Мирону бы сейчас улыбаться, как на баттлах, запрокидывать голову и смотреть с издевкой из-под неуместно пушистых ресниц. Мирону бы сорить колкостями, как деньгами... читать дальше




внешностивакансиихочу к вамfaqправилакого спросить?вктелеграмбаннеры
Forum-top.ru RPG TOP
сакраменто, погода 26°C
Jack
[telegram: cavalcanti_sun]
Aaron
[лс]
Tony
[icq: 399-264-515]
Oliver
[telegram: katrinelist]
Mary
[лс]
Kenny
[skype: eddy_man_utd]
Rex
[лс]
Justin
[icq: 28-966-730]
Aili
[telegram: meowsensei]
Marco
[icq: 483-64-69]
Shean
[лс]
Francine
[vk: romanova_28]
Вверх Вниз

SACRAMENTO

Информация о пользователе

Привет, Гость! Войдите или зарегистрируйтесь.


Вы здесь » SACRAMENTO » Заброшенные эпизоды » тень между нами


тень между нами

Сообщений 1 страница 14 из 14

1

Шаста | конец июня 2017 | полдень

Крис и Пандора
http://se.uploads.ru/t/5GYk4.jpg http://sf.uploads.ru/t/OsqZE.jpg

В тени каждого из нас скрывается тайна, доверить которую никому нельзя. Но когда наши тени пересекаются,
проникая друг в друга, мир либо распадается на части, либо становится более полн и красив..
"..мне оказывается так не хватало прежде твоей тени.."

Отредактировано Chris Myers (2017-09-19 11:34:27)

+1

2

Вот уже несколько недель Пандора живет у меня, но это столь кардинальное изменение моей жизни не доставило мне никакого дискомфорта. Мне даже странно кажется, что так было всегда, настолько гармонично вписывается ее образ в мой быт. По дороге к Шасте я несколько переживал, что она не сможет здесь, попросится домой через неделю, захочет от меня сбежать. Но этого не случилось. Видимо там в Сакраменто было что-то, давящее ее куда сильнее чем отказ от благ цивилизации.
На этой неделе я заканчиваю строить для нее летний домик, хотя домом это можно назвать с большой натяжкой. Скорее это похоже на крытую веранду в тени деревьев в восьми метрах от моего тесного домика. В тринадцати шагах..
Еще несколько дней назад это был деревянный каркас с основанием около двадцати пяти квадратных метров, но теперь, когда мы занялись внутренним обустройством, он все больше приобретает черты жилого.
Прежде чем покрывать дерево составом, не имеющим цвета и запаха, но защищающего материал от влаги и плесени, я несколько раз прохожусь по каждой доске рубанком, а после еще ладонью в обе стороны, чтобы убедиться в гладкости. Так мне можно не беспокоиться, что Пандора может ранить себя, ступив босиком на пол. Время от времени я отрываюсь от работы, чтобы поднять взгляд на племянницу, сидящую на ступенях ее будущей комнаты с раскинутым по коленям лоскутом ткани. Глядя на нее сейчас мне хочется улыбнуться, потому как я вижу как светятся вдохновением ее глаза. Совсем не те, потухшие и затягивающие в свой болезненный омут, с которым я встретился взглянув на нее в здании больницы. 
Вчера к ночи я вернулся из города, куда спускался за необходимыми покупками. Дорога, которая для девушки стала поэтапным испытанием для меня уже вполне обычная прогулка. Я выезжал с рассветом, когда Пандора еще спала. О своем отсутствии я предупредил ее заранее, узнав, чем она будет без меня заниматься. Не скажу, что волнение за нее отсутствовало напрочь, но по прошествии этих дней я хотя бы убедился, что Шаста приняла ее и будет оберегать. Я видел как моя упрямая и своенравная красавица смотрит ей за плечо, пока моя племянница делает карандашные наброски своей будущей спальни. Наблюдал, как перед сном она расчесывает ей волосы, распуская легкую косу, едва Пандоре стоит развязать узел ленты. Вряд ли кого-то прежде она принимала так легко и открыто, словно ждала, будто узнала в ней себя, нашла недостающий ей цветок, сорванный кем-то из туристов, но возвратившийся обратно -  туда, где ему самое место.
Не смотря на то, что основным моим приобретением была печь, чтобы нагревать помещение прохладной ночью, большую часть времени я провел как ни странно в магазине тканей. И не смотря на то, что Пандора дала мне точный список необходимого ей в цветах, метрах и количествах с альтернативами в выборе названий материалов, если чего-то не окажется в наличии, продавщица озадачила меня множеством оттенков и вариаций составляющих моего перечня. И лишь когда выбранные ткани были дополнены мотками кружев, горстями пуговиц,наборами булавок, иголок, ножниц и прочего, я наконец отправился домой, где меня теперь ждали. Дорога назад заняла несколько больше времени, потому как весь путь я шел пешком, доверив Рэйву и без того тяжкий груз. Но даже не смотря на наше позднее возвращение, Пандора не удержалась, чтобы не взглянуть на покупки пусть даже в свете лампады. А я смотрел на нее и осознавал, что безмерно соскучился по такому живому и наивному любопытству, которого во мне должно быть уже не осталось.

Закончив с полом, я поднимаюсь, осматривая проделанную работу и машинально проводя ладонью по боковым перилам, словно пробуя случайно, не пропустил ли участок. Но не имея вопросов к поверхности, я беру стоящее на перекладине лукошко и делаю пару глотков родниковой воды. День выдался жарким и душным, но спасает крыша над головой, которую я успел положить еще в выходные. Сегодня я планирую выложить каменный отступ для печи и закрепить ее вместе с дымоходом, а ближе к ночи покрою всю конструкцию составом. С утра мне необходимо будет объехать заповедник, но это не сильно собьет график незапланированного строительства, так как я обследую участок в сторону ферм. Там миссис Фишер должно быть уже сделала мой заказ: небольшую перину, подушку и одеяло. Надеюсь, пуховая постель смягчит сны Пандоры, и на ее коже не останется синяков от скрепленных меж собой досок, которыми я тоже намерен заняться завтра, подвесив их к потолку.
- Может стоило заказать постельное белье и шторы в магазине? - я осматриваю предстоящих ей фронт работ, понимая, что она будет сидеть ночами при свече пока не доделает все, а дел здесь не мало. Чего только стоят лоскуты разных тканей из которых она видимо намерена сшить одеяло.  - А это.. - я наклоняюсь рядом с ней, поднимая квадрат голубой ткани, которой не было вроде в моих покупках, но я уже видел такую - это же твое платье..- не спрашиваю, а утверждаю, встречаясь с ней взглядом, пытаясь понять, то ли я не купил всего что ей было необходимо, то ли она разрезала его по каким-то другим причинам. Мне наверное не стоило этого озвучивать, докапываться до причин ее действий, и я добавляю, уже с теплой улыбкой и проводя по ее щеке ладонью, шероховатой от работ, желая приподнять ее подбородок, чтобы она не чувствовала необходимости прятать взгляд, - ничего, уверен, ты сошьешь себе новое и не хуже, у тебя ведь теперь так много всего - сможешь выбрать то, что будет тебе по душе.

