробки и без того вечные в этом городе, обострились до крайней степени. И вот тогда, врожденная пунктуальность заерзала внутри, заворчала, вызывая первые недовольные чувства. Опаздывать к регистрации на самолет ей совершенно не хотелось. Как и всегда, у Стеллы в жизни все было расписано с предельной педантичностью: вот она в ЛА на конференции, вот вылетает в ночь до Сакраменто, вот рано утром прибывает домой, чтобы привести себя в порядок после дороги, разобрать почту, проверить автоответчик, сходить в магазин, подготовиться к новой недели жизни. А пока крупные капли летели с близкого низкого неба быстро и неотвратимо, заливая обочины, лобовое стекло и дорогу до блестящего черного полотна, превращая ясный день в пасмурное марево, где желтыми пятнами реальности мелькали огни встречных машин, таких же неутомимых в своем намерении добраться куда-то.
Вопреки своим тревогам, оказавшись в аэропорту, женщина обнаружила свое опоздание по графику совершенно не существенным. Без нее никто не улетел. Более того, никто не улетал в принципе. Усталые, раздраженные пассажиры слонялись тут и там, волоча за собой багаж, в ожидании своих рейсов. Мисс Вайнберг оставалось только упасть в кресло и присоединится к тем, кто то и дело поглядывал на информационное табло. После уйти в кафе цедить кофе все так же в ожидании. За широкими панорамными окнами свинцовые, стальные небеса и все тот же проклятый проливной дождь, расцвеченные жестяными вывесками маленькие забегаловки и огни автомобилей за плотной завесой вечерней непогоды. Льет как из ведра. Как и бывает в таких ситуациях, томили пассажиров неопределенностью добрые сорок минут, которые должны были уже лететь, прежде чем объявить и обозначить на экране, что в связи с погодными условиями вылет переносится за утро завтрашнего дня.
Говорят, ночной образ жизни предпочитают те, у кого туго с эмоциональной составляющей прошедшего дня. У Вайнберг по ее скромному мнению с любой составляющей все было в порядке, и раз уж судьба ставила ее в неудобное положение, она предпочитала даже в нем устроиться с относительным комфортом, то есть хорошенько выспаться перед завтрашним перелетом, а не сидеть всю ночь скрючившись в зале ожидания. Адвокат записала время вылета, подобрала свой саквояж и покинула здание аэропорта. Дождь бил по лицу оставляя мокрыми щеки, ветер нещадно лупил в грудь, выл в аккуратно подстриженных кронах деревьев. Сверкали молнии, росчерками пронзая небо, и можно считать секунды как в детстве до того, как загремит гром. Она вся промокла, совершенно – за считанные секунды. И такой она села в очередное такси, распорядившись отвезти ее в ближайшую гостиницу.
Стеллу высадили у третьего придорожного мотеля самого скромного вида с незамысловатым названием, даже не притормозив у переполненных автостоянками первых двух, оказавшись тем самым всего лишь на десяток минут впереди очереди страждущих, практически во главе. Может, поэтому ее заселение не заняло много времени, а может, виной тому оказалась брошенная ею рациональная, с учетом погодных условий, длины дорожной пробки и минимума парковочных гнезд, фраза:
- Номер на ночь, - сгребает со стойки любезно предоставленные ключи и ставит закорючку в журнале. И это была первая из трех ее ошибок, ставшая основой для логического искажения всей ситуации в целом. Второй оказалась та, что она не дождалась ошеломленного натиском новых напрочь вымокших постояльцев портье, удовольствовавшись выданным ключом и туманным объяснением "по коридору прямо, затем по лестнице на второй этаж, там налево, три ступеньки и по коридору", совершенно не подразумевая, что из-за конструкции данного дома может быть гораздо больше двух и даже четырех аппендиксов левых поворотов. Глядя по стенам коридора, представляла, что скорее всего номер в своей чопорности не станет являть собой никакого интереса. Малость засаленные однотонные занавески, полуторная кровать на четырех столбиках, стол, стул, кресло, закуток с санузлом. Убранство в таких местах обычно не баловало. Стелла готовилась без напускной избалованности мазать равнодушным взглядом по предметам интерьера, отмечая лишь их относительную чистоту, этого ей было бы достаточно. Ей хотелось найти там покой и уединение. В третьей ошибке Вайнберг была виновата лишь косвенно тем, что умела сопоставлять друг с другом написанное. Откуда ж ей было знать, что заселившийся ранее в номер под номером шесть, неизвестный субъект так закроет дверь, что декоративный медный болтик не выдержит и шестерка станет девяткой, придя в полное соответствие с маркировкой на выданном Стелле ключе. Ключе, кстати, совершенно не способном открыть замок. Нет, как типичный ключ типичного замка, он заходил в личинку и даже, вроде бы, начинал что-то проворачивать в ней, цепляясь рисками, но на этом дело и заканчивалось, а Стелла, к этому моменту порядком замученная ожиданием, мокрая от дождя как водоплавающая крыса и просто уставшая не слишком упорствовала. Выбирая из двух очевидных решений - сходить обратно к администратору или попытаться выдавить косяк сейчас, а разобраться утром, - выбрала третье и вытащила из пучка волос шпильку. Мокрые светлые локоны выпали вниз, холодя и щекоча щеки. А шпильке замок сдался больше даже не вякнув. И лучше не спрашивать откуда в ней на четвертом десятке лет такие «таланты». Проникновение-то со взломом.
Возражения последовали с той стороны, с коей она никак не ожидала их услышать. Номер оказался занят, о чем ее оповестили брошенные сразу за порогом чужие мокрые ботинки, о которые она в темноте первым делом запнулась. Как странно, даже не женские. Пытаясь в темном «предбаннике» номера найти выключатель, она слепо двигала рукой по стене, пока пальцы не нашли желанный включатель. Дешевое желтушное освещение из-под потолка выхватило силуэты вокруг. Она замерла в этом убогом коридоре, оглядывая обстановку, и щурилась от освещения, отчего морщинок на ее лице прибавлялось, они обрамляли глаза, сейчас пристально изучающие в горизонте чьи-то раскиданные в кресле манатки. "Так вот почему номер оказался таким дешевым. Подселили", - подумала совершенно незнакомая с подобным маневрами и расценками жительница Сакраменто.
- Здравствуйте, - сказала она в никуда, пока еще невидимым соседям, трепетом ресниц смаргивая дождевые капли. - Полагаю, на момент Вашего заселения, администрация еще не владела всей полнотой информации о ситуации с погодными условиями, - только сейчас она заметила, как вымокла ее одежда, поняла насколько испоганилась ткань и как теперь холодила и давила на плечи. - Вы не представляете, что сейчас творится в вестибюле.
А что будет твориться через час, если путешественников, желающих устроиться с комфортом, окажется больше. Насколько путница помнила мелькавшие за стеклом указатели, перед "Custom Hotel" был только один маленький мотельчик, сколько-нибудь располагающий местами для ночлега, а дальше ответвления дороги приводили либо к закусочным, либо к селениям в десяток загородных вилл, но кроме всего всегда оставался вариант перебраться к центру города, чтобы утром вновь простоять во всех пробках. Ночь у местного гостиничного персонала ожидалась безрадостная. Впрочем, для сочувствия ему у промокшей и уставшей женщины сил не осталось. Ее манили поочередно ванная, возможно, ужин, хорошо бы – массажное кресло и непосредственно сама кровать...
- Я Ваша соседка на эту ночь.
И сделала еще шаг вперед, толкнув пяткой-каблуком дверь: закройся.

Отредактировано Stella Weinberg (2017-06-17 07:32:55)

+3

3

Внезапно нагрянувший в Лос-Анджелес дождь начался ещё в полдень и с момента появления первой тучи только усиливался, разыгрываясь до ливня и не предвещая ничего хорошего. Джеймс сидел рядом с водителем на потрепанном сидении старенького «фокуса» второго поколения, встрявшего в плотном потоке машин, и, подперев подбородок костылями, пустым взглядом провожал стекающие по стеклу дорожки. Для человека, привыкшего сидеть за рулём, быть пассажиром до невозможности скучно. Тяжёлые капли, будто увесистые камни, выбивали барабанный ритм по крыше и стёклам, приглушая тихонько игравшее радио – что-то из попсового, что Джеймс сам не очень-то приветствовал. За стеклом едва различимые, бесформенные пятна неоновых вывесок и редкие фигуры тех несчастных, кто оказался на улице, нагоняли тоску, сгущая мрачными красками и без того испорченное настроение. Три дня назад Джеймс прилетел в родной город к родителям с намерением остаться как минимум до следующего воскресения – надеялся, что хотя бы в этот раз за семейный стол не протиснутся распри. Однако планы его разбились в пух и прах жёсткой реальностью, как и всегда. Не в первый раз его пребывание в родных пенатах заканчивалось раньше планируемого срока, и далеко не в первый раз это происходило по монотонной, по-рутинному повторяющейся причине: отец. Первый день проходил без происшествий, в нейтральных беседах о жизни и новостях. К вечеру начинало распаляться раннее зарево: Вильгельм Рихтер брался за  расспросы о внуках, а затем плавно переключался на малоприятные выговоры, замечания и советы о том, на ком надо было жениться, куда его сын должен был пойти работать и как вообще следует жить. В такой обстановке терпения у Джеймса хватало не более, чем на сутки – и на сей раз он задержался чуть дольше исключительно по той причине, что ближайшие билеты в обратную сторону оставались только на субботу. Потому, как только бронирование увенчалось успехом, он за пару минут собрал в спортивную сумку все свои пожитки, сухо пожал руку отцу, подобающе попрощался с матерью и сел в машину брата. Самое главное, что покидал он город, успев реализовать большую часть поставленных целей – наведаться на кладбище к Лукасу, повстречаться с племянницей и успокоить мать, что в Сакраменто всё более чем спокойно, а дурацкий гипс на ноге снимут через неделю.
- Может, всё-таки останешься? – Себастиан, младший – и уже как несколько лет единственный – брат Джеймса, небрежно подпирал левым кулаком голову, а правой рукой подруливал, когда видневшиеся за лобовым стеклом алые стоп-сигналы растворялись на пару секунд – машина медленно трогалась вперёд, а затем вновь замирала. – Места у меня хватает, да и мои в отпуск уехали.
- Нет, - решительный отказ, для пущей твёрдости сопровождаемый отрицательным покачиванием головы. Джеймс любил брата, любил родной город, но после каждой неудачной поездки к родне ему хотелось только бежать обратно, причём как можно быстрее. Бежать в Сакраменто, где он был предоставлен самому себе, где за ним по пятам не маршировала чёрная тень отца, отдающая эхом в голове. Джеймс слишком уважал его, но порядком устал отвечать на бессмысленные словесные перепалки, где победителем не выйдет никто, а задеты будут только гордость и семейные отношения. Потому, дабы не накалять отношения и зазря не дёргать нервные струны, он срывался прочь, предпочитая открытой конфронтации уход. – Сам знаешь: не могу. Чёрт, долго ещё, Себ?
- Настолько рвёшься обратно? Ладно, не заводись только, - Себастиан, из братской солидарности приняв уход от темы, бросил беглый взгляд на приборную панель, где горели зелёным светом яркие цифры. – Мы выехали слишком рано, и даже с этой пробкой тебе придётся прождать пару часов. Не переживай, за светофором уже свободно, а там пять минут езды, не больше.
- Да я не о том… - скривившись, Джеймс резко выдохнул, как если бы услышал какую-нибудь бородатую шутку. - Ты-то не опоздаешь на смену?
- Нет, - прозвучало не сразу и скорее напоминало «да», на что Джеймс естественно ответил вопрошающим взглядом. Себастиан, умышленно не замечая приподнятых в удивлении бровей и устремлённых на него карих глаз, пожал плечами. – Без тебя разберусь, не маленький же, - стремление решать вопросы в гордом одиночестве, даже тогда, когда, казалось, взваливаемая на плечи ноша просто неподъёмна, очевидно, было чем-то наследственным. Причём передавалось из поколения в поколение.
Себастиан оказался прав: как только они доползли до перекрестка и свернули из общего унылого потока на другую улицу, машина наконец-таки смогла радостно взреветь мотором. И через какие-то десять минут осторожного вождения сквозь глубокие лужи и чернильную тьму, насевшую на город, они уже вытаскивали сумку из багажника на парковке аэропорта. Само собой разумеется, младший брат проявил большую ловкость и прыть, выдернув сумку первым и не оставив хромому ни шанса самостоятельно переть её до входа. И только у самой зоны таможенного контроля, когда они по-человечески сцепили руки в крепком пожатии, вернул поклажу законному владельцу, а сам поспешил обратно в машину. Сдав сумку в багаж, Джеймс остался с единственным рюкзаком  и предоставленным себе и собственному безделью на пару часов. Сначала он занял себя тем, что обогатил местное кафе, опрокинув залпом три чашки кофе. После, когда скука стала въедаться под кожу, теребя за нервные окончания, он выбрал себе место в холле, с которого виден был центральный вход, и пытался распознать туристов среди общего пассажирского потока. Занятие весьма любопытное, учитывая разномастность людей, но, увы, неплодотворное: теории так и останутся теориями. Таким вот незамысловатым образом Джеймс сумел пережить первый час, и мысли о втором чуть ли не сводили с ума. Вялая, тягучая жизнь аэропорта, отсутствие собеседника или книги под рукой – хотелось волком выть. Нет, от такого безделья он точно свихнется, ежели не придумает себе новое развлечение. К счастью, (к счастью ли?) проблема разрешилась сама собой: идеально отбеленные стены задрожали от твёрдого женского голоса, сообщающего пассажирам информацию о том, что вылет будет задержан из-за неблагоприятных погодных условий. Новость о вынужденном пребывании в Лос-Анджелесе ещё на какое-то время была воспринята капитаном с разочарованным выражением лица и мысленной руганью, но зато Джеймсу пришлось задуматься о вполне серьёзной проблеме: куда деваться на ночь? Себастиан уехал на работу, а возвращаться в родительский дом он был согласен разве что в катафалке. На фоне засуетившихся пассажиров, таких же, как и он, загнанных в угол форс-мажорными обстоятельствами, решение пришло само.
Муравьиное копошение, захлестнувшее аэропорт, говорило только об одном: все побежали занимать свободные места в приличных отелях, а кто не успел – тот опоздал. В том числе опоздал и Дежймс, прилично отстающий от общей людской массы из-за двух вспомогательных клюк под руками. После мысленного ворчания в тесном автобусе, переполненном людьми, пришлось ещё пересаживаться до следующего, когда выяснилось, что первые два отеля уже были полностью забиты, а в третьем вежливо отказывались впускать новых посетителей. Вопрос о том, когда руководство аэропорта согласует с владельцами постоялых заведений вынужденное подселение в уже снятые номера, казался делом пяти минут, но по-прежнему ещё висел в воздухе, ожидая стартовой отмашки.
Удача развернулась лицом к капитану только на четвёртой попытке: то был скромный, захудалый мотель, примостившийся подле дороги и в обычные дни собиравший вокруг себя грузовые фуры. Тишину и спокойствие, чуждые трём предыдущим гостиницам, Джеймс встретил с каким-то трепетом в груди – ровно как и служащие у столика регистрации, вероятно, ещё не предполагавшие, что через двадцать минут от их улыбок не останется даже тени. Среди посеревших стен будет разворачиваться самый жуткий из их ночных кошмаров, потому что люди, не успевшие ухватиться за тёплые и уютные места, побегут от безысходности туда, где бы раньше не решились порога переступить. Джеймс, в отличие от них, выбирал себе место только по одному принципу: чем ближе к аэропорту, тем лучше. Самая обычная кровать или диван, сухое помещение на ночь – вот и всё, что ему требовалось. И плевать, спилена у этой кровати ножка или сколько ей лет, главное, чтобы она просто была. Судя по диким завываниям ветра за тонкими стенами мотеля, гроза не думала успокаиваться, и в лучшем случае вылет разрешат под утро – значит, придётся выжидать всю ночь, и лучше бы это сделать в обнимку с морфеем. Человеку, вышколенному по армейской указке, не требовалось излишней роскоши; прочие же удобства, у иных возглавлявшие список требований к отелю, отходили на второй план.
Скромный номер, полноценно передающий три с натяжкой рейтинговые звезды сморщенными от сырости обоями и ободранной мебелью, был относительно ухожен. По крайней мере, на тумбе возле входной двери отсутствовал слой пыли, а постельное бельё в дальнейшем на проверку оказалось хрустящим и свежим. Джеймс расстегнул застёжки на специальном ботинке для гипса, а затем уже выудил и здоровую ногу из кроссовка, пришпилив того к полу костылём. Оставив обувь в том виде, как её удалось снять – кроссовок глядел в потолок вверх подошвой – капитан запер дверь, погружая помещение в кромешную тьму. Лёгкий толчок второй двери, щелчок переключателем в главной комнате, первый оценивающий взгляд. Самая обычная комната с полуторной кроватью, обросшим тусклыми пятнами бра, изъеденным молью креслом и отсыревшим шкафом со скрипучими дверцами, одна из которых болтается на единственной нижней петле. Поставьте в угол старый пузатый телевизор «Дженерал Электрик» и вуаля – получится этакий привет из восьмидесятых. Бросив рюкзак на кресло, Джеймс медленно, с осторожностью сапёра опустился на кровать, проверяя матрас на скрипучесть – к счастью, ни одна из пружин не отозвалась. Ну хоть что-то в этой комнате было моложе её нового поселенца. Рихтер подоткнул одну подушку второй, сооружая себе перину под спину, и устроился поудобнее, закинув больную ногу на здоровую. Дёрнув потёртый шнурок бра, светившего куда ярче тусклой потолочной лампы, он извлёк из кармана штанов телефон и увлёкся игрой в шахматы, постепенно отключаясь от посторонних звуков.
Однако при всей занимательности этой замечательной игры, привезённой в Европу с Востока, не обратить внимание на щелчок замка входной двери было невозможно. Джеймс, не в силах сам понять, больше он опешил от чьей-то наглости или удивился неожиданному вторжению, оторвал взгляд от дисплея, где его конь только что стал жертвой слона.
«Кого ещё нелёгкая принесла…»
Будь у него с собой табельное оружие, он уже бы стоял прислонившись спиной к шкафу в оборонительной позе, с взведённым пистолетом и недружелюбной миной на лице. Но верный глок был надёжно спрятан в Сакраменто в сейфе, да и вскочить с постели за считанные секунды ему мешал чёртов гипс – куда вероятнее, что он бы попросту свалился под кровать, сдавая с потрохами все свои козыри неизвестному вторженцу. Но голос, причём женский, раздавшийся из глубины тесной прихожей, принялся его успокаивать, объясняя причины внезапного визита. Вот тебе раз – он всего-то пятую партию играл, а эти умельцы уже подселяли в номера!.. В недалёком прошлом Джеймс подумал бы, что соседка – это, в общем-то, не так-то плохо, учитывая, что кровать была одна. Но теперь, когда у него вновь стали водиться более-менее постоянные отношения, такая обстановка едва ли вызывала у него хотя бы улыбку. А что ещё казалось более странным – голос отдавал чем-то знакомым. Что-то напоминал, вернее, кого-то, но ощущения от воспоминаний отдавали горечью в груди, словно предвещали что-то дурное. Не изменяя любопытству, Джеймс чуть наклонился вперёд, дожидаясь, когда же незнакомка появится на пороге комнаты и явит себя своему соседу на ближайшие пару часов. Капитан гадал, насколько хорошо им удастся поладить, и удастся ли вообще, но как только увидел её, мгновенно понял, что ночка будет та ещё. Ещё круче, чем за окном, и ещё жарче, чем в преисподней.
Нарушительницей ночи, вырвавшей его из тактических ухищрений на шахматном поле битвы, оказалась Стелла Вайнберг. Будь он человеком набожным, наверное, перекрестился бы. А по возвращении в Сакраменто обязательно прошёл бы обряд духовного очищения, потому что такие внезапные встречи иначе как чертовщиной не назвать. Но Джеймс не верил в высшие духовные сущности, а потому его естественной реакцией был трёхэтажный отборный мат, озвученный исключительно в мыслях. Когда он встречался с этой женщиной в последний раз, она издевательски выковыривала из него терпение и те остатки сил, что нашлись в нём после неприятной аварии. Стереть ту встречу из памяти, застелить её тёмным покрывалом, чтобы не вспоминать более о смачно фонтанирующем ехидстве, дерзости и неожиданных долгах, удалось довольно легко и быстро. Через пару дней Джеймс и думать забыл об этой женщине, но теперь, когда промокшая до нитки мисс Вайнберг стояла перед ним, заливая принесённым с улицы дождём истёртый сотнями подошв паркет, память вытащила фрагменты той встречи обратно. Чёрный шевроле. Бесстрастное аристократическое лицо. Разбитый мотоцикл. Больница. Едкий диалог. И, вероятно, самое неприятное – напоминание о том, что добро имеет свою цену, а бескорыстных людей не бывает. В тот день известный в своих кругах адвокат изрядно повеселилась, вываляв Джеймса в обстоятельствах, заложником которых он стал, а после защёлкнула на его ногах кандалы обязательств. Впрочем, он слышал, что судьба ей этот финт не простила.
- Весьма рад встрече, - вернее, совсем не рад. - Добрый вечер, - вместо «да Вы, верно, шутите» процедил Джеймс, не забывая о манерах. Впрочем, это прозвучало не очень-то по-доброму. Скорее, как если бы он пожелал ей счастливого пути в кратер вулкана. Способность мисс Вайнберг появляться в самых неожиданных местах одновременно вызывала в нём удивление и лёгкое раздражение. Но вот она здесь, рядом с ним, в одной комнате. Факт, который не изменить. Факт, который следует принять с достойным смирением и пережить следующие несколько часов, всячески сдерживая желание продолжить предыдущую словесную дуэль. – Полагаю, в вестибюль лучше не показываться, а гоняться за хозяином гостиницы нет смысла… Какими судьбами занесло в столь прелестный мотель? В "Беверли" места кончились? – он не мог не поинтересоваться, потому что лучше он будет задавать дежурные вопросы, прописанные в книжках по этикету, нежели давиться напряжённым молчанием. – Вы в проходе не стояли бы, продует ещё, - и он кивнул на свободную половину кровати, которой, на самом деле, не очень-то хотел делиться.

Отредактировано James Richter (2017-09-18 18:13:55)

+3

4

И послали нам боги героя. И осталось взмолиться богам: для чего вы меня проклинаете?
"Да чтоб тебя", - резюмировала Вайнберг, устав подбирать для описания ситуации среди эпитетов все отрицательные и смело проставлять им превосходную степень. Нет, будь на месте Джеймса Рихтера, любой другой мужчина это была та самая настоящая удача, за которую в былые времена благодарно возносили чаши сладкого вина богам, ответственным за столь шаткое дело как везение. Ворваться - да что там, будем честными, - преступно вломиться среди ночи в чужой номер, разбудить постояльца и не попасть при этом на выматывающий нервы скандал с привлечением персонала и соседей - вот как выглядит удача. Будь Стелла немного повеселее, она непременно заметила бы, что проверку на вшивость уже выполнила и такая знакомая удача, теплая и крепко сбитая, без рыхлого треволнения жировых складок на ребрах – это к лучшему, потому что от случайного гетеросексуального незнакомца можно ожидать чего угодно, а эту персону она знает, пусть даже не испытывает ни капли радости от встречи, скорее наоборот. Увы, настроение Вайнберг в целом так и оставалось механически-нейтральным, будто у заводной куклы, к удивлению не склонной даже фактом того, что ее, внешне зрелую женщину, подселили к не дряхлому еще мужчине, тем самым скомпрометировав честь и достоинство. Не столь важно чье именно из пары неожиданных соседей. В конце концов, надо понимать, не всем же нравственным реликтам быть современными, раскованными и культурно адаптированными. А тут не поняли. И Стелла не удивилась. Удивляла больше сама персона напротив и невообразимость такой случайной встречи. И мужчина, к которому она так бесцеремонно вторглась, видимо, тоже. Да что ж такое, этот несносный коп лезет и попадается ей в жизни даже в другом городе.
- Рады встрече? - В самом деле? - Что ж, это взаимно. - Они были заняты: он старательно пытался сделать лицо попроще и выражаться повежливее, она же устало боролась с пуговицами легкого летнего плаща. Стащив его с плеч, она оставила его на вешалке в коридоре капать редкими каплями на пол, а сама шагнула в комнату смело и уверенно цокая каблуками, чтобы удобнее было облюбовать взглядом место, где предстояло перекантоваться на ночь. Скромно, но вполне сносно и, кажется, даже чисто. Голубые глаза источали удовлетворение от увиденного, когда столь же спокойно, цепко и созерцательно устремились на композицию – белый гипс на белых простынях.
- Боюсь, не в Вашем состоянии гоняться за кем-либо, – бесстрастно отозвалась Вайнберг, выскальзывая стопами из промокших туфель, к вечеру долгого дня ноги ломило просто невыносимо. Как ее угораздило купить такие тесные туфли? Это же испанские сапоги, а не туфли. Нет, если посмотреть, то сидят просто идеально, светлая лакированная кожа, классическая изящная шпилька. Но каждый шаг заставляет вспомнить сказочку о русалочке. Красота, вне всякого сомнения, требует жертв. - …но, я думаю, мы оба можем потерпеть ночь таких условий, верно? Лишь надеюсь, что третьего к нам не подселят. – Им окажется окружной прокурор, и тогда Стелла проснется в холодном поту в своей постели в Сакраменто. Кстати о постели, на которую был обращен кивок капитана. Искомая кровать обетованная в номере была. Одна. Не две сдвинутые под одно покрывало, а именно нормальная двуспальная, разобранная, обмятая подушками каркасная кровать. С одним матрасом, одной обжитой уже простыней и одним гостеприимно откинутым "семейным" одеялом. Стелла оценила всю степень курьезности момента, но не споткнулась об него, не потакая извечной напускной женской стеснительности и не давая волю возмущению всему и вся, лишь рассеяно пожала плечами. "Станет храпеть на ухо или много ворочаться – пойдет спать на пол", - решила она, не заметив в наличии ни дивана, ни кушетки, ни продавленной раскладушки на худой конец.
- Да. Все лучше, чем сидеть всю ночь в аэропорту. - Или в ресторанчике на стуле, коротая полночные часы безмерным количеством кофеина. Или в холле на креслице, не зная куда деть ноги и в полглаза бдительно посматривая за сумкой. Или где-нибудь в коридоре, в лучшем случае вот на таком же узком подоконнике, рискуя чрезмерно плотно подружиться со сквозняками. Или в какой-нибудь подсобке, чувствуя себя запертой мышью, вариантов  великое многообразие и скромный номер, разделенный пополам не самый худший из них. - Погода нелетная, - взмахнула кистью, указывая то ли ему за спину, где должно было быть окно, к которому он мог сходить и удостовериться, что да, действительно, ни зги не видно, то ли просто очерчивая кружок, повествуя о глобальности погодного происшествия. - А Вы здесь какими судьбами? Проводите больничный так далеко от дома?
Она уже спрятала шпильку-отмычку в карман, камею отстегнула, ослабляя тиски высокого крахмального воротничка и запустила пятерню в крутую упругую гриву волос, встряхивая ее влажную, предательски готовую изойти на завитки, чтобы прикрыть правый висок. Но этим и ограничилась, хотя сама не поняла почему, как-то быстро, разом привыкнув к присутствию в личном пространстве капитана Джеймса Рихтера, один образ которого грозил ей бессонной ночью в перепалках, где номеру суждено будет стать если не шахматной доской, то новым полем боя по аналогии с апрельской больничной палатой, только вот ведь фокус, покинуть номер желала строго утром, не имея сил менять место дислокации из-за одного только вида этого недовольного бородатого лика. Стелла подхватила свой багаж и решительно прошла вперед, собираясь обустраиваться. Безапеляционно подвинула его вещички, разместив рядом свой ридикюль. Неистово хотелось расстегнуть осточертевшую блузу, освободить бедра от узкой юбки и забыться под горячим душем, потому что за время ожидания и передвижения по городу ангелов туда и обратно под грозой, продрогла она до костей, и кости требовали согреться любыми доступными способами. Первый из возможных попался буквально прямо в руки. Стоило тем нырнуть в нутро сумочки, протискиваясь сквозь глянцевые раздатки конференции, ежедневник, портмоне и легкость аккуратно сложенной ткани, на жестком дне обнаружилась небольшая стеклянная тара, в которой плескалось славное янтарное высокоградусное пойло, притом шотландское и односолодовое, так и просящееся извлечь его на свет.
- Капитан Рихтер, Вы пьете виски?

Отредактировано Stella Weinberg (2017-07-06 08:29:00)

+2

5

Забавно, сколь много схожего было в этой сцене с той апрельской пантомимой, от которой у Джеймса остались исключительно негативные воспоминания. Мисс Вайнберг, на деле ниже его на две с половиной головы и уже в плечах, вновь стояла изящным высоким монументом в изголовье кровати, излучая своим видом исключительную презентабельную породу. На ней – вечерний наряд и дорогие туфли, подчеркивающие элегантность и принадлежность к юридической сфере; он – в тусклой футболке с символикой Black Sabbath и широких спортивных «адидасах» с нелепым подворотом на правой ноге, укутанной в гипс. Как два образа, сошедшие со страниц сказок – принц и нищий.
Мисс Вайнберг говорила со свойственным ей нейтральным тоном, как и полагается профессионалу, но он вполне отчётливо слышал в её голосе шипение. А где-то между ее «рады встрече» и «взаимно» совершенно точно затерялось пожелание выпить яду или утопиться в ближайшей луже, да и вообще не мозолить глаза.  Это случайное стечение обстоятельств, столь лихо выдуманных хитросплетением судьбы, определенно не нравилось что одному, что другой. Нахождение в одном помещении уже служило поводом растеребить нервы и мысленно послать весь мир куда подальше; нахождение в одной треклятой комнатушке, обставленной полуторной кроватью – пытка хуже, чем самые изощрённые методы печально известной испанской Инквизиции. Надолго ли хватит их самообладания и притворной любезности, чтобы не вцепиться друг другу в убеждения и личные промахи, как изголодавшиеся псы – в заветный кусок мяса? Впору делать ставки и собирать деньги со всех постояльцев отеля. Прошло меньше минуты, а взаимных уколов и косых взглядов набралось уже целый ворох.
- А Вас всё моё здоровье не отпускает, - также безэмоционально отозвался Джеймс со своего места, водя пальцем по экрану мобильного; присутствие Стеллы в комнате довольно сильно отвлекало от шахматной партии, уже подходившей к концу. Он, конечно, без проблем проявлял чуда многофункциональности и управлялся не хуже Цезаря, но не зря на чемпионатах по шахматам при полном зале зрителей стояла такая мертвая тишина, что в ней нельзя было различить ничего, кроме редкого скрипа фигур о доску и стрекота нажимаемой кнопки на таймере. Проглотив чужого ферзя, капитан довольно усмехнулся – одновременно удачно сработавшей стратегии и замечанию мисс Вайнберг. Если к ним подселят третьего, можно будет написать пьесу и поставить её в одном из театров, чтоб народ от смеху задыхался. Конечно, такая вероятность ничтожна, практически приближена к нулю, поскольку кровать практически двухместная, а значит, и номер предполагает не более двух человек. Но жизнь столь полна сюрпризов – и эта встреча будет очередным тому доказательством – что нельзя быть ни в чём уверенным. В особенности, если это затрагивает столь щекотливые ситуации.
- Не спорю, а в аэропорту вряд ли можно выспаться на жёсткой скамье, - вернее, можно попытаться, но зачем заниматься мазохизмом, если существуют отели со вполне мягкими кроватями? Джеймс поскрёб большим пальцем шею, заросшую щетиной, и вновь усмехнулся, на этот раз своим воспоминаниям. В давнишние дни службы на благо Родины ему доводилось спать в местах столь отдалённых от понятия приличной постели, что даже смешно подумать о текущем решении переждать нелетную погоду за пределами аэропорта. Чуть подвинувшись, он наклонился вперёд, чтобы подбить смявшуюся подушку, и запоздало вспомнил о том, что за спиной их было две. Нет, он и не думал намеренно действовать Стелле Вайнберг на нервы на этот раз, но как-то оно само так получалось. – Ах, точно, прошу прощения, - сунув свободную руку за спину, он выудил сбитую подушку, для виду ткнул её кулаком с боков и плюхнул на соседнее место, - как Вы поняли, я рассчитывал провести ночь в одиночестве, безо всяких… неожиданных соседей. Но я спрашивал Вас не об очевидном, - Джеймс пожал плечами, впрочем, не надеясь на открытость; её ответ про нелетную погоду был настолько прозрачным, что едва ли считался за ответ. Тем не менее, он не был святым отцом, а она не сидела в исповедальне, чтобы распахивать перед ним душу.  Верно и обратное – он тоже не был обязан выдавать полные развёрнутые ответы и посвящать эту женщину в подробности своей личной жизни. Он вырос в этом городе, он имел привычку возвращаться в родовое гнездо, дабы навестить родителей, он ездил на могилу брата – но к чему вся эта информация мисс Вайнберг? Поэтому Джеймс ответил тоже довольно пространственно, не вдаваясь в детали: - врачи часто рекомендуют сменить обстановку. Не могу не быть солидарным.
И вновь сосредоточился на партии, прикидывая, как через два хода поставит мат и в очередной раз одолеет хваленый искусственный интеллект. В шахматах, к слову, компьютер был далеко не самым слабым противником. Мельком, реагируя на шумы, он бросал меткие взгляды в сторону своей соседки и всячески сдерживался, чтобы не вздохнуть: раз уж это было подселение, значит, мисс Вайнберг считала себя такой же полноправной хозяйкой номера, как и Джеймс. Аргумент, на который капитану возразить было нечего – оттого он и молчал, глядя на то, как грубо спихнули его сумку, освобождая больше места для женского ридикюля; даже не сподобился на тень возмущения в виде сдавленного «кхм-кхм». Нет, покуда его это внезапное ночное вторжение в стиле блицкрига не сильно напрягало, стоило приберечь нервы для чего-то большего. Для чего именно – времени не было подумать, потому что мисс Вайнберг сбила его очередным вопросом – неожиданным, как и само её появление в этом отеле.
- Иногда, - отозвался он, прикидывая в голове, к чему вообще был задан этот вопрос про виски. Попытка перейти на новый уровень обоюдной неприязни путем выяснения вкусовых предпочтений? Или неужто у этой дамочки в её сумочке был припрятан бутыль с рыжим алкоголем, столь почитаемым в Ирландии, как водка – в далёкой промёрзлой России? – В основном, в приятной компании, - весьма важное уточнение; впрочем, в такую погоду казалось абсолютно безразличным, в присутствии кого можно себя спаивать. – Неужто предлагаете выпить? – он скосил глаза на собеседницу и одобрительно хмыкнул. Вне всякого сомнения, никакой отравы в изящном пузыре с обжигающим напитком не было, и Джеймс мог смело принимать предложение, не боясь завершить ночь в тесных цинковых стенах. Однако эти алкогольные посиделки, даже не успев начаться, уже казались нелепыми с учётом их отношений. Всё равно, как если бы янки сели пировать за один стол с дикси.
Джеймс устроился поудобнее, согнув в колене левую ногу. С торжествующим видом сделал завершающий ход, поставив мат, и убрал телефон, как того требовали рамки приличия. За всем, что происходило, его беспокоил ещё один вопрос – а смогут ли они двое без кровавых потерь разделить не только одну комнату, но и ночной покой? Кровать одна, одеяло одно. И ещё неприязнь одна на двоих. Возможен ли нормальный, здоровый сон в таких условиях, или придётся спать, как на ножах? За окном вновь сверкнуло, на этот раз слишком близко – от грохота пронзительно задребезжали стекла в потертой оконной раме. В секундном зареве, выхватившим комнату, лицо Стеллы показалось Джеймсу откровенно мрачным. Что-то – и уж точно не личная неприязнь к этой особе – заставило его обратить внимание на томный взгляд, который та старательно прятала за профессиональной бесстрастностью. Быть может, она сама пребывала в Лос-Анджелесе вовсе не по рабочим делам?
- К слову, о самочувствии… Я слышал, у Вас были проблемы в мае, – перед глазами возник один из полицейских отчетов, где он совершенно четко видел знакомую фамилию. Крайне неприятная история, выросшая из ничего в глубинах тюрьмы «Серебряные ручьи». – Как Вы? Справляетесь? – удивительно, но последнее прозвучало без излишнего ехидства и порции сарказма, коей он привык награждать мисс Вайнберг. Не сказать, что ему не грело душу ощущение удовлетворения – всё возвращается бумерангом, как говорится – однако и он знал те рамки и границы дозволенного, пересечение которых находилось под грифом «табу». Впрочем, быть может, он просто был не в том настроении, чтобы издеваться.