+1

3

Это, должно быть, глупо, но с самого приезда ко мне не закралась и единая мысль о том, чтобы полакомиться черным-черным кофе, который несомненно пронял бы меня до самых кончиков пальцев, растекаясь по ним горячей жизнью. Я даже не знаю, пьет ли его Крис - он уходит рано и возвращается к часу, когда любой кофе - это уже что-то неприличное, а запахи, обычно оставленные восхитительными ароматами завтраков, выветриваются так быстро под чутким присмотром Шасты, что кроме пьянящего свежестью воздуха я не ощущаю даже вкуса собственной кожи. Должно быть, отчасти поэтому в моей кружке омутом темнеет травяной чай, на поверхности которого тлеет голубой цвет васильков и медленно кружат ягоды, опускаясь на подушку из липовых листьев на самом дне.
Я хмурюсь и наклоняю чашу в разные стороны, обводя по кругу, наблюдая, как на самой поверхности нервной рябью дергается очертание лесной опушки. Мне хочется показать Крису цветы и травы, что упросились со мной до его дома, обещая своими запахами стать великолепным дополнением к любому чаю, но Криса нет уже очень долго. Так долго, что мне пришлось набросить на ноги одеяло в надежде, что он не будет сердиться за то, что так беспечно вынесла постельные принадлежности из дома. Раскрытый скетчбук покоиться рядом, и я изредка кошусь на его страницы, то и дело подправляя наброски недостающими линиями и незначительными узорами просто потому, что мне все еще не верится в  реальность этого рисунка. Крис словно пошутил, предлагая мне наполнить осязаемыми деталями сначала пространство на шершавой бумаге, а затем в четырнадцати шагах от его дома \ я считала трижды\ появились разметные колышки, и все стало взаправду. И все равно его нет долго, как бы упорно и четко я не обводила края одеяла и плавные складки занавесок, это не приблизит его возвращения домой.
И когда спустя час невыносимого ожидания я наконец могу обнять его, чуть ли не роняя на его рубашку слезы облегчения, нагнетенные  ожиданием, за отступающим под  натиском радости страхом теплится мысль о том, что с приходом Криса ожил и наполнился спокойствием воздух вокруг. Усталость, вызванная ожиданием, прилипает к щекам и наполняет глаза сонным песком, но я не могу не развернуть сверки, привезенные Крисом. Упрашиваю его, а у самой покалывает в пальцах от предвкушения, как давно-давно в детстве, когда мама привозила из города необыкновенные пирожные в виде жемчужин, которые переливались блеском перламутровой глазури, а внутри на ванильном бисквите были уложены вишни. Приходится сцепить руки в замок и нетерпеливо заглядывать Крису через плечо, чтобы рассмотреть в тусклом свете сокровища, переложенные хрусткой бумагой и заботой продавщицы магазина тканей.
В горделивом изяществе они раскидывались целыми полотнами переплетения нитей и цветов, собранных искусно в целые тиснения едва видимыми узорами, различить которые позволяли лишь дрожащие тени свечного огня. Изумрудные глубокие под цвет густой листвы Шасты и лиловые, как самый дикий ночной кошмар, бежевые отрезы тонкого сатина с жемчужными переливами, морские волны с венчающим пенным  кружевом и причудливым узором сказочных соцветий - ярких и в то же время умиротворяющих. Я провожу кончиками пальцев по каждому, замирая над расстеленными богатствами и чувствуя на щеках теплящийся жар лампады вперемешку с прилипшим к скулам румянцем. Мне нужно сказать Крису спасибо, но я лишь снова обнимаю его, словно бы объятия - последнее благодарное, что осталось у человечества этого времени. Только когда он гонит меня спать, сворачивая полотна парчи и тюля, я искренне говорю ему спасибо, хотя в душе произнесла это слово не меньше стони раз.   
Всю ночь мне снятся ночной покров лилового цвета с рассыпанными на нем пуговицами-светлячками, развевающиеся паруса цвета надежд изумрудного города и фрегат, стоящий на месте посреди волнующейся синевы, по которой странным образом распускаются выдуманные цветы, собираемые русалками и вплетаемые в их струящиеся тяжелые косы. В лице одной из них я узнаю черты Вивиан. Утром меня будят солнечные косые лучи, прожигающие насквозь кожу запястья, и я, осторожно ступая мимо отдыхающего и сморенного заботой о нечаянном подарке Криса, отпираю дверь, чтобы поздороваться с заспанной и слегка растрепанной с утра Шастой. Хотя, наверное, сама выгляжу не лучше, но нам с ней это простительно. Мы улыбаемся друг другу: я прищурившись уголками губ и с радостью подставленными первым лучам голыми плечами, а она ласкающим кожу ветром и дивным запахом пока еще прохладного воздуха, поселяющим на кожу сноп мурашек, подгоняющих меня обратно в постель. Но, прежде чем досмотреть прерванный нетерпеливым солнцем сон, я бросаю взгляд на каркасы и деревянные настилы моего будущего мира под пологом из тканей и звезд Шасты, с осторожным волнением представляя в очередной раз теплый запах солнца и дерева, пойманных в ловушку шестигранного пространства.
Крис вовсю трудится, когда я просыпаюсь и пугаюсь собственной мысли о том, что проспала все на свете. Мне действительно так кажется, и я даже поджимаю губы, заплетая косу с лентой и тая на него болезненное непонимание, почему не разбудил. Я выхожу неспешно на крыльцо, предварительно проведя с полчаса в компании разноцветных лоскутов и сверяясь с набросками карманного альбома для зарисовок, которые все еще не идеальны. Но я знаю, что таковыми они станут, когда воплотятся в жизнь, сошьются тысячами стежков и соединятся маленькми пуговками, окружив и наполнив, наконец-то, домик ощущением принадлежность своей хозяйке.
Хозяйка.
От этого слова сладостно щекочет в животе искристым теплом, и я произношу шепотом, пробуя его шелест на кончике языка, и улыбаюсь, поднимая вгляд на Криса, который своими силами и руками строит для меня этот отдельный мир, который совсем скоро заполнится всем тем, что есть я. Ткани в руках льются теплом, обнимая кожу своей нежностью и лаской, но прежде, чем заняться ими, я аккуратно укладываю полотна на крыльце, чтобы набрать для Криса воды и прогуляться по шелковой траве босиком, впитывая солоность солнца и его беспощадное тепло - слишком навязчивое, чтобы скрыться от него даже в горах. У Криса получается обращаться с колонкой так легко, что кажется, получится и у меня, словно бы это все равно, что открыть кран в ванной, но мне приходится чуть ли не всем весом надавить на рычаг несколько отчаянных раз, прежде чем вода, расплескавшись на благодарную почву и мне на ноги, хлынет в подставленное лукошко. Прилипающий к ногам подол платья жутко мешает идти побыстрее, а я не желанию ничего так горячо, чтобы он не волновался, внезапно потеряв меня из виду. Я с облегчением водружаю лукошко рядом с ним, понимая, что работа так увлекла его, что и мир вокруг замедлил течение времени.
Ткани сами стелются вокруг пестрым ковром, предлагая себя на выбор, когда я присаживаюсь на ступени и разворачиваю одно из полотен и подкалывая его булавками по линиям, предназначенным для безжалостного надреза. Я обещаю каждой, что это - временно, что стоит немного потерпеть, и я сошью их заново, по-иному, не менее красиво и талантливо, чем тот, кто создал все эти потайные линии и узоры на каждой из них, и у моих ног в ожидании громоздятся отрезы, собранные неспешной обметкой, пока словно разряд тока не пробивает меня прямо в солнечное сплетение. От мысли этой становится так жутко, как было тогда на озере, плескавшемся вокруг, внутри - везде. Мои пальцы замирают на шитье, когда игла мирно проходит ткань насквозь, впиваясь в подушечку указательного пальца с такой силой и яростью, что неожиданное видение рассыпается песочным печеньем, застревая, впрочем, крошками в самых уголках сознания. Еще пара мгновений это мучает меня, не давая спокойно работать. Пальцы то и дело натыкаются на иглу, а стежки выходят неровными, да и лоскутки ложатся не теми сторонами и цветами, как того просил эскиз.
Мой новый, еще даже не законченный мир требовал жертву.
Жертва эта голубым пятном другого мира была аккуратно переброшена через спинку стула в доме Криса, въевшаяся в эту неделю настолько глубоко, словно именно здесь ее место, словно только для сегодняшнего дня Вивиан покупала это платье. Я аккуратно вдеваю иглу в край ткани, свернув недошитый элемент будущего покрывала в одно полотно, и уверенным шагом, натыкаясь голыми пятками на мелкие камушки в траве, почти бегу до дома, впуская в его прохладу теплый запах лета и охватившего меня безумства. Платье в моих руках трещит по шву, словно его сдирают в неконтролируемой страсти прямо с горячего тела Вив, покрытого мурашками и стянутого напряжением. Атласная лента пояса, извиваясь, падает к мои ногам, но я уже не замечаю ее, унося из дома Криса душное ощущение наполняющей меня тревоги и раскаяния. Только когда бывшая некогда красивым и ладно скроенным платьем голубая ткань распадается на несколько частей, я уговариваю себя что так надо.
- Может стоило заказать постельное белье и шторы в магазине? Крис оказался так внезапен, что ощущение содеянного преступления накрывает меня с головой и не сразу позволяет поднять на него взгляд. И все же, он прав. Гораздо умнее было бы доверить пошив профессионалам, но.. но кто бы тогда вшил кусочки души Вивиан в моей одеяло? - Тебе не нравится? - я чуть хмурю брови, поспешно рассматривая и выискивая изъяны в намечающихся формах пододеяльника, - Просто еще не закончено. Будет лучше, правда!
Крис снисходителен, и его блуждающий взгляд ощупывает разбросанные в хаосе цветные кусочки тканей, но на самом деле, я вижу в них последовательность и порядок. Мне не терпится показать это и ему, но пока что вокруг меня действительно разрозненные лоскутки, на один из которых натыкается Крис. Я вижу, как медленно его пальцы - указательный и большой - цепляют край ткани и поднимают еще не тронутый ножницами отрез, как переводит с него на меня взгляд, утверждая то, о чем скрывать было бы бессмысленно и глупо. Мне нечего сказать, и я лишь сильнее сжимаю в руках скомканные и сшитые в нескольких местах части будущего одеяла, отводя взгляд в сторону, но вскоре вновь возвращаясь к Крису, повинуясь его теплой и натруженной ладони, скользнувшей умиротворяюще по моей щеке и пальцам, придерживающим мой подбородок. Я тяжело вздыхаю и забираю из его руки ткань настолько бережным жестом, словно при любом неосторожном движении Вивиан попадет ему прямо в кровь, и тогда даже сомневаться не стоит - отравит своим несуществованием.
- Мне не нравилось это платье. В нем, знаешь, как в слишком тесной клетке, где даже не вдохнуть полными легкими, иначе что-нибудь обязательно надтреснет изнутри, - я виновато и коротко выдыхаю, заглядывая Крису в глаза на этот раз совсем не тая расплескавшихся там опасений. - Прости, что оно так долго висело неприбранным, - опустив глаза бормочу извинения за излишнее пренебрежение порядком в доме. Но, видимо, платье ждало именно этого момента - странного, волнующего и определенно из тех, в конце сказки о которых сожалеешь, роняя крупные капли горьких слез. Меня словно шатает от мысли, к чему может привести частичное присутствие моей погибшей сестры так близко к обнаженной коже под руководством сновидений и сонного короля, но и мысль о том, чтобы навсегда отказаться от Вивиан кажется мне непостижимой. Я стряхиваю с ресниц оцепенение и вновь обращаюсь взглядом и просьбой к Крису, раз уж он оторвался от работы и мы можем провести пару минут рядом: - Помоги пожалуйста? Мне нужно сшить вместе два больших куска, но слишком сложно держать уровень с таким размером - они достаточно большие и я уже запуталась раз. Я легко поднимаюсь со ступенек, отложив не дошитые лоскуты рядом, и поднимаю за края заготовки, вручая один край Крису, а другой оставляя себе. Отойдя на несколько шагов, примериваю на глаз отступы от края каждого. Мне не хочется задерживать дядю, придирчиво выверяя каждый сантиметр, тем более, ему наверняка кажется невыносимо скучным пустое держание краев того, чему предназначается быть одеялом, поэтому, собрав несколько булавок и зажав их губами с безопасной стороны округлых бусин, чтобы не потерялись, ловко вдеваю и нанизываю на них ткань, чтобы слить после воедино.
Десять минут спустя работа закончена и я смущенно улыбаюсь, глядя на черновую работу своей будущей постели. Но почти сразу хмурюсь. Булавок не хватило, и мне пришлось подколоть последние сантиметры самой обычной швейной иголкой, лишая себя инструмента к пошиву. - Крис? - я терпеливо жду, пока взгляд его закончит блуждать по мозаике собранных тканей, еще вчера вечером цельными полотнами разворачиваемых в магазине услужливой продавщицей. - Можно мне еще иглу? Ты только скажи, где ее взять, я сама найду, не беспокойся.