Отредактировано James Richter (2017-09-18 18:14:43)

+2

6

Все вокруг было преисполнено какой-то поразительной эклектикой. Начиная с момента, когда заскрежетал ключ в замке, когда открытая дверь привнесла в номер и вечер сумбур экспромта, Стелла начала то и дело ловить себя на гармоничной приспособляемости к обстоятельствам раздражающе прекрасными в своей несуразности. Она вплавлялась в происходящее и деформировала его под себя, а потом вновь находила себе место в нем, позволяя нести себя и эту убогую комнатку по волнам импровизации. Потому что они не в той ситуации, чтобы резко переломить ход истории. Никто уже не отмотает время назад, не поменяет ключи и, вероятнее всего, не кинется из номера, схватившись за голову с призывами немедленно расселить их. Значит остается примерять на себя эту дикую реальность как неудобный, дурно скроенный костюм и пытаться привыкнуть.
- Прилетела на шабаш местного ковена. – В голосе оказалась различима очевидная ирония. - Это ожидали услышать? - повела на него точеным плечом, склонила к нему голову, щекотнув шею легкой сережкой. Взгляд из-за плеча недолгий, но выразительный, и почти сразу следует пояснение. - Конференция для юристов. – А еще некое подобие отпуска для самой себя, но ему об этом знать не обязательно.
Обычно в номерах даже самых аскетичных оставляют пару стаканов для гостей, кладут их аккуратно в не самое заметное место потому что так положено и не всякий ими пользуется. Адвокат деловито осмотрелась по сторонам, чуть склонилась и нашла на нижней полке необходимое. Проверять на свет чистоту стенок не стала, прекрасно понимая, что иногда лучше не знать, чем быть глубоко разочарованной. Глазомер разом расчертил на несколько частей бутылку, память напомнила собственный вес, произвела нехитрые расчёты. В казенные слегка запыленные стаканы хлестнула волна светлого янтаря, обжигающе мягкого, дорогого струящегося и красиво бьющего по граненым стенкам. Стелла великодушно разлила ее гостеприимство по паре простоватых низких стаканов на два пальца. Крепкий, насыщенный аромат приятно раздразнил рецепторы. Она аккуратно подставила прозрачную грань, но пара горчащих на язык янтарных капель сорвались мимо, ненароком окропляя и обвивая фаланги пальцев как ядовитые змеи. Она поднесла пальцы ко рту, мельком выхватывая приоткрытыми губами косточку над указательным пальцем. Виски терпкой прохладой дразнило язык.
Стелла взяла оба стакана и подошла к расположившемуся на кровати Джеймсу. Остановилась рядом, практически как по трафарету копируя положение с их прошлой встречи. Вот только теперь вместо возвращенных вещей она угощает его выпивкой.
- А почему нет? – Она не на работе, он не при исполнении. Подняла стакан, салютуя ему, еще раз поразившись такому пронзительному контрасту: дорогой редкий виски и грубость толстого дешевого стекла, искренность, мужественная несокрушимая справедливость и изворотливость на подушке из женской умной хитрости, пышное холодное убранство яркого города и беспризорная электрическая желтизна цивилизации. - Вы меня что-то совсем за человека не считаете. – Это могло бы даже сойти за серьезный укор, если бы в глубине души Стелле было бы не плевать. - Продрогла до костей. – А вот это уже искренне. - Быть может, это поможет нам потерпеть эту ночь.
И друг друга.
Сладко-горький, дубовый, с нотками кофе и шоколада, янтарный виски колыхнулся в стенках тары, глухой и ворчаливой на соприкосновение, и обжег глотком нежное горло женщины, не вздрагивая пившей когда-то, за неимением прочих дистиллятов, даже кустарно очищенное домашнее «топливо» сокурсника – будущего прокурора штата Миннесота, и заставило подышать приоткрытым ртом и судорожно сжать челюсти. Крепко.  Такие напитки не заслуживают того, чтобы пить их быстро. Пригубила глоточком вновь, уже ощутив и вкус, и послевкусие, поставила стакан на столик.
В случайной тишине слышен скрип чужой кровати, где за стеной кто-то, наверняка отдышливый и желчный, толстый и неуклюжий, как выброшенный на берег кит, не может уснуть, ворочается. А потом она слышит вопрос о своем недавнем прошлом, о том происшествии, что выпихнуло ее прочь из города и этот вопрос из уст именно этого мужчины ей кажется издевкой. Ну конечно, он знает. Воображение с готовностью подбрасывает с какой, должно быть, самодовольной мстительной ухмылкой Джеймс Рихтер читал о ней как о пострадавшей в ходе произошедшего тюремного бунта в учреждении для опасных преступников. Стелла воспринимает упоминание об этом в штыки, она готова ощетинится и с полоборота разверзнуть перебранку, но как судья постукивает молотком, так она себя призывает к порядку. С таким человеком как капитан Рихтер не проблема зацепиться интересами, гораздо труднее себя от этого придержать, хотя бы на время.
- Я похожа на несчастную жертву? - Слегка изогнула бровь и улыбнулась, елеем улыбки, заигравших ямочек, заблестевших глаз заливая свежие ранки от бесцеремонных когтей воткнутых под сердце – напоминанием о стрессе, о больнице, об унизительной беспомощности. - Я со всем справилась, можете не беспокоиться. – С теми нотками уверенности, чтобы сомнений у него не осталось. Вот только в чем? В том, что это действительно правда? Или в том, что эта женщина как бы не заверяла в своей человечности, не даст ему залезть себе под кожу, разглядеть свою ранимость, разглядеть то, что она тоже может быть опрокинутой на больничную кушетку, потому что обстоятельства стали сильнее ее? Не сможет, потому что не верит в то, что он сможет ее понять? Боится, что он ее пожалеет? Это немного глупо, но иначе она не может. Общение в ожидании пинка или тычка, общение в постоянной обороне, ходить вокруг друг друга, пока не кинуться сцепиться в клинче.
- Капитан Рихтер, давайте будем откровенны, мы оба понимаем к чему рано или поздно могут привести наши светские беседы. – Стелла оставила на тумбе возле него бутылку виски и отошла обратно к своему ридикюлю. - Подозреваю, что ни один из нас не уступит номер другому, а значит придется приспосабливаться,  - продолжила тем самым голосом чуть грубыми связками с безобидной насмешкой к его тщательно выскобленным попыткам играть в вежливость, меняя ее на максимальную откровенность. - Я думаю, нам нужно выбрать вариант общения, при котором будет минимален риск трепать друг другу нервы, Вы согласны?
Это усталость оплетала ее душу пыльной паутиной, поглощавшей все звуки, краски, эмоции. Нельзя так. Нельзя. Не стоит читать его мимические морщины, выкладывая ими поименования в карте собственной судьбы. Ночь, ливень и терпкий цвет густого горького меда в лаконичных до простоты сосудах - вот и все, чем заполнится страница общей книги, оставшись лишь сносками на полях. Долгим своим темным взглядом, вычесавшим Стелле всю холку, мрачный рыцарь Рихтер в плаще из дождя, гипса и виски берег женщину от грядущего боя, как умел.  Она его, в сущности, тоже, в рамках одной ночи прививая к себе как к тяжелому наркотику, как к пуле со смещенным сердечником: попадет такая в тело - разворотит всю требуху.
- Я пока приму душ, а Вы что-нибудь придумайте, возможно, виски Вас вдохновит.
И подцепив из сумки длинную хлопковую черную футболку с надписью «the future is female» собралась по выше обозначенному адресу.

+2

7

Странно, что спустя пять минут разговора они всё ещё оба неплохо держали себя в руках, не позволяя откровенных обвинений, замечаний и колкостей, коими с невиданной щедростью делились всякий раз, когда оказывались визави. То ли мисс Вайнберг не спешила превращать и без того кошмарный вечер в абсолютный ужас, тугим поясом перехватывающий лёгкие и не позволяющий свободно выдохнуть, то ли сам Джеймс, будучи в дурном расположении духа, не торопился начинать их привычную игру. Да, в тех несчастных фразах, коми они обменялись, уже проклевывалось первое семя раздора, но оно ещё не пустило корни достаточно глубоко, чтобы обернуть захудалую комнатушку в адский котел, где они будут мариноваться предстоящую ночь. Это подобие условного перемирия, скрепленного незримой подписью, скорее всего продавится под натиском взаимной неприязни и отстраненности, находящих выражение в разных принципах, идеалах и взглядах на жизнь. Но главный вопрос – коль скоро это произойдёт – повис где-то под облупившимся потолком, оставленный без ответа.
Джеймс горько усмехнулся, мысленно оценивая тот благородный жест полуоткровенности, на который сподобилась мисс Вайнберг. Она не была многословной, выдавала ему информацию в тех порциях, которые считала достаточными для насыщения любопытства – но даже это, черт возьми, даже это ей удавалось делать с хорошей заправкой из сарказма, обрамленного колкими насмешками в сторону собственных коллег. Интересно, они все там в юриспруденции друг другу любят косточки перемывать? Впрочем, шутку он оценил – и не менее забавно было причислять саму Стеллу к тому же кругу лиц упомянутого ковена, ассоциируя её с ведьмой, сошедшей со страниц сказок братьев Гримм – только вместо метлы у неё с собой был дорогой ридикюль, маркирующий одновременно её статность и статус. На нём далеко не улетишь, зато он, в соответствие со всеми законами сказочного жанра, вмещал в себя Господь знает сколько вещей. А ещё им можно треснуть кого-нибудь по голове – и Джеймсу почему-то казалось, что такой случай вполне мог быть. Увидишь такую дамочку на улице, вооруженную сверкающей изяществом сумочкой – сразу поймёшь, кто это, как с ней себя вести и почему лучше развернуться  в обратную сторону, избегая встречи. Впрочем, таким спину лучше не подставляй – вырвут хребет, не моргнув глазом, смакуя позвонок за позвонком. Спасибо, знали, видели, с каким профессионализмом она проделывала подобные вещи с оппонентами в суде.
- Заметьте, не я это сказал, - хотя и не сказать, что мисс Вайнберг так уж далеко ушла от истины – вопрос о человечности людей её категории Рихтер ставил под сомнение. Джеймс принял из её холодных, тонких пальцев мутный стакан, но не торопился его осушить. Опустил взгляд на донышко, рассматривая жидкость, переливающуюся оттенками шафрана, и прикидывая его примерную стоимость: больше или меньше его месячной зарплаты? Отсалютовав в ответ, он поднёс стакан к самому рту, принюхиваясь к ядрёным нотам сорта, дразнившим обоняние. В высокоградусном алкоголе он не особо разбирался – вернее сказать, никогда не выступал в качестве гурмана, без каких-либо мыслей о сроках выдержки и престижности марки заливая в себя всё, что находилось в сосуде. Потому и не торопился пить – а то вдруг мисс Вайнберг удар хватит, когда она увидит, что он, вопреки всем порядкам, заведенным в питейной культуре, опустошает стакан единым залпом, прямо как водку. Не смакует, а просто хлещет, словно заправский байкер в загаженном баре, где вместо виски и вина целый вечер бармен разливает пенистое пиво.
«Да, Вы похожи на человека, уставшего от всего этого дерьма,» - мысленно ответил Джеймс на очередную ремарку, пропахшую тонким ароматом яда, разъедавшим его терпение и желание оставаться в пределах вежливости. Но ответ этот так остался у него в голове, и его слабые отголоски канули где-то на дне недобрых, холодных глаз, устремленных на собеседницу. Похоже, что своим вопросом он зацепил за что-то живое – по крайней мере, так ему показалось.
- Что же… - Джеймс поставил полный стакан на тумбочку, чтобы устроиться поудобнее, и заёрзал на месте, подминая под себя съехавшую подушку. – Забавно это признавать, но Вы правы. К слову, я въехал сюда первый, но, как видите, жадничать не собираюсь. Надеюсь, что Вы хорошо приспосабливаетесь к храпу… - по правде говоря, храп – это громко сказано; скорее, он негромко посапывал во сне, так что вряд ли придется ожидать от Стеллы ночью армейского трюка «завали тигра». Впрочем, его четвероногая любимица никогда не жаловалась - с чего вдруг жаловаться адвокату? – Я что-нибудь соображу. Счастливого душа.
Когда захлопнулась дверь в ванной, Рихтер наконец-таки прильнул к стакану, не оставив на дне ни единой капли. Напиток приятно обжигал нутро, отдавал слабым стрекотанием в кончиках пальцев – забористая вещь! Весьма жаль, что под рукой не оказалось копченой рыбы – в самый раз под такую алкогольную смесь. Джеймс вновь достал из кармана телефон, задумчиво повертел его в руках, пытаясь сообразить, чем можно заняться в комнате с человеком, присутствие которого отдавало неприятным привкусом в голове. Вариант спать отметался сразу – Джеймс уже представлял себе, как между ними разверзнется ядерная война за одно-единственное одеяло (проигравшему, очевидно, придется накрыться засаленным покрывалом); война войной, но пусть обождёт. Вариант пить в тишине казался до невозможности скучным и каким-то странным – ну не будут же они сидеть втихаря пару часов, опустошая бутыль до тех пор, пока алкоголь окончательно не ударит обоим в голову. Вариант заниматься каждому своим делом казался нелепым – как можно заниматься чем-то своим, когда каждой порой ощущаешь присутствие постороннего, нахождение которого рядом с тобой обволакивает покрывалом дискомфорта? Нет, нужна была другая мысль…
За окном громыхнуло. В закованной в гипс ноге неожиданно стал раздражаться зуд – Джеймс, недовольно поджав губы, потянулся за рюкзаком в поисках спасительной ручки и неожиданно застыл, задержавшись глазами на пустом стакане, контрастирующим со стаканом Стеллы. Капитан медленно перевел взгляд на бутылку, затем обратно, и невольно улыбнулся. Память выбросила ему перед носом давнишние воспоминания из молодости: он сидит в окружении сокурсников в баре после сдачи летних экзаменов; довольные, раскрасневшиеся от алкоголя, они едва ворочают языками и гогочут над придурком-товарищем, вынужденным выпить ещё один бокал по правилам питейной игры. Ну, конечно…
Со следующим раскатом грома комнату озарил яркий свет – белый, как простыня. Он задержался в комнате всего на мгновение, и исчез, как только окно жалобно задребезжало от яростного грохота, шедшего с улицы. Моргнула лампа, и мгновенно помещение заполнилось мраком, в котором очертания предметов мебели можно было разглядеть с особым усилием. Неожиданно стало тихо, практически как в склепе, только различался стук дождя по стеклу и звуки воды в ванной комнате.
- Это не я, – достаточно громко произнёс Джеймс, почему-то подумав, что лучше бы предупредить встрявшую в потемках мисс Вайнберг. Бросив взгляд в окно, он с облегчением обнаружил в нём светящийся уличный фонарь – значит, проблема со светом исключительно в отеле, и разобраться с ней должны довольно быстро. К тому же, во многих зданиях использовали резервные генераторы – не исключено, что и здешняя дыра была оснащена одним из таких.
Раздался щелчок – дверь в ванную комнату отворилась. Рихтер снял телефон с блокировки и включил фонарь, по-джентльменски направляя его в дверной проём.
- Осторожно, порог, - предупредил он, поражаясь собственной любезности. Промолчать и мысленно пожелать собрать большим пальцем ноги все углы в комнате – это как-то больше похоже на их типичные отношения. Возможно, так на него подействовало предложение обойтись без отравляющих друг другу жизнь разговоров. – Похоже, скачок напряжения. Будем надеяться, это ненадолго… В общем… Мисс Вайнберг, Вы играли когда-нибудь в «я никогда не»? – без соответствующего образования адвокатом в этой стране не стать – успешным так уж точно – и мисс Вайнберг определенно получала свой диплом в каком-нибудь престижном вузе. Но, как правило, в элитных заведениях пенные вечеринки с глупыми играми проводились ещё чаще, чем в других университетах, так что не исключено, что эту игру она знала не понаслышке. – Я говорю, чего никогда не делал в жизни, а если Вы это делали – залпом пьёте всё, что есть в стакане, - всё ещё сжимая пальцами извлеченную из рюкзака ручку – ту самую, что мисс Вайнберг заботливо оставила ему в больнице – он нагнулся за бутылкой долить себе виски, а после протянул один стакан собеседнице. – Ну, для примера… Я никогда не лгал в суде.
И устремил на неё выжидающий взгляд.

+2

8

Хуже быть может. В этом гостиничном номере даже не было ванны.
Преодолев миг внутренней адаптации под спартанские условия, Стелла оставила одежду, разделась и зашла в душевую кабину, навстречу отрегулированному потоку горячей воды. Ей было бы интересно изучить стоящие на полках средства Джеймса Рихтера - подчеркнутый мужской минимализм и практичность, вкупе с отличным вкусом или солдафонский набор «скупил первое, что попалось под руку»? Но полки пустовали. В воздухе быстро стал распространяться тонкий, деликатный аромат кедра, аниса и черной смородины от ее парфюмированного геля для душа. Струи горячей воды под напором падали сверху вниз, очерчивая влажные дорожки и смывая душистую пену. Руки стирали с себя остатки геля, тревог и волнений. Она прикрывает глаза, через некоторое время открывает их, но вокруг все та же темнота, какая обычно таится за сомкнутыми ресницами. Осознание выключенного света приходит быстро и грубо выдергивает из неги. Стелла хмурится, оскальзывается и цепляясь за стенки бессмысленно пытается разглядеть хоть что-то через забрызганную перегородку. Поток мысленного сквернословия поднимается прямиком из глубины души. Наскоро закончив все водные процедуры, она наощупь выбирается из душевой кабины, пытаясь вспомнить где оставляла вещи.
И надеть-то нечего, - констатирует она извечно женскую проблему, дотрагиваясь до растянутой по батарее юбки, блузы и кокетливой виньетки бюстгальтера, трогая два пустых крючка по стене, и на третьем находя футболку, -  даже халата нет. Не готовила ее жизнь к тому, чтобы застрять в Лос-Анджелесе в убогом мотеле на ночь, она должна была быть уже дома, где все свое, комфортные условия и электричество, и широкая акриловая ванная. Благо хоть домашнюю тряпицу, подаренную на прошлое Рождество приятельницей из коллегии адвокатов в последний момент успела сунуть в сумку «на всякий случай». Стоять просто так было холодно. Кожа покрывалась мурашками и дрожь рождалась у поясницы. Пора было на что-то решаться и, вышагнув с болотистой махры, потянув футболку как можно ниже по бедрам, Стелла осторожно приоткрыла дверь.
Без косметики и прически Вайнберг выглядела моложе. Хорошо сохранившаяся, но уставшая, тесанная из мрамора дива, переступающая длинными голыми ногами по единственному мокрому и потому бестрепетно уроненному со змеевика сушителя на пол полотенцу. Первое знание, которое приходит к ней: снаружи, за фанерным щитом двери, холодно. Холодно и так же сумеречно. Так, будто шторм воспользовался ее отсутствием на караульном посту и вошел, по-хозяйски распахнув окна.
- Мистер Рихтер? - крепче перехватывая себя поперек, придерживаясь рукой об косяк, будто об краешек стыковочного шлюза в зиму, успевает вплести свой тревожный сигнал в общий пакет данных, прежде чем он отзывается. Обнаруживается все там же на кровати, у этих врат в чертоги для дележки, образовавшись какой-то темной, мрачной громадой и Стелла дивится - как она могла его не заметить? Не выхватить взглядом сразу, четко, как всегда выхватывала цели, вне зависимости от их удаления и маскировки. А тут… Слова про «это не я» и порог пришлись как раз кстати и избавили ее от нескольких возмущенных вопросов. Ну что тут скажешь? С одной стороны, клиент всегда прав. Прав хотя бы в том, что заплатил деньги за нормальное проживание, а не попытку организовать ему сон-час как по распорядку. Но с другой… Кто из них станет поднимать хай, когда подобное происходит в их собственном доме? Кого вызывать «на ковер», развалившись в кресле и попыхивая сигаретой?
Глазея во мрак комнаты, она все еще медлит в нерешительности, и только заметив огонек фонарика, решается ступить шаг. В руках перехвачены к груди свои вещи. Датчик набора девичества зашкалил в красной зоне и треснул синим равнодушным стеклом, оставив в ней квинтэссенцию неприспособленной уязвимости, забив перегрузками ее самоуверенность и апломб куда-то вглубь, в губчатые кости ребер, распяв на них в беспомощности перед густой темнотой. Стелле было очень некомфортно в отсутствии света в малознакомой ей обстановке.
- Здесь есть свечи? Впрочем… Неважно. Пожалуйста, не выключайте фонарик. – Да что ж это за вечер такой. Ей уготована другая кара?
Они уже в аду и некуда спешить?
А может, все что есть - пустое совпадение?
Если это чья-то фантазия, то очень странная.
Стелла босыми ногами ступает по полу, крадется в полумраке, чтоб достичь своей сумочки, найти телефон, а рядом определить стопку своих вещей. Голос Джеймса, болтающий что-то о напряжении и выдуманной игре, здорово отвлекал ее от гнетущего дискомфорта изнутри, который она сама всячески пыталась задавить в себе. Она слушает, кивает головой, подтверждая, что примерно понимает и помнит в чем смысл игры. А потом он приводит пример, и повисает тишина. Вайнберг протягивает руку навстречу, забрать фужер и вдруг… начинает смеяться. Нет, правда, приглушенный смешок вырывается из губ, она посмеивается как-то легко и шелестяще, как будто только что услышала старый «бородатый» анекдот. Адвокат подхватила порцию пойла и присела рядом в кресло, подогнув под себя босые ноги. Когда гаснет смех и улыбка замирает, чтобы потом плавностью черт лица утихнуть до снисходительной мягкости, Стелла понимает, что неискореним тот пласт людей, кто видит ее лишь адвокатом, пытаясь в каждом вопросе и жесте рассмотреть подводные камни, даже если дно безбрежного моря умиротворения песчаное, а совсем не каменистое. От песка вода бывает мутной, но порой ступи к ней – она приятная и совсем не впивается в кожу. Стелла позволяет себе усмехнуться своим мыслям. Люди часто видят в ней в первую очередь ее профессию и редко человека, а уж тем более женщину. Такова обратная сторона выбранной нерушимой маски. Она не жалуется. Это привычно.
- Да Вы издеваетесь. Диктофон уже включили? – она выжимает единственную кнопку на телефоне и подсвечивает электронным светом стакан с виски. - Вы не поскупились, я смотрю. Да еще и без закуски. На мою массу тела это слишком щедро. – Стелла быстро и плавно переходит от легкости спонтанной смешливости к вполне резонным замечаниям и в этом вся она. Взглянула вниз на мрачную темноту крепкого добротного напитка, где отблесками от света двух мобильников отражались невнятные огоньки. Поболтала слегка, глядя, как виски облизывает стеклянные стенки. Но все это для того, что дать себе первую паузу, чтобы подумать, чтобы приготовить слова для него, простые и прямые. - Представляю, как, должно быть, Вам хочется, чтобы я выпила сейчас. – Вполголоса произносит она из темноты кресла. - Так сильно, что Вы даже пренебрегли всякой тактикой игры – решили сразу ходить с козырей, хотя очевидно, что подобные вопросы стоит задавать, когда оппонент уже в изрядном подпитии, и язык развязан. - Ее ровный голос сейчас не слишком изобиловал интонациями, но при этом прекрасно гармонировал с темнотой, незамысловатостью облика и внешней расслабленностью, на дне которой плескалась сосредоточенность. - Во время перекрестных допросов подобные провокационные вопросы задаются в последнюю очередь, когда свидетель уже измотан и самое время его, простите,  «добить».
Она говорит об этом ровно. С долей равнодушия, присущим психоаналитикам, хирургам-онкологам или гробовщикам. Как о неизбежном и абсолютно нормальном. Может даже зевнула бы в тот момент, но недавнее напряжение сняло сон как рукой, а доза виски перед душем на пробу еще не убаюкивала. Вместо этого она взяла вторую паузу, прежде чем уже непосредственно ответить на его вызов.
- Ни для кого не секрет, что там, где закон несправедлив или неразумен, люди находят способы его обойти, - замечает она уже чуть более расслабленно, в ее голосе слышатся нотки усталости, но не физической, а скорее эмоциональной. - Но лгать это слишком безыскусно. Нет, я в зале суда не лгала. – Она делает акцент интонацией на «я» и «в зале суда», играя у него перед носом семантикой. Лгать могут другие. Лгать могут "за кулисами" до суда или после. Лгать это так категорично. Но ведь еще можно преувеличивать, приукрашивать, преумалять, придавать иную трактовку, в конце концов, просто недоговаривать. Правда прекрасна сама по себе, но придавать ей самые разнообразные оттенки может быть куда интереснее.
И какая, мать ее, идиллия: праведный мученик и непогрешимая святая.
- Раз уж Вы решили начать с таких прямолинейных выпадов, так и быть, я уровняю. – Она недолго грела в ладонях бокал, прежде чем аккуратно дотянуться и не расплескав по дороге, поставить его на ближайший столик. - Я никогда не превышала должностных полномочий при работе с задержанными.
И устремила на него выжидающий взгляд.

+2

9

Совершенно внезапно их статусы частично уравнялись – нет, быть может, Джеймс даже теперь где-то выигрывал, ведь у него, в отличие от мисс Вайнберг, хотя бы были штаны. Но нелепость всей ситуации, и без того наполненной до краёв дикой несуразностью, от этого только прибавляла, загребая в охапку новые курьёзы. Женщина, которую он откровенно недолюбливает, врывается к нему среди ночи, предлагает выпить в стиле Фроста и Никсона. Это уже само по себе до неприличия абсурдно, но затем ещё внезапно гаснет свет – что дальше? Какие ещё заковыристые сюрпризы судьбы, не обделенной больной фантазией, следует ожидать? Неужели не достаточно того, что они просто оказались запертыми в непредвиденных обстоятельствах, где от колючей неприязни тесно так, что стены трещат по швам? И даже алкоголь, который, казалось, должен был тонизировать напряжение в разговоре, всё ещё пока не работает, а игра, которую предложил Джеймс, только туже стягивает колючую проволоку, что венчает призрачное перемирие. Возможно, когда градус ударит обоим в голову, атмосфера разрядится, выметая прочь весь негатив и накал, но куда вероятнее был вариант, что безобидная студенческая игра заведёт их в более глубокие дебри, заставляя скалиться друг другу и искать лазейки.
Своим первым шагом Джеймс спровоцировал смех своей соседки – ещё пока не протяжный вой гиены, но уже недобрый в самой своей сути. В принципе, на другое он вряд ли мог рассчитывать – эта женщина будет показывать зубы и смеяться даже, казалось бы, в ситуации, которую иной счёл бы тупиковой. Капитан не сдержал ответной ухмылки – дёрнулся самый угол рта – и лукаво изогнул бровь; однако в непроницаемой для глаз тьме мисс Вайнберг едва ли могла рассмотреть его ответные перемены в лице. Яркий свет фонарика, устремленного теперь к потолку, только обозначал контуры его фигуры.
- Стандартная порция, всё по древним правилам. Нет, здесь только Вы и я, - хотя мысль о диктофоне неожиданно сразу показалась соблазнительной. Но нет, к чему ему эти сложности? Для себя он уже знал ответ на вопрос, и нисколько не сомневался в его правильности. Гораздо больше ему хотелось услышать его из уст самой мисс Вайнберг, но этот дьявольский смешок, сорвавшийся с её губ, подсказывал ему, что ответ будет вовсе не таким, каким он его ожидает услышать. – Знаете ли, не люблю долгие разбеги. К чему они? Но у людей какая-то склонность всё усложнять, - Джеймс повертел в руках стакан, прощупывая огрубевшими фалангами пальцев его мутные грани. – Мы не на перекрестном допросе, и уж тем более не в комнате дознаний, а я не при исполнении. И, позвольте, каков мой шанс был бы получить честный ответ, когда на дне не останется ни капли? - алкоголь не только язык развязывает, но и ставит под сомнение любые утверждения – на каждого человека у него была своя узда, и было непонятно, куда заведёт их эта игра. Может, она представлялась бессмысленной ещё на стадии задумки. Джеймс, однако, больше рассчитывал как-то убить время, чем в действительности выстроить хитрую тактику или стратегию по выпытыванию информации. Сам он всегда пьянел крайне медленно, постепенно подпитывая градусами внутреннюю злость, и даже на второй бутылке водки мог перечислить всех министров обороны США в хронологическом порядке, начиная с Форрестола. А вот как алкоголь действовал на мисс Вайнберг, он не представлял, и мог только надеяться, что она не сползёт с кресла на пол от третьего стакана. – Впрочем, уже неважно.
Да, он ждал, надеялся, что она все-таки поднесёт стакан к самым губам и прильнёт к нему, единым залпом опустошая для следующей партии, но мисс Вайнберг выскользнула угрём из его сетей. Адвокат во всём – даже здесь, в барьерном противостоянии один на один, он чувствовал в её словах те приёмы и фокусы, что позволяют юристам манипулировать жюри. Не лгала? – ну да, так он и поверил.
- Похоже, у нас весьма разные представления о лжи. Но забудем, пусть так, ответ принимается. Ваш черёд, - и он кивнул, сопровождая этим нехитрым жестом очередную вспышку, залившую белым светом всё пространство вокруг. Этого мига хватило для того, чтобы выхватить из тьмы маленькую фигуру женщины, утопающей в складках огромной футболки. – На спинке кресла висит моя олимпийка, Вы бы прикрылись.
Конечно, после такого лихого начала ожидать от мисс Вайнберг чего-то более скромного не стоило - вряд ли она проявит чудеса милосердия; но от ответного выпада Джеймс не сдержал улыбки. Как не сдержал и дьявольского смеха, непроизвольно вырвавшегося из груди. Его оппонент метила не бровь, а в глаз, старательно выбрав в отместку зеркальный приём. И Рихтер не знал уже, от чего ему веселее – от вопроса, сверкающего очевидным ответом, или от самой манеры подачи, уравнивающей высокие ставки на самом старте.
- Вона как Вы махнули, - с трудом выдавил он, подавляя смех, а затем шуточно отсалютовал стаканом и выпил до дна. Ему увиливать было нечего – его личное дело не было безупречным, не отливало безукоризненностью; те пятна, коими оно обрастало, в своё время мешало ему получить звание капитана. Зачастую преступники понимали исключительно язык насилия, и Джеймс не отказывал им в выбранной манере общения. Анонимные жалобы, выговоры начальства, пара внутренних разбирательств – он проходил через всё это и уже принимал как данность, как часть работы. – А мне казалось, ответ Вы и так знаете. Но я, должно быть, немного потешил Вам самолюбие. Не спорю, наверняка это приятно...
Рихтер потянулся за бутылкой, вновь наполняя стакан – не до краёв, но примерно на три четверти. Бутылка постепенно опустошалась, и он в душе надеялся, что к концу игры не останется единственным нетрезвым лицом в этой комнате. Как минимум, это было бы неинтересно. Вновь загудела от зуда стопа, и Джеймс, вспомнив про ручку, поскрёб щедро подаренным «Паркером» в тесном промежутке под пальцами ноги, стараясь достать до пятки.
- Вашей милостью только и выживаю, - уняв занявшуюся от раздражения кожу, он махнул ручкой в воздухе, принялся перебирать её пальцами – так барабанщики играют с палочками, развлекая публику. Слишком много вопросов, на которые хотелось получить подтверждение или ответ. Джеймс щёлкнул «Паркером» пару раз о подбородок, а затем всё-таки произнёс, - я никогда не разменивал бескорыстную помощь на долговое обязательство.

+1

10

Это не игра. Это новый раунд нашей войны, mon général. Снова, - думает она, глядя на статичный силуэт, расцвечивающийся очертаниями с каждой вспышкой за окном, приобретающий плоть и объем с каждым своим словом. Будто существуя только вместе, - неотделимо - с приятным низким голосом, воплощаясь им, таким насмешливым интонацией и вместе с тем, немного теплым. Гораздо теплее линий ладони или взгляда, что случайно путешествует от щиколоток и выше с тем нормальным здоровым цинизмом, который просто не может быть ни оскорбительным, ни смущающим. Так смотрят на вазы и лошадей, на монохромные фотографии чьего-то забытого и пережитого прошлого. Без страсти и вожделения. Просто честно. И будь они вне рамок своей дурацкой войнушки, она бы не обратила внимания на это, с благодарностью укуталась бы его олимпийкой, украдкой утыкаясь носом в уголок воротника о чем-нибудь задумавшись. Но они на войне и внутренний командир отдает приказ в наступление.
- Вас что, смущает мой вид? – Слегка приподнимая брови в удивленной мине. - Спасибо за Вашу щедрость, но если Вы что-то разглядели в темноте, советую поднять глаза повыше. – С ухмылкой отзывается она, скоро и дерзко отбивая подачу. А затем ведет плечом вполоборота, разыскивая взглядом ту самую заветную олимпийку. Она обнаруживается на спинке, такая простая и домашняя как вся их атмосфера по форме, но не содержанию. Она думает, что, должно быть, Джеймс подразумевал, чтобы она целомудренно прикрыла ей свои голые ноги, торчащие из-под подола футболки, или бедра, но она надевает ее сверху, нахлобучившись еще одной безразмерной для нее вещью. Заполучив, она кутается в нее, плотно завяжется до последней фривольной мысли, застегнется в нее на всё целомудрие: нагота не предмет для спекуляции, она всегда должна быть уместна, но сейчас Стелле ни капельки не стыдно. Ноги у нее прямые и красивые, умеющие грациозно переступать по полу чужого номера узкими стопами, затемняя следами синтетические волокна. Неторопясь, пока он говорил с ней, продевала руки в рукава, как будто бы из одного лишь озорства отбрила самодовольно и все равно воспользовалась предложением так, как захотела.
- Кто бы сомневался. - Односложно отвечает фотография, ваза или лошадь, принимая свежую, еще не помнящую ее лоснящейся здоровьем шкуры, костлявых плеч, попону. Провожает взглядом то, как опрокидывается в него стакан виски. Они оба крепкие, Джеймс Рихтер и виски, последний только аппетит раздразнит. - О, Вы все ещё храните ее. – Чтобы опознать ручку, приходится вглядеться, слегка подаваясь вперед, телефонный свет мелькает по знакомым контурам канцелярии. - Вспоминаете меня всякий раз добрым словом, да? — И улыбнулась, и изгиб ее губ выглядел как угодно, но только не приятно, благо темнота набрасывала вуали. - Я рада. –  Светлую гриву прочь из-под воротника, пахнущего путеводным оттенком мужского парфюма Рихтера. Стелла провела рукой по волосам, накапала с них водой на ткань - обозначила присутствие, захват территории. Так она одевалась в него. Куталась, набрасывая взгляды на плечи, облекала грудь и руки в молчание невысказанных слов, расправляла на талии складки помыслов. Она наряжалась в него, в течение его крови, в образ его мыслей, ловя его по отголоскам движений и сказанных слов. Она украшалась им, распущенно срастаясь, распахиваясь бесстыдным омутом существующих только здесь и сейчас эмоций. Это близкий поиск брешей в обороне? Это маневры серых кардиналов и коварных миледи? Скорее эдакая темная романтика старых-добрых противников, не знающих ничего друг о друге, но и знающих очень хорошо, и всегда готовых потрепать друг друга за старое.
- Ответ очевиден.
Размашисто опрокидывать в себя всю щедрую порцию не хотелось. Стелла поднесла к губам стакан и пригубила. Цедила по глотку, лишь с последним поморщилась от ощущения, как алкоголь плавно прожег глотку терпким послевкусием. Черт побери, и почему ни у одного из них не оказалось хоть какой-нибудь мало-мальски пригодной в пищу закуски. Сейчас так хотелось сомкнуть зубы на тонкой дольке свежего лимона, чтоб кислый сок брызнул на рецепторы, дивной мелодией перекрывая привкус виски. И звонить администратору уже поздно, даже если в этом вшивом мотельчике есть кухня, она уже наверняка закрыта.
- Мне нравится, что Вы все ещё помните об этом. – Она потянулась к столику, оставляя опустевший стакан на поверхности, так сравнялся счет между ними. - Я тоже. Надо же, как претит Вам мысль о том, что Вы должны именно мне, а не кому-то другому… Ничего не поделаешь, капитан, не я устроила этот жестокий мир, в котором за все нужно платить свою цену. – Философски подытоживает она, чувствуя как жар алкоголя изнутри согревает, избавляя от последних напоминаний о промозглой погоде, а еще слегка трогает виски, задевая невесомостью, но пока не более. Но она вдруг понимает, что хорошо, что они сидят в темноте, глаза к которой почти привыкли. Это так хорошо. И так замечательно. Когда не видишь убогости цивилизации и низкой халдейности потолка. Когда можешь представить сразу за невнятным отблеском изножья кровати беззаветную бездну. В которую так сладко будет потом упасть, провалиться, разметав руки, на спине или на боку, прощаясь закрытыми веками с четким силуэтом поблизости.
- При исполнении Вам доводилось убивать. – Не вопрос, утверждение, в котором она уверена. - Вы когда-нибудь жалели о том, что отняли человеческую жизнь? Что испытали при этом впервые? – Стелла встала с кресла, подошла к сумочке и достала из бокового кармана портсигар да зажигалку. - Ах да, по правилам… Я никогда не испытывала вины, нанося вред другому человеку. – Пускай будет такая обширная формулировка. И выскоблив пальцами одну штучку, подняла лицо на собеседника. - Ну же, будьте откровенны.  – Стелла проходит к подоконнику, по пути случайно наступает пяткой в душистую спиртовую лужицу от кем-то случайно разлитого виски. Судя по лицу, ей совсем все равно. Женщина приоткрывает окно, мнет в руках вожделенную палочку синего "Голуаз" и, позволяя себе проклятую шалость вечного курильщика, собирается закуривать у распахнутой створки окна. Ливень под рассеянным взглядом медленно превращается в сплошную смазанную стену-огромное полотно депрессивного импрессиониста. Белоснежные отрывки не лета, но поздней осени в воздухе мелькают быстро, преломляются серебристым светом под желтым лучом фонаря внизу. С улицы в комнату норовит забиться дождь, но не долетая до комнаты шлепается крупными каплями на подоконнике. И прежде чем комнату осветит еще один огонек – от зажигалки, она припадает закутанным в его одежду плечом к стене у окна, оглянется на него, вытягиваясь контурами фигурки на фоне распахнутой ночной прохлады с тихим:
- Не возражаете?