+1

4

Очень скоро это станет ее полноценным миром, куда более полным и глубоким, нежели может показаться на первый взгляд. Изначально я не планировал придавать этой комнате-беседке какой-то вычурности и особого изящества, мне бы вполне хватало знания того, что у Пандоры есть здесь свой уголок, где она может без стеснения отдыхать или же заниматься своими делами. Но нескольких дней общения с ней пробудили во мне желание к созданию чего-то особенного, что отвечало бы той тайне и легкости, что собрана в ней от рождения и должно быть неизвестна даже ей самой.
Будучи в городе я потратил часть времени на то, чтобы отыскать стекольщика, мастерская которого оказалась закрыта на обед. Но, к моему счастью, он оказался творцом в душе и мое появление в закусочной с необычным заказом не испортило его аппетита, а лишь усилило его. Он обещал, что до следующих выходных сделает мне несколько витражных цветных стекол, для которых я позже выпилю в потолке ее комнаты окна, сделав помещение более похожим на ту шкатулку, что я когда-то принес ей в детстве. Мастер накидал мне примерный чертеж с размерами на салфетке, и я, признаться, ждал, когда Пандора устанет от монотонности работы и решит прогуляться, чтобы без нее разметить на потолке будущие отверстия. Конечно можно было рассказать ей об этом не таясь. но мне отчего-то хотелось сделать это именно сюрпризом, о котором бы она узнала лишь войдя внутрь и увидев переливы солнечных лучей в разных оттенках.
Подобно тому как я "крою" дерево и камень, моя племянница работает с тканью, но как ни странно, ее работа кажется мне сложней. Более мягкий материал постоянно теряет форму, требует дополнительной поддержки и тонко чувствующих рук, потому когда Пандора просит о помощи - я с радостью готов к этому, хотя не особо понимаю, действительно ли я могу ей в этом помочь. Держа ткань ощущаю, что мои шершавые от работы с деревом ладони цепляют нити, но очень надеюсь, что это не испортит ее ткани в частности и работы в целом, ведь ей отдано столько трудов. Мне нравится находиться с ней рядом. Не знаю что больше сказывается, то ли наша родственная связь, которой я давно не ощущал в прежние годы, то ли в принципе мой образ жизни и истосковавшаяся по обществу душа. Единственное, что пробивает меня странной грустью, это то, как мое имя звучит в ее устах /словно звук из далекого прошлого или невозможного настоящего, наконец долетевший до меня/
- Да, конечно, Пандора.. - я отвечаю прежде чем осмысливаю вопрос, потому что знаю, что она не попросит ничего такого в чем бы я мог ей отказать. и с небольшой паузой, осмыслив вопрос, а может вспоминая, где лежит необходимое ей отвечаю. - Иголки в выдвижном ящике рядом с аптечным, там в коричневом кожаном пенале. Я не предупреждаю ее об осторожности, потому что подобные вещи, точно так же как острые ледорубы для восхождения, патроны для двустовлки, транквилизаторы, опасные для жизни человека своей дозой - все это и прежде лежало у меня прибранном на своем месте без возможности случайного воздействия на кого-то попавшего в мой дом в мое отсутствие /поскольку замка на двери у меня никогда не было, не смотря на то, что рейды по заповеднику порой затягивались на два-три дня/
Когда девушка скрывается в доме, я аккуратно обхожу разложенные ткани, не смея наступить на ее творенье, и возвращаюсь в беседку. Не думаю, что она будет отсутствовать слишком долго, чтобы я смог наметить выпилы в соответствии с планом, но тем не менее я внимательно изучаю потолок, прикидывая, где закрепить крюки, которые будут держать кровать, и как между ними разместить небольшой проем окна, чтобы тонкий лунный свет мог проходить через него, рассеиваясь в витраже, становясь проектором для ее сказочных снов.
Пандоры нет дольше, чем я предполагал, и я даже не замечаю как мои руки сами берутся за работу, выкладывая отшлифованный камень, сложенный прежде в стопы, одной плитой. Зазоры между ними пока широки, я даже не развел связующий раствор, пока просто приставляя один к другому или же меняя местами, пытаясь увидеть как это будет смотреться. Но через какое-то время от этого занятия меня отвлекает странное ощущение волнения за нее. Я некоторое время смотрю на дверь, ожидая, что она вот вот выйдет, но так и не дождавшись, поднимаюсь, проходя свои тринадцать шагов и захожу в дом, одновременно негромко зовя ее по имени, прежде чем могу рассмотреть ее с яркого света в более тусклом.
- Пандора?..

+1

5

От полуденного жара мягко поводит кожу ознобом, когда теплый прогретый воздух, укутавший плечи, спорит за преобладание со свежей прохладой дома, в котором до скончания веков будет пахнуть деревом и сухими травами. Я обвожу взглядом пространство - тихое, спящее, наполненное кружащими в солнечном свете пылинками - и внезапно понимаю, что на свете в эту минуту нет места более желанного, чем это, и мне приходится смущенно погасить улыбку на губах, натужно поджимая их и хмурясь нарочно, напоминая себе, зачем пришла.
У Криса на столе идеальный порядок, и портит его разве что пара голубых лепестков, упавших из полевого букета, который мы собрали несколько дней назад, гуляя по одному из склонов Шасты. Я легко смахиваю их в руку и зажимаю ладонь с мыслью, что выброшу на обратном пути, а пальцы сами ложатся на круглую ручку самого первого деревянного ящика, шумно и лениво выползающего, чтобы подставить свое содержимое рассеянному солнечному свету и моему взору. Письменные принадлежности, тонкий серебряный нож для писем и аккуратная папка с документами, пара тонких книг-инструкций. Второй ящик также оказался скуп на иглы, хотя для правдивости мне пришлось почти по локоть засунуть руку и на ощупь разворошить его содержимое и, хотя я изо всех сил старалась сделать это как можно менее варварски, пригладив и поровняв свое преступление, ущерб показался колоссальным и я с трудом отвела взгляд, задвигая ящик стола, пока желание вытряхнуть его до голых полостей и уложить все заново не взяло вверх. Третий скрипел и стопорился, словно в полозы ему что-то попало, не желая открывать своих тайн никому, хотя... ну что такого может быть в обычном ящике стола?
Я опускаюсь на колени перед ним и с пару секунд смотрю упорно на не желающую помогать ручку, тайно уговаривая ее поддаться, но уже отчасти признавая поражение и готовая идти к Крису ни с чем, словно самая бестолковая на свете племянница. Мой резкий выдох равен резкому движению руки, когда ящик неожиданно поддался, показывая в небольшой зазоре край коричневого плоского пенала. Аккуратно выдвинув на себя, мой взгляд с любопытством ощупал внутреннее пространство в поисках чего-то, что положено хранить с ломаных ящиках, которые поддаются только своим хозяевам, но листы писчей бумаги, пара носовых платков, небольшая бархатная коробка и пара лент не стоили того, чтобы защищать себя так яро, хотя и были очень интересны. Со вздохом смирения я, чтобы не потревожить спящую в темноте письменного стола историю, вытягиваю искомый пенал, временно кладя его на стол, чтобы забрать и вернуться к Крису и сторожившим его одеялам через пару минут.
Но мое внимание теряется, шарит по углам комнаты в поисках книжных полок, и вновь возвращается к ровному срезу того, что может быть только книгой по всем законам сохранения этого мира. Застеленная с одной стороны и выглядывающая с другой, она явно оказалась здесь совершенно случайно и Крис, должно быть, забыл о ней, не вспоминая уже очень долго. Позабыв об осторожности, мои руки сами к ней тянутся, освобождая от сонного плена забытых историй. Я убираю за ухо спадающую прядь. Под моими пальцами она горит и умоляет невысказанностью, просится куда-нибудь в сердце и манит... Манит шершавой поверхностью своей обложки - простой и теплой крафтовой бумагой без единственного опознавательного на ней знака, кроме листа плюща, явно нарисованного акварелью. Я обвожу его по контуру, потворяя каждый изгиб и движение художника, его кисти и мысли в момент, когда краска касалась бумаги, растекаясь по ней формой и цветом.
У Криса нет таких книг.
Ни одна из них не похожа на эту - простую, тонкую, какую-то совершенно нездешнюю. Я это знаю, поточу что в его отсутствие ни один час провела перед его библиотечной полкой, рассматривая корешки и приходя в уныние от обилия произведений и трактатов про горы, скалолазание и тяжелые философские учения. Там не было ничего похожего... Оттого мне становится неуютно, потому что также не представляется возможным спросить Криса, почему ей нет места среди других книг. Я выпрямляюсь, не отрывая взгляда от обложки, и на полувздохе открываю первую страницу. Ее теплое дыханье, сравнимое со стоном благодарности и облегчения, касается кожи на моей шее и плывет, осыпая благодарственно поцелуями, по губам, скулам, пока не достигает век с тонкой сеточкой синих паутин-вен.
Мне смутно знаком этот слог, и где-то внутри меня тоской сжимается и болезненно пульсирует память, словно только что полоснутая острым скальпелем без наркоза. Пара глубоких глотков воздуха до отказа легких, пока строчки вновь не собираются воедино ровным шрифтом, делают реальными не только лежащую в руках книгу, но и меня саму, на мгновение оборвавшую связь с этой реальностью. Глупо, должно быть... поэтому изо всех сил я гоню это неуместное чувство подальше от Шасты, по обыкновению этой недели объясняя все странные вещи ни чем иным, как плохо насыщаемыми кислородом клеток крови. Пару дней назад, вот, у меня весь день немели руки и совсем не чувствовалось пальцев.
Но теперь я ими придерживаю самый корешок, вложив большой посередине двух страниц и прижимая другую руку к груди. Мне хватает первых строчек, чтобы найти себя медленно отмеряющей шаги в такт звучащим образами предложений, в которых офицер Баттлер смиренно ступает за порог приемного зала, где ему, по его же мнению, не было отведено места с рождения. А потом я резко присаживаюсь на самый край приставленного обратной стороной к столу кресла, когда появляется Она, принося с собой привкус обреченности и понимания, что ничем хорошим эта история не кончится. Я хмурюсь книжной героине, словно бы от этого зависел хотя бы поворот ее головы в его сторону, но она все так же упряма и по-своему сломлена, тщательно залившая места трещин дорогими духами и нежной пудрой. У нее есть муж, у него долг, а по середине - звенящее чужими голосами и пестрящее условностями пространство, разъединяющее и одновременно сталкивающее их, и непонятно, что из этого более губительно.
Человек сам по своей природе склонен к саморазрушению, но то, как методично и безжалостно разбирали друг друга эти двое, допуская крошечные мысли друг о друге в страсти такой силы, было удивительным.. такого просто не бывает.. Но если такого не бывает, почему это есть? Почему Баттлер лишь в грёзах желает целовать ее запястье, а жаром горят мое? Я его прижимаю к груди, выпрямляясь в кресле так строго, словно бы кто-то собрал все нити позвоночника, натягивая их упорно и до предела, и вновь перечитываю небольшой абзац, сглатывая тяжело чужую страсть. И с удивлением обнаруживаю, как у шеи часто и густо бьется пульс. Почти над ключицей - там, где она касается своим обломком неглубокой впадинки, служившей, видимо, центром рождения всех страстей... Я задумчиво глажу пальцем пульсирующий комок, в мыслях не задерживаясь ни на чем, кроме как на губах офицера, путешествующих от кончиков пальцев Станы Крам вверх по щиколоткам и до колен, о том, как они сминаются о ее кожу и впиваются поцелуями выше и мне становится дурно и душно от всего того, что немилосердно подсовывает воображение, не затушенное еще следующими строками. Мне становится неуютно в собственном теле, словно отяжелевшем и ощущаемом остро каждым его миллиметром, что даже рассеянный солнечный свет, льющийся медом на мои обнаженные колени кажется невыносимым пеклом. Приходится положить ноги на кровать Криса, опираясь кончиками пальцев о мягкое покрывало. Полы платья, распахнутые до самой талии в таком положении, пришлось подобрать, кое-как расправив на самых бедрах, поддерживая гладкую ткань рукой, чтобы не разъехалась.
Чтобы не разошлось так, как платье Станы в неловком повороте танцевального движения...
Оказавшегося лишь воспаленной и до боли желаемой действительностью офицера Баттлера. Мне синхронно с ним кружит голову, и синхронно с ней хочется сомкнуть в возбуждении колени. Я даже не сразу отмечаю, как они напряжены и как сокращаются медленно напрягаемые мной мышцы в попытке унять нарастающее внизу живота требование, которое уже невозможно игнорировать. Я перелистываю страницу, случайно задевая пальцами вырез платья, расшатывая его строгие линии неглубокого острого и декольте, и вместо того, чтобы запахнуться поглубже, зачарованно смотрю, как на моих глазах снопом отметин рассыпаются мурашки по груди, невидимо целуя до напряжения сосок наверное также, как представлял это Эрих Баттлер, когда в танце едва касался Станы Крам. Мне кажется, что через пару страниц я совершенно реально сойду с ума под этим жаром и ознобом, хозяйски укрывающем тело до легких судорог, мне не помогает даже развязанные узлы платья, легко повисшего на плечах двумя половинами ткани, спутанной с прядями волос, разметанных по шеи, груди и плечам тонкими душными змеями. Приходится добывать воздух сквозь приоткрытые губы, саднящие от того, что, видимо, не удержалась, закусив несколько раз.
Становится совсем невмоготу когда помимо сухости и жажды в горло пробивается сладость красного бархата - липкого, мягкого, истекающего алым соком и патокой прямо вниз. Душит так, что приходится откинуться на подлокотник, ударяясь слегка шейными позвонками и ощущая, как содрогается тело в очередной болезненной судороге, прося к нему прикоснуться. И я осторожно провожу пальцами по шее вниз, неровно чертя линию подрагивающими пальцами, роняя стыдный стон-полувыдох, когда задеваю чувствительную к касаниям грудь и сжимаю, едва и на пробу, отчетливо понимая вместо своих тонких пальцев пальцы офицера Баттера. Но чувство стыда и порочности тут же одергивают меня, я хватаю ртом воздух, чувствуя, как неподъемно тяжел и горяч становится он для моих легких. Нужно остановиться, пока не поздно, пока не стало слишком худо, пока Крис не вернулся из города, но в жаркой болезненной истоме, я лишь снова изгибаюсь на очередном предложении, чувствуя разве что не наяву, как каждое слово проникает в меня, выталкивая воздух из легких рваными дозами, который я полноправно делю с Риком и Станой в лабиринтах из плюща и алого света.
И окончательно ломаюсь, звеня осколками порочности, когда бордовая бархатная лента скользит вниз, обнажая грудь женщины и все ее желания так явно, что хочется закрыть до цветных пятен глаза, воображая, что это моя потяжелевшая, чувствительная грудь с просящими ласк и поцелуев возбужденными сосками, открывается взору мистеру Баттлера. Сквозь полуопущенные ресницы я скольжу по строкам, в то время как моя рука, неловко цепляясь за невидимые принципы и остатки разума, правила приличия и грешность желаний, скользит вниз, накрывает между бедер и проникает безымянным пальцем внутрь совсем чуть-чуть, на пробу, чтобы тут же размазать собранный сок совсем рядом - по губам.