Отредактировано Stella Weinberg (2017-08-14 13:43:31)

+1

11

В такой кромешной тьме, едва рассеиваемой тусклым светом уличных фонарей, глядевших в окно, вряд ли бы кто-нибудь смог разглядеть хоть что-то, кроме неясных контуров мебели и двух фигур. Но это чёрное покрывало мрака, столь не вовремя свалившееся на их головы, светлым пятном разъедал фонарик на телефоне, и за стеной яркого белого света, устремленного кверху, Джеймс выделял очертания собеседницы. Наблюдал, как причудливо играли тени на её лице, обозначая его черты, отмечал гладкие линии, рисовавшие перед ним спрятанный под складками футболки стан и коленные чашки, будто точеные византийским скульптором. Он прилежно смотрел мисс Вайнберг в глаза, стараясь центрировать взгляд на её лице, но игнорировать мысль о том, что адвокат перед ним восседает в полуобнажённом виде, было не так просто. Всё равно что пытаться не замечать открытый перелом, когда торчащую наружу кость щипает холодный воздух. И хотя Джеймс, как истинный ценитель прекрасного пола, не имел ничего против женских ног, тем более оголенных, чувствовал он себя при этом довольно неуютно и даже глупо – будто кто-то посягал на его честь против воли, заставляя терпеть присутствие незваной гостьи. Зато мисс Вайнберг, казалось, ощущала себя очень даже комфортно. Уж не издевалась ли в очередной раз? Так что когда его собеседница укуталась в олимпийку, не торопясь скромно прикрыть ноги, Джеймс не удержался, чтобы закатить глаза, и просто отвернулся, уставившись в окно – а за окном не стихала буря; ветер гнул деревья, срывал листву и уносил её прочь.
Эта их затеянная на скорую руку игра – тоже буря? Или всего лишь затишье перед чем-то большим? Он уже настолько привык к преисполненным взаимными колкостями беседам, к обмену ядовитыми замечаниями, к философски претенциозным речам, что порой не улавливал, где в их разговоре только занимается прелюдия, а где вспыхивает кульминация. Иногда создавалось впечатление, что всё то время, что они знакомы, их отношения прочно застыли титановым колоссом на какой-то одной стадии обоюдной ненависти, а конца ей не видно. Их встречи – это один и тот же повторяющийся цикл.
- Хотел уравнять, - положив «Паркер» на тумбочку под очередной грохот с улицы, Джеймс потёр указательным пальцем переносицу. Мисс Вайнберг следовало размочить сухой счёт – и он своего добился, за барабанным темпом дождя улавливая, как его оппонент глоток за глотком осушает стакан. Педантично, как-то слишком манерно и по-светски – не в угоду его скоропостижным залпам. И с такой же важностью, будто поучала его, напомнила о долгах; об услуге, о которой он не просил. Все прошедшие недели белый гипс напоминал об аварии, принуждая задавать один вопрос: мисс Вайнберг решила наградить его оковами обязательств до или после того, как он бросил несколько неосторожных слов?
- Хм, устройство мира… Всё априори устроено не так, как нам хотелось бы. «Это не мои правила, так работает жизнь», «всё придумано до нас», бла-бла,бла – всё пустое, - Джеймс качнул головой, смахивая ответ Стеллы. Он не принимал его – как и обычно. Нагнувшись вперёд, пододвинулся ближе к изножью кровати, отозвавшейся тихим скрипом. – Чушь собачья. Не мир так устроен, а Вы его так устраиваете, хотя и приятнее утешать себя первым. Говорить, что Вы ту не при чём. Что-то мне это напоминает… К слову, Вы сами больно-то любите быть обязанной? –  вопрос, которым он хотел немного погасить её удовлетворение, сбить сладкую толику наслаждения. – Назовите мне хотя бы одного человека, которому нравится быть должным, и я выпью всю бутылку до дна.
Да, его раздражало это щемящее чувство, раз за разом напоминавшее о том, что он – своего рода арестант, выпущенный под залог; а его полное освобождение наступит только тогда, когда Стелла сочтёт условия освобождения выполненными. Джеймс впился ей в глаза недобрым, хищническим взглядом: игра продолжалась, рвалась вперёд по опасной витиеватой трассе. Куда свернёт мисс Вайнберг на сей раз?.. Джеймс изучал её, разбирал внимательным взглядом, пытаясь угадать ход её мыслей. Они уже зашли слишком далеко, чтобы понижать ставки – и Стелла накинула сверху ещё больше фишек, увеличивая банк. Вопрос, который он предполагал, но не ждал так скоро – быть может, зря.
- Верно. По правилам, - горько хмыкнув, капитан отклонился назад, чтобы достать бутылку и подлить из неё в стакан оппонента; а заодно хорошенько подумать над ответом, ведь Стелла не оставит его просто так. Если впивалась в свой замысел – то прочно, цепко, хватко. Вероятно, это тоже что-то профессиональное, свойственное каждому адвокату.
- Нет, курите на здоровье, - слышит краем уха щёлканье зажигалки; боковым зрением улавливает, как трепыхающийся огонёк трогает кончик сигареты, и вскоре по комнате разносится запах табака – не такой настырный и крепкий, как у «Мальборо».
Джеймс молчал, согревая в ладонях виски. Ему было над чем подумать. Преступники – скольких их он переловил? Скольким сломал носы? Руки? Ноги? Рёбра? Кого оставил без пары зубов? Но за хладнокровием, с которым он замахивался на убийц в допросной, не таилось сожаления. Ни малейшей тени. Джеймс не верил в раскаяние маньяка, с гадкой ухмылкой на лице надругавшегося над трупами подростков. Не верил в проливаемые в суде слёзы мужа, якобы в состоянии аффекта пырнувшего жену ножом. Это даже не аттриция, это гнусная ложь, чтобы сбить свой срок и выбраться на волю, где одного ждут новые жертвы, а другого – крупное наследство. За свою службу Джеймс достаточно насмотрелся на невозмутимых убийц, чтобы не испытывать к ним милосердия. Вовсе не те люди, воспоминания о которых давили бы стальным прессом на совесть. Но были и другие… Те, которые до сих пор преследовали его призрачными тенями. Капитан опрокинул в себя стакан, разворачивая нутро от хлынувшего жара, но не поморщился – только прикрыл на секунду глаза, подбирая нужные слова.
- Хотите откровенности… - живые, яркие воспоминания; сочная картинка перед глазами, как будто всё произошло только вчера. Он слишком хорошо помнил стоявшую в тот день жару, невыносимо палящее солнце и ощущение сжимающей духоты по всему телу. Чувство загнанности, некоего финала в своей жизни. А после – надежды, сменяющейся ужасом от того, что ты наделал. Джеймс плеснул в стакан, вновь наполняя его ярким рыжим пойло, и сделал ещё один лишний глоток. – Кувейт, девяносто первый. Война в заливе. Мы встряли в тылу у иракцев; сзади – противник, впереди – тоже. Обойти – никак. Пробрались в лагерь, заняли миномёты и разнесли их белым фосфором. Это… как если затолкать человека в доменную печь и плеснуть туда ещё кислоты – один осколок разъедает кожу с мясом, а ядовитые пары сжигают человека изнутри. Такое себе зрелище, - Джеймс скользнул взглядом по Стелле, прикидывая, доводилось ли ей не слышать, а именно видеть, что происходит с людьми, которые оказываются под таким обстрелом. – Лагерь сравняли с землей – всё провоняло жжёными трупами, живых не осталось. Там было двадцать три гражданских. Война войной, но всему есть предел.
О сотне или тысяче других, что полегли под завалами за время его боевых вылетов, он умолчал – и без того сказал больше, чем намеревался. Джеймс помассировал затекшую шею, пошевелил пальцами в гипсе – знание того, что этот бесполезный лубок наконец-то снимут через пару дней, приятно согревало душу. Капитан шумно втянул воздух, смакуя запах дыма, перебивающего влажную сырость, тянувшуюся из приоткрытого окна.
- Не наши сигареты, - заключил он, вместе с тем полагая, что услышит в ответ название марки. На фоне окна, за которым разыгрывался апокалипсис, мисс Вайнберг в своём скромном наряде обманывала глаз: она казалась неестественно обычной вопреки своему образу делового человека. Но Джеймс-то знал, что перед ним стоял такой же ярый охотник, как и он сам, жаждущий загнать свою жертву в угол. – Слишком стремительный разбег Вы взяли, позвольте, я немного приторможу. Я… никогда не курил травку.

+1

12

Тема долгов всплывает поплавком посреди их беседы, разбавляя один раунд игры от другого. Эта тема подпрыгивает вверх на слуху у Вайнберг, озвученная устами Джеймса Рихтера и ей вдруг хочется усмехнуться во весь рот и взглянуть на него со всей своей свинцовой неподъемной тяжестью усталости, той, которую она носила столько времени и продолжает таскать за собой. О, mon général, да что ты знаешь о долгах? Что ты знаешь о предательстве, от которого долги одним за другим вколачиваются как гвозди в гроб на живые трепетные мощи? О бесконечных телефонных звонках кpeдиторов, о наемниках-головорезах, подкарауливающих по переулкам и собственном доме с угрозами, о вывертах позвоночника и собственного ума, обязанных быть столь же изощренными, чтобы в каждой сделке погашения задолженности извлекать при этом для себя максимум выгоды, утешая, баюкая свое окровавленное самолюбие, по-рептильи вгрызаясь в такую паскудную жизнь и гордо задирать подбородок, когда все получается. Что он знал об этом, хныкая о своем крохотном обязательстве перед ней, о котором она еще даже ни разу не заикалась? Стелла отвернулась к окну, оставляя его слова без своих комментариев. Ей совершенно нечего было ему сказать, ведь не жалости же он ждал от нее, в самом деле.   
Гораздо больше ей понравилось слушать его густую задумчивость. Пауза как первый взмах дирижерской палочки дал ей сигнал о том, что с вопросом она попала хорошо и теперь ее ждет нечто интересное. И ей поистине было интересно послушать его. Не просто заставлять его память кровоточить. Но вылакать горячую кровь, толчками бьющую из мучающегося сердца. Стоять у окна, глотать дым и ингалировать свежий воздух, как и краткий рассказ о военном прошлом Джеймса Рихтера. Следовать воображением за каждым его словечком и взирать вперед не на настоящее, а в чужое прошлое. Вместо современного дождливого Лос-Анджелеса – душный Кувейт девяносто первого; вместо табачного дыма – ядовитый газ; вместо копа, махом опрокидывающего в себя алкоголь – молодой военнослужащий, уничтожающий пачками гражданских и впитывающий в себя их вынужденную жертвенную смерть.
Она щёлкает колёсиком, высекает искру, пламя, подносит кончик сигареты к нему и жадно втягивает в себя воздух сквозь фильтр, прикуривая. Сигарета, в благородном обрамлении белокостных зубов пыхнула алчным огнем, пожравшим тонкую бумагу, превращая ее в безжизненный пепел. Щёки впадают на бледном лице, демонстрируют похудевшие, острые и некрасивые скулы пуще прежнего, лицо Стеллы приобретает какое-то неизвестное ранее выражение, какую-то отдельную эмоцию на доли секунды. Такой молодой, за стенами родной альма-матер, она впервые прикуривала старенький «Мальборо Лайт» из рук своего сокурсника и будущего мужа. Что-то от нее-молодой на минуту показывается.
- Я тоже. Хотя в студенчестве несколько раз предлагали. Наркотики никогда меня не привлекали, я слишком люблю держать реальность под контролем. - Вайнберг с чувством выдыхает дым через нос, пропускает через себя сладковатый яд никотина и горькую отраву смол, отнимает сигарету от губ, сжимая её в пальцах почти профессионально и с опытом. Она опускает голову, медленно выдавливает из себя остатки дыма в лёгких. - Адвокаты обычно дезинфицируют душу алкоголем. – И это истинная правда. Непьющий адвокат большая редкость, обычно юристы и алкоголь сочетаются примерно как вампиры и кровь. Редкие экземпляры допиваются до ручки, у кого мозгов побольше слишком дорожат своим местом в своей реальности. Наркоманы же законченные интроверты восприятия. Наблюдая за зависимостью супруга, она понимала, что окружающий мир для таких как он всего лишь фон внутренним переживаниям. Существование от дозы до дозы на качелях буйноцветного эгоизма. Она понимала их, живя от противного. Всякий раз, пока химическое счастье продиралось по чьей-то крови, доктрина ее бытия менялась. От "не мир для меня" до "я для мира", но стопорилась на "я в миру". Сознание, запертое в тесную клетку костей и мяса, ширилось. Не от дозы, от покоя, от предвкушения, от сущности которая замирала за бледностью плотно сомкнутых губ, от близости тех, на кого устраивает засаду. Природой хищницы - жажда обладания. И она никогда не отнекивалась от своей сути. С годами так все меньше желала ее маскировать.
- Французские. Любимые сигареты Пабло Пикассо и Альберта Камю. - И густой, терпкий запах любимых сигарет деятелей искусства, с мягким оттенком чего-то от кедра, пробирается внутрь нее, занимая уставшие клетки сладкой негой легального наркотика. Она стряхивает пепел во мглу, чуть ежится плечами от налетевшего ветра, растрепавшего мокрые волосы и делает свой ход – такой же легкий, но беспроигрышный. - Я никогда не участвовала в бракоразводном процессе.
Вопрос, затаившийся праздным любопытством еще там, в больничной палате, когда Джеймс показал ей пустую руку - разведен или тоже вдовец? Шансы были пополам. Едва ли Рихтер был закоренелым холостяком, ни разу в жизни не окольцованным, а значит одно из двух. Медленно затягиваясь и выпуская дым навстречу городу, случайно приютившему их, Стелла переступила на месте замерзающими ногами и развернулась лицом к собеседнику, устраивая поясницу на жесткости подоконника.
- И все-таки это неудобно. Давайте поменяем правила? Разве Вы не хотите задавать вопросы напрямую, но с возможностью уходить от ответа? – Чуть прищуриваясь от крепкого дыма, она почесала кончик носа и опустила вниз руку. - Кажется, такая игра тоже есть. - Едва подсвеченная темнота, заблудившееся эхо огоньков, плеск воды о карниз - все это снимало с нее маски, скальпировало, свежевало до самых костей, расплетая как пряжу хитро вывязанные нервы, узлы мышечных волокон, разбирало по суставам, по жилкам, до пористой кальцинированной материи и ее, ее тоже снимало, оставляя обнаженную энергию сути, одновременно всемогущую и бесконечно уязвимую. Надежно спрятанную под чужой спортивной кофтой, заботливо и как-то весьма хозяйски предложенную. Хмельное тепло еще не било в голову, а приятно окутывало от гортани в желудок, изнутри запуская мягкую негу, что притупляла дискомфорт от отсутствия освещения.
- Есть ли в наших играх победитель и побежденный, капитан Рихтер? – Спокойно спросила она, прикончив сигарету и выбросив окурок прочь, лениво проследив, как кувыркался он по воздуху вниз, и закрыла окно. Вопрос прозвучал весьма обобщенно в контексте всех игр и взаимоотношений. - Кто здесь выигрывает? – Женщина неспеша вернулась обратно в кресло и устроилась в нем. - Тот, кто выболтает меньше всех секретов? Или кто не унизит своего достоинства в глазах другого?

Отредактировано Stella Weinberg (2017-08-30 04:00:15)

+1

13

Молчание Стеллы Джеймс не оставил без внимания – наоборот, сильнее напрягся, прямо как фехтовальщик, чей оппонент постоянно пятился назад, не отвечая на выпады ничем, кроме полного отступления. Пассивная тактика, ведущая соперника за нос. Мисс Вайнберг, умелый владелец словесной рапиры и бывалый солдат в их личных баталиях, от которой содрогались моральные принципы и трещали под гнётом взаимных ремарок, будто разорвала некий привычный круг. Он говорит – она отвечает; его выпад – её выпад. Так было всегда, и потому в бурлящих звуках ночи ответная тишина звучала ещё страшнее, чем её обыденные меткие удары, распределенные по самым болезненным участкам. Она что-то недоговаривала, перебивая расслабляющий эффект алкоголя – опьяняющее чувство, прокравшееся с током крови к подсознанию, как будто хлынуло в обратную сторону, приводя в боевую готовность настороженность и бдительность. Эта секундная перемена в лице, этот блеск на лазурной поверхности её глаз – ему показалось или нет? Какую тень отбрасывает тема долгов на лицо мисс Вайнберг? Чего он ещё не знает о своей сопернице на кровавом поприще правосудия?..
Джеймс немного поёжился от хлынувшего в комнату холодного ночного воздуха – одновременно освежающего лёгкость, оставленную виски, и вместе с тем пробирающего насквозь. Сырую погоду капитан не любил – как и всякий человек, который имел несчастье хоть раз в жизни сломать кость, получить перо под ребро или же схватить пару свинцовых пуль – в случае Джеймса и не одну. От дождя старые раны мучительно разбухали, начинали скрипеть, царапать и скручивать мышцы или суставы, будто пропуская их через режущий  станок. Рихтер незаметно потёр локтем под правым ребром, где как раз вспыхивал новый очаг ноющей и докучающей боли, мысленно благодаря ночь и грозу в частности за черное непроглядное покрывало перед глазами – его копошение вряд ли попадёт в поле внимания мисс Вайнберг.
- Алкоголем… и, верно, табаком, - кивок в сторону дыма, плетущего паутинный выход от кончика сигареты к потолку; за черной пеленой тьмы было не разглядеть, как он растворялся, касаясь языками пожухлой краски. Было что-то неприлично эстетичное в этом ритуале – и Стелла казалась не самой собой, а кем-то чужим, неизвестным. Будто сошла с несуществующего холста неизвестного художника, поленившегося добавить в картину несколько ярких цветов – только женщина, распахнутое окно, красный огонёк на кончике сигареты и запах грозы.
- Такими темпами виски выпью я один, - ухмыльнулся Джеймс, натянув самый уголок рта. Своим предыдущим предположением он ничего не выцеливал, только хотел снизить градус накала, но мисс Вайнберг непроизвольно подкинула ему новое направление для размышлений. Капитан мысленно вообразил себе молодую Стеллу Вайнберг, корпевшую над толстыми учебниками и различными кодексами. Неопытная студентка, только окончившая школу – была ли она тем человеком, что он знал сейчас, уже в тот период? Этот стальной стержень, что берег её волю и совесть от надломов – когда появился он?
А мисс Вайнберг продолжала медленно, но верно топить его в бутылке – её вопросы были как будто из составленного заранее списка. Джеймс, оставив без комментариев её очередной удачный пассаж, о котором совершенно точно распространяться не думал, подлил в разогретое нутро ещё больше обжигающего виски. То ли Стелла играла слишком хорошо, то ли слишком грязно – ещё несколько таких раундов, и капитан будет единственным, кого не пустят на борт самолёта из-за «неподобающего вида». Одной бутылкой его не сморить, в свои худшие годы жизни он пробовал куда более гремучие смеси из пива, водки, коньяка и рома, но сотрудникам аэропорта достаточно тонкого намёка на запах перегара, чтобы принять роковое для пассажира решение.
- А Вам так хочется увиливать от ответа? Но пожалуйста, я уже устал пить в одиночестве, это всё равно что… - он осёкся, не рискуя продолжить обыденную солдафонскую мудрость, уж слишком грубо она звучала. – Гм… Впрочем, не важно. Возражений не имею, всё равно заняться нечем, так что пусть будет по-Вашему, - «Вам ведь нравится, когда играют по Вашим правилам, верно?»
Джеймс сел в кровати, поставил вновь опустошенный стакан на прикроватную тумбу. Какой там у них счёт? Три – один? Условные цифры, за которыми прячется обманчивая пустота. Капитан рывком встал на здоровую ногу, одновременно опираясь рукой о стену, и аккуратно, медленно заковылял в коридор, освещая себе путь телефоном.
- Вы спрашиваете меня, будто я знаю ответ, - ответа у него не было – ни прямого, что раскрывал бы суть их неприязненных отношений, обагренных кровью задетой гордости, ни того, что удовлетворял бы мисс Вайнберг. Их игра, что тянулась уже не один год, провоцировала запал с обеих сторон – это что-то на грани безумного азарта картежника. Но зачем им обоим это соперничество, этот неразрешимый спор, он не знал. Джеймс не Кассирер, а Стелла не Хайдеггер, но каждый из них верен своим принципам, и за свою точку зрения готов бороться до победного конца.  – А я не знаю, - честно признался он; небрежно пожал плечами, снимая с себя ответственность и какие-либо обязательства. – У каждого своя правда. Кажется, я не в первый раз говорю: не ищите везде подвоха, мисс Вайнберг… А что касается сегодня – насколько я знаю, эту игру студенты придумали для того, чтобы узнать друг друга получше, а заодно набраться как следует. Всё в рамках канона: Вы уже, кажется, нашли подтверждение своим теориям, ну а я немного выпил. Считайте, что Вы в выигрыше. И раз уж мы с этим покончили, может, всё-таки выпьете  лишний бокал? Виски, в конце-то концов, Ваш... Теперь, покуда Вы там придумываете новые правила или ещё что, извините на минуту, - и скрылся в ванной комнатушке, до которой неспешно доковылял, цепляясь рукой за вспомогательные предметы интерьера.
Оставшись наедине с белым светом фонарика, ярко отсвечивающего в покрытом разводами зеркале, Джеймс позволил себе минуту слабости, вцепившись пальцами в края раковины. Чёртова погода! Нет, не разваливался он, но это сверло, что заработало в заживающих костных тканях, выпиливало из него всю мочь. Напиться бы до забытья и провалиться в сон, где он не будет утруждать себя мыслями о чём-то ещё – но для этого нужна ещё бутылка виски, как минимум. Плеснув в лицо охлаждающей воды, Рихтер потёр рукой шею, разгоняя алкогольный жар ледяным прикосновением пальцев. В мутной глади зеркала он выглядывал вопрос, который задаст мисс Вайнберг в её новой игре. Рассчитывать на искренность уже будет глупо, но, быть может, она всё-таки ответит откровенностью на откровенность.
- Прежде, чем это начнётся, - заговорил он из глубины коридора, вприпрыжку пробираясь обратно в спальню, - прежде, чем Вы изложите мне суть, позвольте вопрос. Вне игры, - подчеркнул он, указывая на желание получить ответ без излишних увиливаний. – Юриспруденция – довольно широкая область. Множество вопросов, которые требуют решения: от налоговой системы до разбирательств касательно интеллектуального права. Да те же бракоразводные процессы,  - Джеймс бесцеремонно подвинул ридикюль, который некогда ранее выпихнул его сумку, и сел на край кресла, вытянув загипсованную ногу на кровать. – Но Вы выбрали защищать преступников. Только не говорите, что дело в наживе – в тех же государственных делах получают едва ли не больше от коррумпированных политиков. Так почему? Ну же, мисс Вайнберг, - он склонил голову набок, вырезая  на фоне ночного полотна её скульптуру, старательно игнорируя обнаженные ноги. – Честность за честность.