+1

6

В моей любви к Анне сексуальность желаний никогда не была первостепенна, но и исключить ее вовсе я не мог, как бы ни старался. Подсознательно /или же осознанно/ выбирая себе женщин похожих с ней. в самом разгаре страсти, в самый неподходящий момент в моей голове щелкало " не то.. не она.." и ласки заканчивались более агрессивно, нежели следовало, либо же вовсе прерывались неоконченными. Я отстранялся, одевался, выходил. И на этом оканчивались еще даже не начавшиеся толком отношения.
Несколько лет назад в моей жизни появилась женщина, возле которой мне удалось пробыть дольше чем когда-либо. То ли причиной тому была ее большая внешняя непохожесть на мою сестру, так что я даже не пытался искать ее черты. То ли свою роль сыграло покладистость характера и скромный нрав, хотя с особым трепетом я относился к ее имени, переиначивая на свой лад. Она не возражала, сама не зная, что вместе с моим выдохом этих звуков вырываются наружу все мои несостоявшиеся фантазии. Но Шаста не позволяла мне задерживаться в ее доме более чем на ночь, звала меня и тосковала не меньше, чем я по ней. А мысли о том, чтобы взять эту женщину в свою небольшую хижину я никогда не озвучивал, боясь, что она согласится сама не понимая на что себя обрекает. Склоны Шасты прекрасны не менее чем опасны и многие хотят побывать здесь, но вряд ли кто-то из них действительно захотел бы здесь остаться до конца своих дней. Люди настолько привиты к цивилизации, что сутки без электричества и ноутбука у большинства их них вызывает депрессию и приступы паники. И хоть Энн была привычна к подобному, родившись и выросши в деревне недалеко от заповедника, когда мы говорили с ней по душам она романтично грезила о городах и странах как наверное и подобает учительнице. А я молчал о тишине и безмятежности гор..
Пандора почти не вспоминала о доме. Первые дни, я постоянно спрашивал, все ли ее устраивает, опасаясь, что она боится мне признаться, что ей не хватает горячей ванны вместо подвесного душа, плеера с записями какой-то современной молодежной группы вместо шелеста травы и листвы. В конце концов средств связи для общения с ровесниками, ведь мы всего раз за время ее пребывания здесь встретили людей в нескольких километрах от моего дома и то возраст их был чуть младше моего. Но не смотря на мои опасения с каждым днем она расцветала, словно один из здешних цветов, который я прежде не видел, поскольку вид его стал столь редким, что найти его можно было разве что на страницах красных книг и.. теперь в моем доме.
Мне нравилось наблюдать за моим цветком не менее, чем называть его Пандора. Я смотрел как утренние лучи пробуждают ее, а вечерние закаты укладывают спать. Как родниковая вода питает ее, когда во время прогулки она склоняется у ручья. Как смотрят на нее местные обитатели, чуть притаившись, но не боясь.

шепотом - слушай.. - прерывая нашу прогулку я останавливаюсь и останавливаю ее, не хватая, но плотно сжимая ее тонкое запястье ладонью, заставляя замереть. Сам же делаю еще шаг, вставая за ней. Я уже интуитивно знаю, где находится зверь - чуть впереди и справа, хоть еще и не вижу его. Чтобы девушка не дернулась, не напугала его, заставив опустить голову увенчанную кроной и нестись на угрозу, которую мы можем представлять для него, чтобы это благородное животное не растоптало против своей воли мой цветок, возникший на его пути, я обнимаю племянницу не давая ей пошевелиться, прижимая предплечьем ее грудь, заставляя ее спиной упереться в меня стоящего сзади. После чего так же шепотом говорю, направляя ее взгляд параллельно моему, проходящему шорохом по ее прядям у виска, - смотри... И мы оба замираем, стоя так минут десять не меньше, оставаясь невидимыми для оленя, лакомящегося мхом.

Когда мы возвращались домой, лишь тогда на доли секунды у меня в голове мелькнула странная мысль, что это пожалуй был самый интимный момент нескольких последних лет моей жизни, хотя он и не содержал в тот миг для меня никакого сексуального подтекста.

Первое, что я увидел, войдя со света, силуэт девушки. Она сидела в кресле, вытянувшись до кровати. Я даже не сразу заметил в ее руках книгу, отвлекшись сперва на открытый шкаф и пытаясь понять от чего ей могло стать плохо, что пришлось задержаться в кресле. Но, когда мой взгляд возвращался от выдвинутого ящика до племянницы, он зацепился за старую фотографию  Анны, выпавшую на пол. И я догадался, что за книга в руках у Пандоры еще до того как рассмотрел ее.
Я и не знаю откуда у Анны появилась эта книга. Вряд ли она достала ее из отцовской библиотеки и кто из подруг ей мог дать ее я тоже ума не приложу, поскольку с системой домашнего обучения основным кругом нашего общения были дальние родственники, приезжавшие обычно на лето. В том году я с ними разминулся, поскольку был занят вступительными экзаменами и переездом в Германию. Домой я вернулся лишь в октябре и то всего на пару дней, чтобы поздравить отца с прошедшим днем рождения, забрать некоторые забытые вещи и.. повидаться с Анной, по которой я безумно истосковался за эти месяцы. Не смотря на то, что на дворе стояла середина осени, погода еще тратила остатки этого горячего лета, выдавшегося по слухам в Сакраменто весьма жарким. И именно его я более всего винил в том как под лучами солнца расцвела моя сестра. Она еще не была девушкой в полном смысле этого слова, но и ребенком уже быть перестала. Это я понял еще с порога, когда она обняла меня не столько жадно, сколько нежно, пряча за своей полуулыбкой ворох собственных тайн и неозвученных мыслей. После обеда она упросила меня сопроводить ее на озеро, где мы устроили пикник из фруктов как делали в детстве. И пока я уже как взрослый перочинным ножиком разрезал на две половины персики, она с улыбкой зачитывала мне отрывки из этой книги. По ее виду было ясно, что книгу она уже перечитала не на один раз и без закладок находила нужные места, пропуская излишнюю лирику.
Анна никогда не вела себя вызывающе и даже в тот момент я был уверен, что это озорство, блестевшее в ее глазах, она могла себе позволить только со мной. Словно наткнулась на какую-то тайну, сделавшую ее внезапно умнее и взрослее и спешила поделиться со мной даже не столько ее содержанием, а тем, что она теперь это тоже знает. и в этом я лишь еще больше видел ее непорочность и наивность.
Она читала это для меня, то и время отрывая взгляд, чтобы посмотреть не залился ли я румянцем, хотя у самой нее щеки горели куда сильней. Я хотел просить ее остановиться, сказать ей, что знаю, давным давно уже это все знаю, пусть и не пробовал. Но вместо этого пальцы мои сильнее вжимались в надрезанный сладкий фрукт из которого по ним начинала течь патока, словно строчки из этой книги просачивались в нашу реальность. В какой-то момент меня вдруг пробило мыслью, что в следующий мой приезд она уже не будет читать, а будет рассказывать о себе и я, даже не вытерев пальцы, вырвал из ее рук книгу на полуслове. Но ее недоумение довольно быстро сменилось  легкой улыбкой и насмешливым разрешением взять эту книгу себе/с собой.. В холодную и одинокую Европу.
После этих слов она направилась к озеру. Я не стал преграждать ей дорогу, потому что знал, что хоть воздух уже по осеннему пуст и прохладен, вода еще до сих пор прогрета. К тому же мне казалось она нарочно ждала, чтобы довести это до спора на слабо, а мне абсолютно не хотелось лезть в воду. Потому я лишь смотрел как над макушками высокой сухой травы мелькнуло ее платье, снятое все еще по детски через голову. Дав ей еще несколько минут чтобы поиграть во взрослую, я наконец поднялся и подошел к краю берега, сказав, что если она немедленно не вылезет, то Адель придется к ночи отпаивать ее молоком с медом. И на мое удивление Анна послушалась с первого раза. Ее намокшая сорочка льнула к телу. вычерчивая форму груди и соска. я скорее знал это, нежели видел, потому что осознанно старался смотреть мимо нее и в поле моего зрения попадала лишь часть ее лица с чуть намокшими прядями  у щеки. Распахнув перед ней свой сюртук, который я уже думал что взял понапрасну, я спокойным тоном упрекнул ее в глупости и велел в следующий раз, даже если она решит искупаться в январе, все же взять с собой хотя бы купальник и полотенце.

Я плохо помнил содержание той книги, поскольку каждый раз беря ее в руки и пытаясь перечитать ее мне представлялась Анна и какие-то мои собственные потаенные желания не имевшие к главным героям никакого отношения.  Я представлял как в тот раз она могла бы снять мокрую сорочку все же решив переодеться в свое платье и мой взгляд бы, скользнув по ее груди, был бы замечен ей. Да, я больше всего на свете хотел, чтобы она знала. И в моих мыслях она знали и не порицала это. И мне вовсе даже не обязательно было  доходить до той близости, описанной в книге, потому что даже простое касание пальцами ее соска уже приводило меня в исступление не меньшее чем было у них.

Я сделал несколько шагов ближе к Пандоре, обойдя фотографию на полу, поскольку сейчас все мое внимание было направлено на племянницу. Время замерло в этой комнате, точно так же как за ее пределами замерла Шаста, стыдливо заглядывающая в окно у самой рамы. Я сел на край кровати у ее ног очень осторожно, не к месту наверное вспомнив тот момент, когда нам с ней нельзя было спугнуть лесное животное. Я слушал ее тяжелое дыхание. Я смотрел. Смотрел точно так же, как мы с ней наблюдали за оленем, не смея пошевелиться или сделать лишний вдох. Я знаю, что соски ее напряжены, а грудь тяжела, точно так же как знал это тогда на озере, хотя и смотрю ей в глаза, не позволяя своему взгляду опускаться ниже, я не тот кто в праве думать о ней в подобном ключе. И то что здесь сейчас происходит крайне неправильно, но  и уйти развернувшись я не могу, чтобы не обидеть ее, чтобы она не подумала будто я в ней разочарован. Я чуть наклоняюсь ниже, чтоб быть в доверительной близости и нежно кладу свою руку поверх ее, не позволяя ей проникнуть пальцем глубже.