Отредактировано James Richter (2017-08-31 09:05:18)

+1

14

- Может быть и мне. – Протянула Стелла, потирая между собой замерзшие ладони. - А может увиливать от ответа захочется Вам, как знать. – Роняет она слова как крупинки, легко и будто случайно. - Все верно. Возможно, правильного ответа здесь не существует. А Вы чувствуете, что узнаете меня получше? Или виски в Вас больше, чем новых фактов обо мне? – Она почти шутила. Она почти улыбалась. Это он отважно фехтовал с ней, пытаясь найти схватку, где одна из двух присутствующих в комнате хищников и сама не могла определиться хочет ли она в очередной раз тяжелых боевых действий или устала и смысла не видит. Вот и выходило, что он нападал, а она отходила по шажку, то ли покорно отступая к своим рубежам, то ли тактически выманивая его с каждым выпадом прямиком к обрыву. Эта натура то выпускала когти и скалила клыки, то тянулась вальяжной грацией в тени, лениво любовалась с затаенным и нежным азартом старой сытой хищницы за милыми ухватками игривого соплеменника. Но все равно знала, что слишком далеко игра не зайдет, уповая на собственную способность иной раз держать в руках собственную агрессивную природу и спускать мелкие провокации. И потому смотрела на мужчину почти ласково, пробуя на прочность едва-едва, из неизбывного женского интереса выносливости и грузоподъемности терпения. А была бы на стакан пьянее, так еще и пожалела бы в самой далекой глубине своей души этого варвара, не лишенного своеобразного, очаровательного благородства, соизмеримо, нередко посредством оглобли и доброго слова, наделенного им в разные периоды их общения, что угораздило его оказаться с ней на одной территории и переживать духовные страдания, вызванные даже одним только видом ее ног.
Могла бы с лютой долью самоиронии посочувствовать прямо сейчас, когда он соскреб себя с постели и направился в ванную комнату, но не усугубляла свою сучью породу, вытянула вперед обе руки и потянулась, смакуя приятное натяжение мышц.
- С Вами все в порядке? – Женщина подалась вперед и выглянула с кресла, приспособившимися к темноте очами разглядывая с места не нужна ли помощь. – Вам плохо или тема развода столь болезненна? – «Не лейте слезы, капитан, Ваши слезы Вам еще пригодятся, когда нечего станет пить». - Кажется, генераторы тут никто запускать не собираются… - Пробормотала уже тише. Разморенная охотница, статуя с холодными очами, с ямочками на щечках, двумя пальчиками подцепила стакан с виски, но не торопилась его выпивать. Болтнув янтарным в бокале, она с интересом прислушалась к его вопросу. И вопрос ей понравился. Он выдавал его искреннее человеческое любопытство. Он был подкупающе искренен. Без желания раздразнить ее, без намерения выпытать служебные тайны, без попытки подколоть. Такая же простая человеческая любознательность, с которой она интересовалась о его неудавшейся личной жизни. И поэтому Стелла с легкостью отозвалась его призыву к честности.
- Если Вы ждете от меня глубокой философии, боюсь Вас разочаровать. Причины выбора были бесхитростными. Тогда я была молода, красива, амбициозна и мне было неинтересно становиться корпоративным «белым воротничком». Никакой драмы, никакой истории, сугубо вопрос личного вкуса. Мне было бы скучным сидеть в уютной тиши кабинета и давать грамотные советы клиенту, готовому выложить несколько сотен долларов за часовой разговор, а остальное время отдавать обсуждению профессиональных сплетен, конференциям да обедам с банкирами и руководством страховых компаний. Юная натура требовала нечто особенное. У меня был высший балл по уголовному праву и теории аргументации, а у моего покойного супруга имелись связи для старта в этой области. - В то время ее волосы утопали в насыщенном рыжем, остроконечные короткие пряди то и дело падали на глаза. Лепестки белых цветов и неспокойный ветер. Ее щека теплая от калифорнийского солнца. На столе лестница из заточенных карандашей. Она по привычке ходит босиком, руки пахнут горько-сладким виноградом, а радужку глаза то и дело прорезает грань неба. Тогда ее плечи еще были усыпаны подростковыми веснушками, словно золотой пыльцой, их видно каждый раз, когда по вечерам она засыпала над книгами, что проповедовали строгую науку закона и порядка, смысл которой запоминаешь каждый день, как оправдание своего будущего и кругов под глазами от недосыпания. В ее комнате только коробки и подобранный с улицы кот, что теплее любых не парных-парных носков. Это ее первые дни учебы, самоопределения, мыслей и терзаний грядущим. Позади остался милый сердцу Галт, мать, смерть отца и детство, а впереди так много времени, когда она станет занудой номер один, странной девочкой с книжками и постоянно расширяющимся кругозором знаний, той, кто покорит сердце первого красавчика на курсе и станет формироваться как будущий адвокат. - Мы оба были карьеристами. Как единый механизм. – Поговорка «муж и жена – одна сатана» была справедливой до поры до времени. Защита прав осуждённого на стадии исполнительного производства открылась позднее. - Мы работали в разных фирмах, но по одному направлению. Ко мне обращались несчастные матери, чьи дети совершали ошибки, я консультировала жертв, превышавших самооборону, глупых наркоманов, попавшихся на первой дозе. Я была хорошей женой и трудолюбивым юристом. – И она это говорит таким тоном, каким может говорить только тот человек, кому поистине не в чем себя укорить. - Я помогала людям и продолжаю помогать им сейчас. Но тогда еще я не знала, что чем успешнее я стану, тем отчетливее во мне будут видеть беспринципную стерву, у которой хватает наглости защищать права детоубийц и им подобных. Но людям проще жить, развешивая всюду ярлыки, это неизбежно, правда? – И смеётся лукавыми своими глазами, впиваясь проницательно для равновесия в червоточины зрачков напротив.
Про морально-этические нормы капитана Рихтера она прекрасно знала. Даже хуже, она могла его понять. Но за ее жизнь в ценностях превалировали две крайности: "хочу - не хочу", и посередине болталось "хочу, но не прямо сейчас". В суете будних дней ей и дела не было до тонкостей чужой душевной организации, мечущейся между рамками "правильного и не правильного". Это-то и читалось в мраморной бледности кожи, в мелких возрастных морщинках, в самом изгибе тонких губ, в сбитой сухости мускулов, в глазах, которые как не правильный кусок пазла переворачивали всю картинку, которые стоило прятать под очками.
- Надеюсь, я удовлетворила Ваше любопытство. – Вайнберг приподняла бокал с виски в знак того, что станет солидарна с ним в этом задушевном пьянстве. - Ваше здоровье, капитан Рихтер. - Глоток долгий и вкусный, спасительный, как-то нивелирующий ее внезапную чистосердечную исповедь. Выпивка была легкомысленно тяжелой. Чуть-чуть опаляла, чуть-чуть холодила, и обещала при нынешней легкости сознания и махинаторской трезвости конечностей ужасающее похмелье. Стелла была к нему готова. По крайней мере, ей так казалось, как кажется всегда веселым и хмельным вечером, что утро будущего дня ты как-нибудь переживешь. И не такое же переживали в самом недавнем прошлом, вон, отбивались от преступников, пиджаки сжигали и уголовников нацистского склада били ножкой по яйцам прилюдно едва ли не взахлеб.
- Продолжим? – Она оттолкнулась коленями от сиденья, рукой от спинки, поднялась с кресла на ноги, в полный рост. Подошла к оставленной без внимания бутылке и обхватила ее за горлышко. - Как же называлась та игрушка… - Разгладила складки его олимпийки, выпростала забившиеся за ворот пряди, покачала головой. - «Правда или действие», кажется. Что рискнете выбрать? – И наполнила его стакан виски, без издевок наполовину.

+1

15

- Определенно, пил я больше, чем получал ответы, - погасив фонарик на телефоне, Джеймс ловко перебросил его во вторую руку, покрутил между пальцами и небрежно бросил на смятую подушку. Капитан позволил себе дьявольскую ухмылку, утратившую свою ироничную натуру в чернильном мраке – если мисс Вайнберг что и увидела, то только лёгкое движение плеч. Из них двоих он больше пил и больше говорил, и победоносное знамя женщины-юриста развевалось на ещё не обросшем бороздами от тяжелых снарядов поле. Незатейливая игра, взявшая стремительный разгон на старте, по-прежнему балансировала над пропастью взаимной ненависти, которая обязательно проглотит их. Не прозвучало ещё обвинительных речей, не были сделаны контрольные выстрелы – мисс Вайберг с ним балуется, играя в кошки-мышки, ведь иначе эти тычки не назовёшь. Дразнит, провоцируя на ответные выпады, а сама делает pas en arriere*, выманивая его для нового удара. Аккуратная, осторожная дуэль двух непримиримых соперников, которая всё ещё висит на стадии самой прелюдии, а до кульминации им предстоит долгая и ожесточенная борьба. Впрочем, вероятно, до неё может и не дойти – случайные и неожиданные обстоятельства в виде тесной комнатушки, раздражающей темноты и абсурдного салютования друг другу стаканами с огненным виски работали не на их привычную моторику поведения, а вопреки ей, заставляя обмениваться не только ухмылками, но и более личными историями.
- А я похож на кого-то, кому требуется срочная помощь? – зеркальное отражение её же слов, кои он услышал в начале, проявив излишнее благородство поинтересоваться самочувствием мисс Вайнберг. Нет, не хитрил, не увиливал, но отводил внимание от того, что могло вызвать если не новые вопросы, то новые ухмылки или едкие слова. Эта притворная забота, в которой он слышал только издевательские нотки, провоцировала Джеймса на внутренний хохот. И  ежели было в вопросе Стеллы что-то искреннее, человеческое, он его в упор не видел. В апреле он хорошо запомнил, что принимать помощь от мисс Вайнберг – всё равно что заключать сделку на перекрестке с рогатым. Банальный обмен услугами вместо альтруистического акта.
Со скучающим видом Джеймс устроил левую руку на измятом и ободранном подлокотнике, подперев костяшками пальцев скулу.
- Мисс Вайнберг, если Вам так хочется поговорить о разводах, я к Вашим услугам, - что только виски с людьми не делает; например, насыпает сверху над благоразумием горочку наглости и дерзости. – Только не представляю, что я могу о них поведать, ведь с юридической точки зрения Вы должны понимать в этом больше меня, -  а об остальном ей знать было не обязательно. Что она хотела услышать от него помимо того, что уже узнала? – Но только после Вас.
Завеса, что мисс Вайнберг пред ним приоткрыла, в действительности не давала глубоких объяснений, не формировала перед глазами образ девушки, чей мир перевернулся с ног на голову из-за рокового события в жизни. На минуту перед глазами из обломков истории вырисовался образ студентки, охочей до новых устремлений и непростых вызовов. Но ту женщину, которую он знал, с которой регулярно ввязывался в горячее противоборство двух разных представлений о мире, никак не мог расщепиться на черное и белое. Он знал мисс Вайнберг только с одной её стороны, и никогда не был свидетелем проявления второй, ежели не считать тот апрельский жест – впрочем, и тогда она после оставила ему черную метку в память о задолженности, смахнув крупицы благородия в мусорный бак. Напротив него была женщина, спрятанная под толстым слоем холодной стали, и есть ли там пространство для чувств и человеческих эмоций – он не имел понятия.
Последняя ремарка после проявленных чудес открытости – это определенно камень в его сад; вернее будет сказать, даже булыжник, смявший газон на пару дюймов. Джеймса не могло это не позабавить – ведь Стелла тоже была о него далеко не лестного мнения. Она для него – виртуозный адвокат, отстаивающий интересы маньяков и убийц, и другой уже навряд ли будет. Он для неё – упрямый коп со своим глупым кодексом, выбивающий беззаконие беззаконием. Заглянуть дальше закрепленного представления друг о друге вряд ли уже удастся, если только однажды не случится что-нибудь, что заставит обоих сорвать клишированную пелену перед глазами.
- Между прочим, заметьте, что я Вас стервой не называл, - хотя и без лукавого тона понятно, что мнение капитана не слишком далеко ушло от образа мегеры, что раскусывала жюри в зале суда по одному щелчку пальцев. Обвинение в предвзятости, однако, Джеймса забавляло – вернее сказать, форма, в коей оно было высказано. – Человек сам зарабатывает себе репутацию, если только он не политик. Не пытайтесь надавить на жалость, Вы же занимаетесь не только теми несчастными, кому не посчастливилось попасть в мясорубку правовой системы. Половина Вашей клиентуры, если не больше – те, кто заслужил оказаться за решеткой.
Запах табака щипал обоняние, щекотал глотку. Джеймс не был заядлым курильщиком; для него никотин скорее был успокоительным средством в те дни, когда на рабочем столе вырастали раздражающие глаз горы бумаг. Но приторный дым французских сигарет скорее бальзамировал, чем раздражал, перебивая прочие запахи в комнате – по крайне мере, он больше не чувствовал этот явственный душок старой мебели и временной затхлости.
- Благодарю, - пододвинув вновь наполненный стакан к себе поближе, он покрутил его на лакированной поверхности тумбы. – «Правда или действие»… - ещё одна опасная игра, которая порой заводит людей в такие глубокие дебри, что после никому лучше не рассказывать. Он знал  её слишком хорошо – вероятно, практически все игры с бутылкой он испытал на собственной печени именно в годы военной академии и службы. С тенью улыбки вспоминая блеклые фрагменты прошлого, когда ему выпадали глупые, абсурдные задания вроде проорать «так точно, кретин» вместо «да, сэр» взводному или стащить сухой паёк с полевой кухни, Джеймс уточнил: - напомните, что там за штрафы в случае отказа. - Постучав костяшками по гипсу, капитан позволил себе очередную сдавленную ухмылку, - как видите, с действием у меня возникнут определенные проблемы. Впрочем, может, я ещё слишком трезв… Давайте начнём с правды. Что Вы хотите знать, мисс Вайнберг?