Отредактировано Chris Myers (2017-10-25 21:30:43)

+1

7

... и это так невероятно, что от напряжения сводит ноги. Я упираюсь пальцами в мягкий матрас, сводя колени вместе и впиваясь бедрами в ребра ладони, не давая проникнуть глубже, словно бы это и есть моя последняя граница, строго запрещенная к пересечению. Я почти проваливаюсь в томительную негу возбуждающих ласк и почти чувствую невесомые поцелуи, скользящие по животу, вниз, снова вверх в беспорядочном кружеве, плел которые, несомненно сумасшедший и свихнувшийся на плотских утехах.. мужчина? Женщина? Я? это все так не важно, пока это огромное чувство неудовлетворенности просит поскорее насытить его. Надавить пальцем, выпуская влагу, чтобы она текла по бедрам, липла, размазывала и тянулась еще дальше. Требует полноты внутри, а не безобидных легких ласк розовых влажных стенок, пульсирующих легкой ломотой и жаждущих более отчаянных прикосновений!
Это так похоже на бред, но и на правду, тоже. Потому что я замираю где-то посередине в нерешительности, и огромное чувство стыда подбирается ко мне полутенью, закрывая собой сомкнутую в руках книгу на серединных страницах, в развороте которой Стара и Рик не могут протрезветь даже от ночного воздуха. Я не могу вместе с ними, потому что под закрытыми веками уже собираются ясными контурами августовские дни со стоящим над нами маревом, такие же жаркие ночи под пение сверчков и цикад, и моя обнаженная Вивиан, своими теплыми пальцами ведущая по моей руке, накрывающей низ живота. Я резко выдыхаю, сбиваясь пусть в тяжелом, но размеренном ритме, и силюсь позвать реальность на помощь сквозь черные стрелы собственных ресниц на полуопущенных веках.
На моей руке вся та же удерживающая рука, и понимание близкого присутствия вдавливает мои плечи, шею, голову в мягкость кресла, намеренно выгибая капризную грудь для поцелуев. Я аккуратно веду бедрами и кончики пальцев, все еще хранящие след моего желания, касаются теплой чужой плоти, пачкая и посвящая ее в похотливом обряде, придуманном Вивиан еще в прошлой ее жизни. Она улыбается мне прямо в губы, лаская холодным дыханием кожу воспаленной жаром щеки, ведет по ней кончиком языка, оставляя влажную тонкую дорожку тут же обнимаемую прохладным воздухом. Она победоносно хмыкает, сыпля искрами, и шепчет совсем по змеиному: "сожми, сожми, сожмии...". И я подчиняюсь ей, перемежая пальцы со своими, сжимаю в кулачок, раздвигая губы совсем немного - ровно настолько, чтобы показать жар и влагу внутри меня на расстоянии одного касания. Одного проникновения.
И я представляю, как подушечкой пальца нежно ведет по кругу, надавливая на стенки, пока сведенные деланием мышцы сами не попросят войти еще глубже, как медленно и мучительно палец натужно проникает внутрь, и шелковая плоть смыкается плотным кольцом, обнимая исступленно и столь долго желанно, что кончить можно уже от одно этого ощущения внутри себя.. Я отпускаю ладонь. Разжимаю, освобождая от собственных пальцев, чтобы накрыть уже сверху, но огрубевшая кожа, шершавая от натруженности, обжигает мою так внезапно, коль скоро я распахиваю глаза, почти задыхаясь от молниеносного воспоминания некоторыми минутами ранее, когда это же ощущение расцветало на моих щеках.
Вивиан недовольно, но заинтересованно фырчит рядом с моим виском, посмеиваясь над этим воспоминанием. Глупая-глупая, а ты знаешь,
что твоя кожа не так нежна, как его любовницы? Не нынешней, так прошлой - точно. Глупая ты, глупая! Ведешься непонятно, на что, а теперь - смотри!
И я опускаю взгляд, в фокус которого попадают пальцы Криса с блестевшей влагой на его костяшках. Вивиан ведет кончиком указательного и среднего от моей шеи, обводя груди и соски, вниз по животу, добираясь до лобка и проникая меж губ, надавливая на пульсирующую точку с таким азартом, что тело не может больше ждать, и я пропускаю болезненный всхлип, хмурясь и кусая губы с такой силой, что на завтра останется кровоточащая ранка наверно. Вивиан смеется, не стыдясь обнажает красивые груди через вырез такого же, как у меня платья, задирает подол до самой талии и демонстрирует отсутствие белья, а потом я почти вижу, как ладонь Криса, ведомая Вив, ложится на ее грудь, сжимая ее до сладкого стона, сорванного с моих\ее губ. Мне душно внутри себя и в этом горящем дрожью и ломотой теле, я хватаю губами воздух и мечусь в кресле, запутываясь в собственных прядях, взмокших у висков, в образах, в желаниях и Крисе, на которого все еще не могу поднять смущенный до самой смерти взгляд.
Потому что вижу, как губы Вив жадно глотают воздух около его шеи, готовые впиться и оставить свои напоминания, и понимаю, что рука его еще на моих бедрах, а сам он непозволительно близко, и Вивиан близко, но не она сводит меня с ума порывистой мыслью о том.... о том, как же великолепно и сумасшедше соприкасаются его шершавые пальцы с шелковой влажностью нутра, как плотно обступают сладкой страстью и охотно, доверчиво поддаются мышцы на каждое вторжение! И как, должно быть, необыкновенно чувствовать контрастирующий союз нежности и грубости...
Меня настолько сводит этим нечаянным образом с ума, что я порывисто тянусь к Крису, застывая на уровне изгиба его шеи, и умоляюще прошу его коснуться себя, шепча эти слова в безумном шепоте жара, который настойчиво впечатываю в его шею. Я  почти не разбираюсь сквозь шум крови в ушах, что делаю, но нахожу себя касающейся его шеи горячими губами, оставляющих неумелый поцелуй - такой, который положен скорее мальчишкам и в щеку, нежели мужчине. И я приникаю жарче, увереннее и глубже, собирая раскрытыми губами его вкус и запах под пульсирующей веной, касаюсь ее языком и растягиваю губами вверх, застывая испуганно в его руках, словно пойманная за самым тяжким преступлением.
На моих губах не только вкус его кожи - на них тяжкой печатью лежат непроизнесенные слова раскаяния. Жгучие и перченые, но в то же время нежные как молочные сливки. Мне нужно вымолить прощения и попросить не думать обо мне так плохо, но мои низменные фантазии, в которых его руки и его плоть нужны и желанны быть во мне полным и единым целым толкают меня еще дальше к краю пропасти. Заставляют льнуть обнаженным неналасканным, неискушенным и не балованным мужчинами телом к нему, желая большего и ритмичного от начала до конца, с переменным ощущением пустоты и наполненности, с хватанием воздуха губами и его постоянной нехваткой. Чтобы руки его коснулись каждого изгиба и каждой впадинки тела: ямки на сгибе локтя и впадинки между зовущих его грудей, поясницы и ягодиц, коленей и даже глубокого свода стопы. Но заветнее всего - между бедер, где сводит тяжестью и желанием.
Я прижимаюсь лихорадочным лбом к его плечу, глухо всхлипывая от бессилия и невозможности закончить, потушить разведенный на страницах его книги пожар. Чтиво давно глухим стуком упало на пол, распластавшись страницами в обе стороны подобно тому, как женщины разводят бедра для своих мужчин. Я шепчу ему жалко в плечо: - Прости, прости.., и не понимаю, как он мне еще верит, потому что снова беру его ладонь в свою и, пока Крис отвлечен моим раскаянием, снова кладу ее себе между ног, шепча молитвенно: - Пожалуйста..