*шаг назад (фр.), фехтовальный термин

Отредактировано James Richter (2017-09-03 23:26:55)

+1

16

- Вы быстро учитесь.
Она прячет ироничную улыбку в полуночных тенях, но та выдается с тоном голоса. Ей в самом деле забавно слышать как он дублирует ее же фразы, отзеркаливает на нее, словно идет в атаку с ее собственными маневрами. Иногда Стелла украдкой слышит свои фразочки и манеры в своих подчиненных, тех счастливцев и проклятых, кому довелось работать под ее началом бок о бок, ее юристы высшей категории, рота суровых безупречных офицеров, кто выстоял и выжил ее обучение, кто нахлебался опыта под ее началом, перемолотые в безжалостном инкубаторе «Weinberg Lawyer Group» и собранные воедино, - иногда она видит в них себя, как иные добрые матери разглядывают свои черты в своих детях, и это ей нравится, приятно ласкает самолюбие, извращенно дробится нереализованный материнский инстинкт. Слышать свои реплики из уст оппонента не то же удовольствие, но оказывается премного забавно. Как будто это могло бы ее пронять. Свои маневры тем и хороши, что уж кому как ни ей знать для них ответку.
- А зачем мне спрашивать о юридических нюансах развода у Вас? В этом нет никакого смысла. Мне было бы интересно о психологических, но даже для этого... мне эта процедура уже не грозит. - Вкрадчивые интонации Вайнберг выдавали в ней еще не успевшее остыть увлечение собеседником. - Ответьте только чтоб закрыть эту тему - гложет ли до сих пор чувство вины за развод или уже отболело? – Говорят, брак сродни операции, когда двоих людей сшивают вместе, а развод - это ампутация, и на залечивание требуется немало времени. Чем дольше ты был женат, тем сложнее проходит ампутация, тем тяжелее выздороветь. Ей в свое время для этого не хватило мужества. Разведись она, возможно, все сложилось бы иначе. Быть может, и жизнь Джеймса Рихтера была совсем другой? Лучше ли? Хуже? Она не знала, как это бывает, она знала лишь как рвутся узы навсегда. Одни, тонкие, — сразу и незаметно, как паутина. Другие лопаются звонко, как гитарная струна. Самые прочные исподволь точит время. Они истираются, подобно пеньковой веревке, и, наконец, не выдерживают, и тогда можно почувствовать, как сердце обрывается в бездонный колодец. Однажды крепко перехватит в подвздошье и все. Остается только ухнуть в бездну.
- Ну ещё бы Вы рискнули меня так открыто назвать. – Ехидно. Бесовские искры в светлых глазах затаились под темной тенью густых ресниц. - Чтобы мы не думали друг о друге, законов вежливости ещё никто не отменял. Просто это иногда читается на Вашем лице. - Пригубила бокал янтарного, почти черного в сумраке, бархатного виски и утопила в нем нежную, невинную улыбку. Вся картина происходящего в номере почти статична. Здесь ровным счетом не происходит ничего. Две фигуры в камерной темноте тихо выпивают за разговорами, но разговоры – вот что важно, вот где происходят вихри бурь, кровопролития, драмы, комедии и трагедии, приправленными яркими эмоциями. Стелла понимает, что ей совсем без интереса его профессиональные тайны, они обесцениваются для нее в пользу его личного. Забраться ему под шкуру, проверить насколько крепка она, снимать слой за слоем, добраться до изнанки, до самой сердцевины, заглянуть в душеньку не капитана, но человека – вот что для нее любопытно. И потому, нащупав украдкой тонкую ниточку к чему-то личному-уязвимому, она пользуется этим, выманивает, тянет на себя, оправдывая свое изысканное вероломство правилами их игр. 
- Вы жестоки, капитан. И мне искренне жаль Вас за Вашу жестокость. – Она в каком-то грациозном, даже немного манерном жесте подняла руку, выставляя ее ладонью к нему, отгораживаясь от возможных возражений. - Знаю-знаю, Вам совсем нужна не моя жалость, не чья либо ещё. Такие как мы с Вами ее обычно ненавидят. – Она чуть склонила голову набок, разглядывая его силуэт. - Вы не даёте людям право на ошибку, Вы знаете об этом? На искупление. Вам чуждо милосердие и сострадание к ближнему? Только не называйте его слепым. Даже церковь прощает кающихся грешников, а Вы не можете разглядеть человеческое в заключённых. И сдаётся мне, это в Вас совсем не от хорошей жизни. - И вся эта диагностика с воистину самаритянской сдержанностью, лишь под бархатом ресниц превосходная ирония. Стелла потянулась к ридикюлю, который недавно был отставлен в борьбе за территорию. Подцепила его, запустила в нутро руку и наощупь нашла расческу. Поначалу руками растрепав белокурые влажные пряди, она принялась их расчесывать, парой капель случайно брызнув в сторону Джеймса, когда зубчики расчески, проходились по всей длине, до игриво закрученных кончиков. Его желание правды развязало ей руки. Он словно вручил ей большой подарок в глянцевой обложке, перевязанный широкой лентой. Желанный, дорогой, весомый. Не интересны ей были все эти шутейные забавы и бестолковые попытки заставить визави глупо прыгать на одной ножке или кукарекать сидя под столом. Они уже взрослые и играть ей хотелось по-взрослому, а потому проникновенно лезть ему поглубже в душу, выуживая личных демонов, было куда слаще и искусительнее. Для этого и нужна была правда, как крючья, которыми замахиваясь в теплое капитанское мясо, хорошо было тянуть его за нее как кота за усы. 
Выжидательно отхлебнула еще чуть карего односолодового, прокатывая его вкус на языке как и формулировку грядущего вопроса с самым независимым видом не сводя глаз с Джеймса. Примерно такое же пресыщенное выражение рисуется на кошачьей морде на подступах к вольно оставленной рыбе. Это за жизнь научилась, что всякое бывает: сейчас не съешь, потом не предложат. А, вообще, чудный хапучий, хищный рефлекс не упустить своего всегда пригождался, хоть в работе, хоть в тонких психологических игрищах.
- Знаете, я долгое время думала, что Вы просто меня ненавидите, а потом, узнав поближе, поняла, что тут дело в принципах. Для Вас справедливость должна восторжествовать, вот и все. Вы точно знаете, каким должен быть мир, и какими должны быть люди – так же, как знаете, что каждый поступок должен нести за собой определенные последствия. Каждое преступление должно быть наказуемо, верно? - тон ее обманчиво увещевательный походил на кобру, дремлющую над своим кувшином под монотонную песнь дудки. - Но вот что на счет чувств? Дружба, любовь, преданность и благодарность? Принципы дороже любых проявлений человеческих чувств? Вы бы вернули Вашего близкого, убив еще одного неповинного ни в чем человека, к примеру? – И не побрезговала походя вот так надавить носочком на больную мозоль, открытую совсем недавно. Секундное ожидание, когда в нахлынувшей тишине слышно, как шорохом по сонной артерии отзвук, когда гребень проходится по лунным прядям, напоминающий, как повело на бросок кобру. Даже сквозь отпущенную ночью сумеречную вуаль взгляд этот светился сытым довольством и откровенной, обескураживающей требовательностью, произраставшей из глубокой уверенности в получении желаемого. Сузила глаза и со всей возможной учтивостью добавила, покусывая губы, подавив усмешку:
- Таковы правила игры, которые Вы приняли. Отвечайте. Ваши принципы дороже для Вас, чем всё на свете?

+1

17

Было в этой неформальной обстановке что-то странное, даже где-то дикое: по сути, эта беседа протекала в привычном русле, разве что оттенки были иными. Вместо привычных высоких стен в зале суда – потрескавшаяся и выцветшая краска на потолке, вместо строгих и деловых костюмов – обыденное тряпье, вместо профессиональной полемики – не менее острый и опасный диалог на более личные темы. Ложно-мнимая обстановка естественной беседы за пределами работы. Один шаг не в ту сторону – и риск провалиться в глазах старого врага, подкормив его самолюбие. Единственное, что вовсе не мешало Джеймсу продолжать участие в этой игре, где-то поддаваясь откровенности – это уверенность в том, что всё сказанное в этих стенах останется между ними. Их отношения завязаны на личном конфликте, и делиться с кем-нибудь возможностью урвать лишнего куска в их борьбе – нонсенс.
- Отболело, - закрыл он тему сухим ответом, не дрогнув ни единым мускулом. Она спросила – он ответил, а разглагольствовать дальше никто не вынуждал. Впрочем, он ведь и не солгал – самый трудный и болезненный период после развода остался далеко позади. Те дни неиссякаемой агрессии и ежедневных загулов теперь казались чем-то чужим в его прошлом; пройденный урок, оставивший свой след на жизненном полотне.
Через звуки грозы Джеймс четко улавливал тиканье отцовских наручных часов возле самого уха. Ему понадобилось прилично времени, чтобы выбраться из той ямы, что он выкопал собственными руками. А ведь это – всего лишь развод. Да, болезненно, да, требует от человека определенных усилий, чтобы не сорваться, да, оставляет отпечаток на всех членах семьи. Но развод – это аллегорическая интерпретация смерти семьи; его бывшая и оба отпрыска живы и здоровы. А мисс Вайнберг, в отличие от Джеймса, лишилась мужа буквально. Сколько времени требуется человеку, чтобы пережить смерть супруга? Быть может, возьми верх в нём сволочная натура, он бы позволил себе озвучить некорректный вопрос, но у всего должны быть своим рамки. И мисс Вайнберг, с какой бы неприязнью он к ней ни относился и с какой бы рьяностью от жалости она ни отмахивалась, оставалась вдовой. Человеком, пережившим утрату – тема, на которую Джеймс не смел ни шутить, ни издеваться; ибо сам некогда распробовал её.
- Ну, ежели читается, с Вас не убудет, - безразлично пожал плечом и приложил стакан к губам, позволив себе пару глотков. Когда виски вновь мягко ударил в затылок, Джеймсу вдруг стало интересно, а сколько стаканов требуется, чтобы споить мисс Вайнберг. Или бутылок?..
- Милосердие – понятие относительное, - не поскупившись на очередной вздох, словно ему задали вопрос, на который существует очевидный ответ, он сделал ещё глоток, оставив на дне самую малость, и выпрямился. – Мисс Вайнберг, Вы любили в школе историю? – он начал издалека, поддавшись философскому искушению, спровоцированному обжигающим алкоголем. Чуть приподнялся на локтях, передвигая больную ногу поближе. – Мне вот нравилась, хотя историк из меня и не вышел. Быть может, помните из курса общей истории, что из себя представляла Римско-католическая церковь до получения Гизлиери папского сана? С Вашего позволения,  я напомню. Была такая бумажка, называлась индульгенцией. Отпущение всех грехов за звонкую монету, ну Вы знаете… Пошёл человек, заколол другого человека, вернулся в храм, положил денежку – получил индульгенцию. Всё, больше не грешник. И так по кругу, - Джеймс прищурился, шумно втянул запах табака. Если вдуматься, не так далеко ушла современная система от этих самых заветных бумажек, разве что выросли сроки: просидел человек за преступление года два, вел себя паинькой – и вуаля, вот тебе свобода, иди грешить дальше. Тогда для людей работала уверенность в том, что за любые грехи можно откупиться, а сейчас работает отсутствие страха перед законодательной системой, ведь в ней так много лазеек и дыр, что сквозит со всех сторон. – Так что отпущение грехов церковными лицами – весьма сомнительный аргумент. Но к чему я это? Ах, да, сострадание к ближнему. Видите ли, я больше склонен сострадать отчаявшемуся отцу, у которого сын попал под перекрестный огонь уличных банд, несчастной женщине, на чью честь посягали без ее согласия, или же брату, ослепленному местью из-за гибели сестры. Для людей, которые неоднократно совершают преступления из природной жестокости или желания что-либо кому-то доказать, у меня остается только презрение, - и потянулся за заметно опустевшей бутылкой, чтобы вновь наполнить мутный стакан практически до краёв. Чёрт возьми, а хорошо пошёл виски!.. – Нет, мисс Вайнберг, я не законченный садист, ежели Вы обо мне такого мнения, и во вторые шансы верю. Но заслуживает его далеко не каждый.
Он не сводил с неё глаз, будто держал на мушке её темный силуэт. Стелла нещадно ковырялась в его внутренностях, копала до некой истины, и Джеймсу уже стало любопытно, что же именно кроется за этим интересом: стремление дорисовать его несуразный портрет новыми мрачными штрихами или же дело в банальном желании спровоцировать его, заставить скрипеть зубами от задаваемых вопросов?
- Дело не только в принципах. Каждый человек должен нести ответственность за свои поступки, Вы не согласны? – спросил он тихо, осторожно, любезно предоставляя несколько молчаливых секунд на обдумывание, а сам воспользовался моментом, чтобы стряхнуть с плеч наседающую тень прошлого. Мисс Вайнберг стреляла метко, в самое яблочко – поди пойми, это было намеренно или же так просто совпало. Как бы сильно Джеймс ни хотел, чтобы с той треклятой войны вернулся не только он, но и его брат, о размене одной невинной жизни на другую было тошно даже думать. И хотя он знал ответ, знал, что ему не покривить душой, легче не становилось. – Такой размен не по мне, - констатировал он, опрокинув в себя целый стакан, на этот раз уже совсем не переживая об эстетике и питейной культуре. Правильного ответа здесь не было, но хуже было ощущать послевкусие – что-то горькое в сознании подсказывало ему, что он был честным наполовину. По милости судьбы он не сталкивался с подобным выбором в своей жизни, так откуда ему знать правду? Потому, погоняв алкоголь во рту, добавил, по сути, оставив заданный вопрос без однозначного ответа: - но я ничего не исключаю.
Пробирающий холод злобно ковырял старые раны, и Джеймс поднялся на ноги, разгоняя кровь по телу и разминая суставы. Доковылял до подоконника, мысленно матерясь на весь свет, и выглянул в окно, глядя на вереницу уличных фонарей, что злобно улыбались ему тусклым светом. Сидеть в непроглядной тьме несколько утомляло – хоть иди сам ищи генератор в этой затхлой дыре. Сделав ещё один глоток, Рихтер протянул стакан Стелле, в молчаливом жесте предлагая налить новую порцию.
- Есть вещи куда более важные, чем принципы, - такие, как семья, например, но Джеймс промолчал, оставив свою мысль недосказанной. Проницательности мисс Вайнберг вполне хватило бы для того, чтобы додумать продолжение самостоятельно, а если нет – ну, он не слишком многое потеряет. – Но это не значит, что можно плевать на все остальное, - и снова прозрачная, общая формулировка, имеющая четкое оформление только у него в голове. - Выбирайте, мисс Вайнберг: правда или желание? – Джеймс продолжал стоять плечистой тенью подле Стеллы.
На сделанный выбор он отреагировал досадной усмешкой: редко когда кто-нибудь выбирал действие, полагая, что лучше отделаться словами. А зря. Капитану же казалось, что в их игре действие было бы куда менее опасным, чем правда. Почесав подбородок, по которому плакала бритва, Джеймс наконец спросил:
- Чего Вы боитесь? Только давайте без этих простых ответов вроде «я боюсь смерти» или «я боюсь пауков», - он счел важным уточнить, потому что иначе получалась бы игра в одни ворота. Джеймс ожидал услышать развернутый ответ без банальных уловок. Пригубил стакан, отпивая виски, не сводя пристального взгляда с контуров Стеллы. – Каков Ваш самый большой страх, мисс Вайнберг?

Отредактировано James Richter (2017-09-08 12:22:48)

+1

18

Притихнув в казенном кресле, как в уютном гнездышке, выкроенном для себя на эту ночь, Стелла куталась в полумраке, больше не страшась его от принятой дозы высокоградусного лекарства. Дискомфорт от темноты притуплялся с каждым глотком, а глаза привыкли и спокойно различали очертания предметов. Она с интересом слушала рассуждения о милосердии и индульгенции, о его системе прощения и отпущения грехов, пока расческа в ее руках проходилась сверху вниз. Ей, в самом деле, было любопытно – наблюдать за архитектурой мыслей, арками фраз, лепниной слов. Она по-прежнему упрямо хотела заглянуть в этого несносного человека. Распахнуть костюм брутального бородатого борца за справедливость и посмотреть - а что там есть внутри, какие тайны, какие тревоги и мысли, сколько демонов или ангелов живут в душе. И потому, потворствуя своей гнилой натуре, задавала все эти вероломные, наглые вопросы, без угрызений совести. Так озорной хулиган тычет острой палочкой в выброшенную на песчаный берег раковину, и не так уж важно, это научный интерес или беззаботная шалость, ожидая помучить беззащитного моллюска, поглумиться над этим. Но если из раковины его ущипнет острая клешня, озорник подскочит, взвившись на месте, и все равно будет здорово. Странно было признавать, но возможно, мисс Вайнберг даже нравилось, что сколько бы они с мистером Рихтером не встречались лоб в лоб, ему всегда было чем ей ответить. Эта какая-то извращенная игра, правила которой всегда держат в тонусе. Иначе нельзя. Зазеваешься - пропустишь добрый хук от оппонента, но даже в этом случае каждый из них умел с достоинством подняться, раньше чем невидимый рефери произведет отсчет. И снова оба были готовы. И так от встречи к встрече.
- Вы так ловко избегаете конкретного ответа, Вам бы в суде выступать, - безмятежно отозвалась Вайнберг на его размытые формулировки о принципах. Значит, чувства и привязанности все-таки не затмевают для него упрямую жажду справедливости, значит, у этого человека есть что-то теплое изнутри и он не одержим своими безукоризненными принципами. Если эта забава была создана для того, чтобы узнать друг друга получше, она успешно шла к цели. Стелла несколько минут переваривала в уме его ответ. Как бы она не острила, она приняла его и даже могла понять. Всюду есть исключения. Есть уязвимые места, отзвуки в которых иногда перекрывают собой все остальное. Похоже, Джеймс решил начать поиск ее уязвимых мест.
Стелла не долго думала над предоставленным выбором. Жутковато было представить, как после такого вопроса станет изощряться этот мужчина, чтобы вытряхнуть ее из зоны комфорта каким-нибудь глупым пожеланием. Вайнберг посмотрела на стакан с виски, понимая, что сможет быть морально готова к «желанию», разве что опустошив его, когда расхожая в народе фраза «я недостаточно пьян для этого дерьма» поменяется до «я достаточно пьян для любого дерьма». А пока она дождалась от него вопроса, на которой он требовательно просил ее о правде и серьезности.
Стелла поерзала на месте, меланхолично раздумывая над ответом. Ему не хотелось врать. Не потому что так диктовали правила игры, а просто потому что в ответ на кристально-чистую откровенность не хотелось оскорблять его ложью. Это претило, язык не поворачивался, а значит пришлось копнуть внутрь себя, разыскивая там страшную истину.
- Страх - это самое честное чувство. Даже ненависть не всегда бывает столь же искренней и сильной… - Задумчиво начала она, как будто тянула время, набиралась решимости перед признанием. - Я боюсь серьёзных отношений. – Наверное, так начинают люди с проблемами на встречах групповой терапии? - Вы, конечно, считаете меня беспринципным адвокатом, которая жует мышьяк, спит на трупах и умывается желчью, но открою Вам секрет, любая женщина боится, что ей разобьют сердце. – В горле вдруг пересыхает, в горле будто клокочут вороны, исклевав, так голос саднит и колет. - Боится отчаянно, если однажды уже предавали и разбивали так, что казалось, что от него ничего больше не осталось, – вся ее речь наполняется паузами, они настойчиво врываются между короткими фразами, делая прорехи в их разговоре. Это было подобно тому, как вынимать из своего тела острые ржавые шипы, обагренные собственной теплой кровью. Мучительно, но есть в этом и успокоение. - Ничего.
Молчание.
Она впервые за все время проговаривает вслух то, что до этого теми же гладкими подогнанными фразами формировалось в ее уме. Бесчисленное количество секунд, минут, часов. Все то, что перемешивалось, переваривалось, превращалось в слова и выводы, которые были и нужны ей, но и которые приносили боль. Глаза Стеллы сухие и горячие. Она совсем не плачет. После личной трагедии можно даже решить, что она, и без того не слишком склонная поддаваться слезливой эмоциональности, и вовсе утратила способность плакать, мысль об этом даже не ужаснула бы ее. После сколького, что приобрела и теряла, какой смысл в этих приобретениях, этих потерях, в этой соленой влаге из слезных желез. За два года боль в них выцветала и засыхала. Это уже не та Стелла, стоящая в ночи на кухне и плачущая от острой боли, это Стелла с выдержкой и еще хранящая ту же тоску, только отстоянную в себе временем. Она молчит и залпом проглатывает остатки виски на дне, заглушая один привкус горечи другим – обволакивающим и приятным. Жаль, что в жизни и отношениях нельзя делать так же. В таких ситуациях принято думать о возведенных стенах, сожженных мостах и прочих устойчивых выражениях, набивающих оскомину.
- Никогда прежде мне не приходилось с кем-то делиться о таком вслух. Верный знак, что виски уже ударило в голову. – Продолжает она глухо и немного монотонно. Она могла вынести любые проблемы на работе, любую загнанную ситуацию в деле, которое вела, да что там, могла найти в себе силы и дерзость торговаться с сильными криминального мира сего и хитрить с уголовниками, могла выдрессировать себя смело смотреть в ответ на любое оружие, но чувства… Чувства всегда были для нее куда более разрушительным оружием. Слово на букву «Л» вышло роковым. Как у героини мрачной сказки для взрослых ее подвенечное платье должно было быть с самого начала черным и ажурным. Любовь, может быть, и заставляет мир крутиться, но вокруг огромной острой оси, - убеждена была Стелла, - сделанной из боли, унижения и скорби.
- Вам больно? – взгляд опустился вниз на заточенную в гипсе ногу. - Я бы поделилась обезболивающим, но не ручаюсь за его эффект в сочетании с алкоголем. Впрочем, если Вы захотите... – Она перехватила протянутый им бокал и налила ему еще, замечая как бутылка становится все легче и легче. Прямо как в ее голове. Им должно быть остается еще по паре таких порций, но Стелле кажется, что с финальной окружающая реальность макнется в расплывчатые очертания, деформируется в мутном взгляде, и она просто отключится на месте. Может из расчета на это, женщина стала медленно подниматься с кресла интересуясь главной фразой их игры – что он выберет? И он выбирает откровенность. Стелла забирает свою порцию виски, стягивает одной рукой его олимпийку, оставляя ее на кресле и вместе с тем придумывает свой вопрос. Он получается мягким, безобидным на фоне предыдущего танкового залпа о принципах и чувствах.
- Что Вас привлекает в женщинах? – прошла, легко ступая до постели, оставила виски на прикроватной тумбочке. - Внешне и в характере. – Раскрыв покрывало, юркнула на самой себе отведенную половину территории, села, опираясь лопатками о спинку, согнув ноги в коленях, и скромно накрылась по пояс одеялом.
Отсюда было даже удобнее наблюдать за Джеймсом. В краткий миг хмельного сознания ей даже кажется, что от количества выпитого или откровенности признаний он даже перестал дичиться, развел ссупленные брови, разгладил вздыбленную щетину, будто наконец-то смирился с ее присутствием в своем личном пространстве и, быть может, допустил до себя мысль, что это присутствие ожидается еще более плотным, потому что Стелла, в обыкновении своем, любила спать разметавшись, подмяв под себя все подушки и одеяла. А его силуэт со стороны казался все тому же опьяненному сознанию большим. Не высоким, не упитанным, а именно равномерно, по-хорошему, по-мужицки большим: умеренно-массивный развитый костяк чудесным образом облаченный в тугую, матерую плоть ни в чем не походил на голодную поджарость мосластой юности. "Тепло будет", - прагматично подумала она.

Отредактировано Stella Weinberg (2017-09-10 07:26:59)

+1

19

Может, мисс Вайнберг была права, отметив его попытку уйти от четкого ответа, но сделал он это скорее случайно, чем нарочито. Дорога к истине не всегда прямая, и все эти извилистые тропы, уводящие в совершенно ином направлении и держащие на прежнем расстоянии до правды – это в порядке вещей. Однако сравнение с адвокатской выдержкой, с теми людьми, что больше силой речи, чем силой правды добивались побед в судебных тяжбах, совсем ему не льстило. Он даже слегка поморщился, вообразив себя на какое-то мгновение  прислугой законодательства, облаченным в строгий фрак, и едва удержался, чтобы не фыркнуть. Чертова юриспруденция. И каким боком там только оказался его сын…
Попутно слушая Стеллу, Джеймс сделал ещё один глоток, затем второй, с наслаждением ощущая расползающийся по телу алкоголь. Виски приятно обволакивался вокруг, как согревающее покрывало, дурманил голову и самым нахальным образом пытался затуманить сознание. Не на того напал. Нет, несмотря на приятную слабость в мышцах, что забивались отягчающим свинцом, он внимал каждому услышанному слову и слушал с неподдельным интересом. До недавнего времени он пытался заглянуть под кожу своей собеседнице, понять, существуют ли для неё какие-либо страхи в принципе. Думал, что получит вместо честного признания какой-то лишь поверхностный ответ вместо бережно охраняемой тайны. Но, похоже, виски развязывал Стелле язык, вынуждая ослабить хватку на горле откровенности. Их нездоровая игра, затеянная на хрупком татами, обнажала их с мясом, раскрывала внутренности и показывала самые болезненные точки, на которые они могли друг другу давить. Вопрос о том, кого можно было бы считать в итоге победителем, теперь казался Рихтеру второсортным; вопрос о том, кто из них сохранит достоинство  к финальной сирене, не растеряв в предыдущих раундах очки людской порядочности, озадачивал его больше.
Джеймс не заметил, как в удивлении на такую искренность выгнул одну бровь. Что греха таить – ведь он действительно был о Стелле не лучшего мнения. В галерее его сознания хранился неоднозначный портрет, которому недоставало человеческих черт. Для него она – тот же коршун, что и её юридические коллеги, с той лишь разницей, что Стелла была птицей более высокого полёта. Всегда одетая с иголочки, ядовитая на слова, властная до самой реальности. Тиран в юбке, держащий за причинное место всех своих сотрудников, коллегию присяжных, судью и даже прокурора. Довольно сложно приписывать такому образу не то что страх, а хотя бы его запах, но он всё-таки у неё был. И весьма внушительный. Он не видел четко её лица в этом густом тумане мрака, но зато очень тонко улавливал её голос и призрачные перемены в интонациях.
- А, у Вас есть сердце, - будто ощутив отрезвляющую пощечину за дымкой войны, совсем тихо и неразборчиво пробормотал Джеймс себе в щетину. За окном снова вспыхнуло, спустя пару секунд в комнату добрался ленивый раскат грома, приглушивший на секунду яростный шум дождя, дикие скрипы кровати за стенкой и  чей-то храп. Стелла приоткрыла завесу, за которой таилась иная мисс Вайнберг, но сложно было вот так вот, за пару фраз сорвать ярлык бессердечной дамочки, пусть он неожиданно для себя находил в ней что-то человеческое. По-прежнему с трудом представлялось, что существовали темы, способные пробить толщу брони, за которой пряталась адвокат. – Вас предавали? – больше заключил, чем спросил, ожидая подтверждения в любом его проявлении. Видела ли мисс Вайнберг предательство в смерти мужа? Или же он успел отличиться – быть может, как сам Джеймс – ещё задолго до своей кончины?
- Что же, здесь, быть может, Вы правы, - согласно кивнул он на замечание о виски, чувствуя, что сам наговорил сегодня слишком много лишней откровенности. Впрочем, это не мешало ему вытянуть со дна оставшийся полуглоток. Переменив положение ноги, он отрицательно покачал головой на любезное предложение смешать обезболивающее с виски. Скорее, из чистого упрямства и неусыпной настороженности, чем из каких-либо иных побуждений. Неожиданная забота мисс Вайнберг вызывала определенные сомнения; где-то в мозгу опухолью насело яркое воспоминание о её предыдущей помощи. – Нет, благодарю покорно, лучше ещё виски, - и подставил под бутылку стакан, внимательно следя за тем, чтобы ни одна капля не пролилась на пол.
Игра продолжалась. Вместо гонга – плеск алкоголя, вместо ударов – вопросы. Джеймс непроизвольно хмыкнул, на мгновение отвёл взгляд в сторону, отметив про себя, как резко сменилась полярность в этом матче. Некоторое время назад они с притупленным алкоголем остервенением выклёвывали друг другу рабочие издержки, а теперь, будто притомившись, лениво махали рапирами.
- Некрасивых женщин не бывает, - по-философски вдумчиво начал он, замачивая слова глотком виски. Джеймс очень любил женщин – мир был бы серым и абсолютно безликим без прекрасного пола. Безвкусным, бесцветным, не имеющим смысла. За свою жизнь он провёл время со слишком многими, чтобы пытаться их сосчитать. На мимолетные знакомства в барах, когда поутру он не мог припомнить имени девушки, его толкал инстинкт к обозначенным формам и яркому образу. Но что определяло его тягу к продолжительным отношениям, сказать было труднее. – Мне нравятся женщины ухоженные. Если женщина следит за собой, она не безразлична к себе. Безразличные люди вообще опасны, - по-прежнему держа в руке стакан, он почесал большим пальцем бровь. Не смог удержаться от очередной ухмылки, чувствуя себя на неудобном допросе,  только вместо наводящих вопросов о том, где он был в семь часов вечера, звучали вопросы о предпочтениях. Вроде бы невинная тема, но делился он с неохотой, с силой перешагивая через себя; в конце концов, какой был в том интерес мисс Вайнберг? – В женщине должна быть искра, - искренность, неприступность, лёгкость в общении – это могло быть что угодно; критерии достаточно разнообразные, а границы стёрты. – Она останется в памяти, только если сможет чем-то зацепить, - и сделал ещё один обжигающий глоток. – Ваш выбор?
Он уже готовился задать следующий вопрос, но едва не подавился им, когда услышал ответ. О, это сокровенное «желание», которое так редко звучит в этих играх! Похоже, виски не только притуплял сдержанность языка, но и выталкивал на волю забившуюся по углам смелость. Джеймс прикусил губу, соображая, каким же благородным заданием он наградит столь дерзкий вызов. Все юношеские примеры казались нелепыми и несуразными – кудахтать под столом, ползать на четвереньках под громогласное «я луноход-1» или спеть с набитым ртом, всё это напоминало детские приёмы из низшей лиги. Нет, нужен был вариант поинтереснее.
На мгновение он смерил тёмную фигуру вдумчивым взглядом, прикидывая, снимет ли мисс Вайнберг с него апрельский должок. В мыслях чаша весов разочарованно качнулась в сторону «нет», Джеймс незаметно мотнул головой. Силясь придумать что-то эдакое, что могло бы знатно его повеселить, он вновь прильнул к стакану, делая последний глоток.
- Виски кончился, - глядя в пустое дно, произнёс он с тенью улыбки, уже зная, чего хочет. – Мисс Вайнберг, а принесите чего-нибудь ещё выпить. И да, с небольшим условием, на тот случай, если Вы с собой возите ящик алкоголя:  пусть эта бутылка на сей раз будет не из Вашего чемоданчика, - на секунду скосив взгляд на одинокий ридикюль, он продолжил: - водка, пиво, вино – что угодно. Но только с закусью. Бар уже закрыт – если он вообще здесь есть, конечно… Но есть же и другие постояльцы. Я уверен, что… эээ, - он на секунду задержал взгляд на обнаженных коленных чашках, - что Вы знаете, как убеждать.
Сложно сказать, была ли у него на лице когда-нибудь более паскудная ухмылка, чем сейчас. С лёгким пристуком поставив стакан на тумбочку, Джеймс поднялся с кресла и добрался до костылей. Совершенно очевидно, что отсиживаться в номере он не собирался – это всё равно что выбросить бесплатный билет в первый ряд на шоу Копперфильда.

Отредактировано James Richter (2017-09-14 17:59:37)

+1

20

Молчание - знак согласия. И потому Стелла молчит некоторое время ему в ответ. Оставляет без комментариев колкость про сердце. Могла бы взаимно съехидничать, могла бы отмахнуться самоиронией, но не стала. Пропустила мимо ушей, как нечто совершенно для нее незначительное, не задевающее даже по касательной. Да, сердце вроде есть. Что-то там стучит, толкает кровь, заставляет проживать новый и новый день этой жизни. Она молчит и на его вопрос о предательстве, тишиной подтверждая и его. Тошно копаться в собственных прошлых эмоциях, куда проще жить, когда заспиртуешь по стерильным баночкам все уродство и горечь своей боли и отводишь взгляд всякий раз, когда случается пройти мимо. Не поминки же. Это было только ее горе, такое же горькое, как крепкий добротный виски в их стаканах и такое же хмельное. Поить своим горем его не хотелось, пусть лучше пьет другое. По этому же принципу она отводит тему в сторонку – на него. На легкую кокетливую тему, сквозь которую можно угадать в собеседнике заядлого ловеласа. Неужели знакомая порода верных паломников промискуитета, потомственных потаскунов очаровательных до безобразия, те, кому случка на раз не грозит обременительными последствиями? Повидала этого влажного блеска в глазах покойного благоверного, который не гнушался спускать семейный бюджет на потаскух, заставляя ее с омерзением думать о том, что ее портмоне недавно было вложено в чью-то промежность. Но это лишь содержимое еще одной банки с толстыми стеклами. Теперь она едва ли упрекнула бы мистера Джеймса Рихтера в свободных нравах, если бы наверняка знала о них. Сложно упрекать в том, что самой для себя кажется вполне рациональным. Поэтому она симпатизирует его ответу, но по-прежнему ничего не выдает в эфир ровно до тех пор, пока он не озвучивает ей свое желание.
- Вы что, хотите выгнать меня в коридор? Моя одежда еще не высохла. Впрочем, спасибо, что не придумали отправить обратно на улицу. - Вечер не то что бы переставал быть томным. Вечер внезапно свернулся узлом и посмотрел на себя с той стороны, откуда лица не видно. Стелла удивленно изгибает брови, наблюдая за Джеймсом. Нет, сейчас это не капитан полиции, это хитрец, лукавый проказник и подстрекатель с чертовщинкой в глазах и мыслях. И когда она смотрит на то, как он старается заманить ее в пикантную шалость, поглумиться над ней, ей и самой становится смешно. Карамельная улыбка растекается по ее губам. Явное предзнаменование игры в кто кого обхитрит, где ставки давно приняты и ставок больше нет. Достаточно только посмотреть на нее. Вайнберг выпрямилась в спине, потянулась как будто всем хребтом и руками вверх, слыша, как хрустнули пару раз запястья. Но после этой разминки, на призыв к действию только ближе натянула одеяло на себя. Вставать совершенно не хотелось, когда уже так симпатично пригрелась на месте.
- Как Вы разогнались. Не спешите, капитан Рихтер. – Сейчас был самый фартовый момент, чтобы поджать губы и строго ограничить в желаниях, попутно вляпавшись в штраф, но предложение авантюры было озвучено с такой подкупающей шалостью, что нарваться на штраф было совсем скучно, но все еще любопытно подыграть, по-своему ощущая себя способной творить благие дела. - Я выполню Ваше желание, но несколько иначе, чем Вы рассчитывали. - И никуда без насмешливого тона и взгляда в заводь выражения его глаз. - Будьте добры, подайте мне телефон? – И потянулась к нему с грацией, подобной той, что Микеланджело изобразил на своей знаменитой фреске «Сотворение Адама», только на обратной стороне должен был храниться смартфон популярной марки, который Джеймс уже однажды держал в руках, и который теперь спокойно лежал на столике возле ее сумочки так удобно, что Джеймсу даже не пришлось бы соваться в нее. Белесый электронный свет от экрана подсвечивает ее лицо, когда женщина принимается разыскивать какой-то номер, большим пальцем постукивая и поглаживая по сенсорному экрану. Но вскоре с самым удовлетворенным видом она подносит трубку к уху. Гудок, другой, третий. В таком большом городе как Лос-Анджелес индустрия никогда не спит, в отличие от постояльцев гостиницы.
- Добрый вечер, примите заказ. – Пара секунд молчания, прежде чем уверенный тон продолжит вновь. - Два стейка средней прожарки, соус, сырное ассорти и бутылку португальского портвейна. Нет, - вдруг перебила саму себя, передумывая на ходу и исправляясь, - есть скотч Гленливет? – Пока ждет ответа с того конца провода, смотрит на силуэт Рихтера, раскоряченного на костылях, издевательски любуется несуразностью и угловатостью форм. – Отлично. И организуйте доставку как можно скорее. Адрес… - морщит немного лоб, пытаясь вспомнить, но понимает, что не видела указателей на дороге и вывесок не встречалось ей на пути, поэтому просто называет название гостиницы и вновь просит доставить заказ в кротчайшие сроки. Звонок не занимает много времени, телефон остается на тумбочке рядом со стаканом, где все еще хмельной виски ждет, чтобы по-новой растревожить ее сознание, вгоняя его пуще прежнего в это состояние, когда образы кругом покачнулись и обрели приятную текучесть, воцарилась пластика теней и упругость стен.
- Мой вариант исполнения скучнее, зато нам не придется давиться чьими-то квелыми сэндвичами или заварной лапшой, - взирала на него с перины  с улыбчивым  равнодушием сытого хищника, слишком старого, чтобы следить за добычей, выжидающего, когда та устанет и сама свалится с ног. Кивнула на местечко рядом. - Устраивайтесь, капитан, я не кусаюсь. Думаю, мы пока можем продолжить? – И пусть бы попробовал сказать, что ее махинации не приведут ее к тому, чего он пожелал. Приведут, и еще как. Разве что без глупых поз и лишних фраз. Один звонок и только одно бесшумное дефиле вниз к сонному взъерошенному портье, что сторожит их покой, что будет свидетелем, как из руки в руки передастся ароматный ужин на двоих. Во рту наворачивалась слюна при мысли о сочном кошерном мраморном стейке, пока в желудке болтался один только виски и норовил быстро прикончить здравый рассудок так, чтобы в один момент адвокат даже не заметила бы как заснула. Градус никогда не диктовал ей дурное беззаботное безрассудство, и быть может, очень зря, ей бы это не помешало. Но он облегчал ей нрав, сглаживал в ней углы разморенностью, заставляя реже плеваться ядом, смотреть мягче, улыбаться чаще и, наконец, влек ее в горизонталь забыться крепким сном. Но прямо сейчас, увлеченная игрой, Вайнберг видела свое забытье лишь на горизонте вместе с появлением новой бутылки, твердо намереваясь подарить себе лишь глоток и все остальное для своего драгоценного соседа, поскольку выдержать еще одну бутылку представлялось для ее организма фантастическим подвигом.
- Желание, значит… - задумчиво пробормотала она, подтянув к себе порцию виски и пригубив, опаляя гортань крепленым. Стелла обвела взглядом их скромную комнату, словно где-то здесь искала подсказки для ответной авантюры. Тянула паузу со вкусом, как с наслаждением утянула в себя половину бокала, защурившись, занежившись по кошачьи, что, в общем-то, не означало, что Вайнберг внезапно подобрела. Для ее доброты тут пока был слишком худой прокорм. Со снисходительным довольством она прокрутила пару вариантов в голове, все отбросила и остановилась на неожиданном.
- Сделайте мне массаж. – И подтянула одеяло повыше, сгребая его к груди кучкой, в то время как с той стороны из-под белизны постельного показались ноги. – Массаж ног. - Аккуратные стопы и узкие щиколотки, круглые косточки, похожие на сливы. Маленькие, кислые сливы. Кажется, они называются алыча? Подняла на Джеймса смешливые глаза, припоминая названия… Иногда важно вспоминать правильные названия, если не хочешь раздумывать о чем-то существенном. Или о том, что могло бы показаться существенным – иной раз. Например, о том, не сломает ли он ей за компанию ноги.

Отредактировано Stella Weinberg (2017-09-15 19:43:37)

+1


Вы здесь » SACRAMENTO » Доигранные эпизоды » Игра на выбывание