+1

8

Когда лавина гулом спускается с гор, когда в ущелье срывается скалолаз или когда кто-то из неподготовленных туристов начинает задыхаться от недостатка кислорода - я знаю, что мне делать. В каждой конкретной ситуации, я имею четкое представление о том, куда мне следует направить свои мысли и действия. Возможно, даже когда этот вулкан проснется, содрагая землю и выплевывая из своего нутра лаву - я буду это знать. Но я абсолютно потерян сейчас и оттого действия мои скорее всего рассеяны и неправильны, как и мысли..
Что мне следует делать?.. остановить ее? Она уже вполне взрослая для подобного, ей не четырнадцать и я вряд ли вправе читать ей морали, к тому же не факт, что сейчас от них будет толк. остановил бы я ее, если бы это была Анна? мои мысли вязнут некоторое время в воспоминаниях того, чему никогда не суждено было случиться и я теряю бдительность, когда Пандора берет мою свободну руку и ведет ей до своей груди. Ощущение ее кожи под пальцами так фатально совпадает с тем ласками, которые я должен был дарить Анне. я пытаюсь вернуться в реальность, напомнить себе, что это не она, но медлю. не поднимаю взгляд  с ее небольшой груди. не желая видеть правды.И когда я ловлю себя на том, что уже едва ли не склоняюсь ниже, чтобы через несколько мгновений каснуться губами ее соска заставляю себя выдохнуть удушенно и посмотреть на ее лицо. Но действительность издевается надо мной, жестоко шутит, потому что я вижу те же губы, должно быть те же глаза, прикрытые, те же волосы у лица. и от понимания этого тело мое наливается свинцом. я впадаю в ступор. И накатившее минутой ранее возбуждение гаснет под тяжестью осознания происходящего. В груди ломит, пробивая насквозь и заставляя машинально поднять взгляд вверх, обращаясь к Богу внутри себя. За что?.. Почему?.. Зачем?.. Теперь, когда я нашел себя, когда думал, что уже ничто не сможет поколебать мою внутреннюю уверенность - маленькая больная девочка смогла одним движением сломать все то, что я так усердно воздвигал в своем внутреннем саду смирения. Наказание или Дар?... Я делаю глубокий вдох, отнимая ладонь от ее тела, пытаясь не поддаваться порывам, откладывая все эти мысли на потом, на завтра. Когда я буду преодолевать большие расстояния, гоня своего жеребца мимо мелькающих по бокам деревьев, я непременно найду ответ на этот вопрос, а сейчас..
Из ее губ вырываются стоны, из ее души вырываются чувства и мысли, которых мне кажется она сама до конца не осознает, и потому я прислушиваюсь к ним, желая разобраться, желая помочь.
- Пандора.. тише, тише..  - шепотом перебиваю ее я, и, заведя руку за ее изогнутую спину и придерживая меж лопаток, чуть приподнимаю, прижимая к себе и уже не обращая внимания на ее обнаженную местами грудь. Она до сих пор прижимает мою ладонь теперь уже за место своей к промежности, но я как можно мягче убираю ее, стараясь сейчас не думать о том, что ощущаю след влажного прикасновения ее губ. - девочка, успокойся.. Я говорю с ней по прежнему нежно, может чуть громче шепота, убирая теперь свободной рукой влажные волосы с ее лица, пытаюсь заглянуть за ее полуприкрытые веки, но она меня словно не слышит, хотя я все равно продолжаю говорить с ней, надеясь достучаться до ее сознания. - это просто приступ.. горная болезнь.. тебе сейчас станет лучше.. Я ловлю себя самого себя на лжи, прекрасно понимая, что Пандора здесь уже достаточно, чтобы ее организм привык к такой вполне терпимой высоте, но мне хочется, чтобы она думала будто я знаю что с ней, что непременно могу помочь. Хотя я не знал..
Пока я обнимаю ее крепко. теперь уже двумя руками, пытаясь унять ее дрожь и некоординированность действий, я чувствую, как ее губы скользят по моей шее и вновь обращаю взор к Богу, не замечая низких потолков моего дома. Но Бог молчит.. хотя я чувствую на нас его наблюдающий испытыющий взор. И я обнимаю ее еще крепче, целуя в лоб и в висок, принимая ее, чем бы она не была мне - наказанием или даром - я беру ее с благодарностью, со всеми ее тайнами, мыслями и желаниями, обещая самому себе - не предавать.
Я поднимаю ее на руки и сажусь вместе с ней в то самое кресло. Мне хочется, чтобы она знала. что она не одна. И пусть я не могу ей помочь, но я буду с ней. Я пропускаю мимо сознания ее прикасновения и поцелуи, стараясь не придавать им значения, и ее слова - единственное за что я стараюсь хвататься, чтобы хоть как-то высвободить ее из этого плена. Она едва не в слезах просит прощения, но  когда я говорю ей ласково, пытаясь рассмотреть в омуте ее глаз капли разума, - мне не за что на тебя сердится, - она вновь прикладывает мою руку к себе, заставляя чувствовать ее возбуждение, стекающее по внутренней стороне бедра.
Пандора..... Я сглатываю и молчу, в полной мере осознавая аморальность происходящего. Но всего парой минут назад я поклялся себе, что не оставлю ее, а значит если она пойдет в тень, я пойду туда следом, чтобы ей нечего было бояться, чтобы она знала, что она не одна. Я прижимаюсь губами к ее макушке молча, а взгляд мой пригвожден к немой фотографии, лежащей на полу. Но я не желаю думать о том, что на это сказала бы Анна и предполагала ли она такое. Если я допущу хоть крупицу подобной мысли, то наверно сойду с ума от противоречий этики и того, что считаю правильным я здесь и сейчас. И потому я закрываю глаза, впервые в жизни закрываю глаза, чтобы не видеть ее.  Но вместо этого теперь я громче слышу сбитое дыхание девочки и ее извивающиеся движения в моих крепких объятиях, которые практически не дают ей шевелиться. Я чувствую, как ее бедра трутся о мою ладонь и она уже вся покрыта ее соком, но я не позволяю ей большего, точно так же как не даю ей проникнуть в себя ее собственными пальцами. А слова ее становятся все более несвязными, заставляя меня мысленно вспомнить строки стихов о любви в сумасшедшем доме. Как ни странно, они на некоторое время успокаивают меня, укрепляя мою уверенность в том, что происходящее не так отчаянно ненормально и что в нем есть что-то правильное, хоть и необъяснимое, но я откладываю и эти мысли, чтобы снова безраздельно быть с ней.
- здесь нет Вив, Пандора.. - я целую ее лоб, прижимаюсь к нему губами и не отнимаю, словно желаю успокоить мысли, причиняющие ей столько боли таким изощренным способом, - почему она тебя все никак не отпустит..

0

9

Ничего не наступает. Ни проникновения его пальцев, покрытых шершавой кожей, ни даже порывистых движений ими вдоль, принятых неизбежно в ласках, которые Вивиан показывала мне прошлым летом. Я растерянно отстраняюсь на половину движения с мыслью о том, что делаю что-то не так. Не так, как положено женщинам: недостаточно нежно или чувственно, недостаточно желанно, может, а, может, просто неумело и Крис не хочет моего тела с выступающими ребрами и острыми плечами, со слишком маленькими грудями и кожей, солнечный свет которой не касался так давно, что та приобрела молочный с серым оттенок больничных пациентов.. Но мои губы снова находят его шею и исследуют медленно в этот раз, согревая влажные следы от поцелуев дрожащим дыханием, разбавленным тихими вдохами и шепчущим недо стонами, вызванными пульсирующим, неустанно зовущим к себе нутром. Я прижимаюсь к нему так, что нечаянно животом чувствую, как холодная пряжка его ремня прикипает к моей коже, мгновенно пронзая и взрывая каждое нервное окончание иным возбуждением- древним, как весь этот несовершенный мир с его совершенными ласками. Мои губы прижимаются к его плечу поверх ткани, а лоб к шее, и мне хватает лишь одного ощущения прикосновения ладони Криса у себя между ног, внезапно сведенных чуть крепче, чтобы увидеть..
Воздух плывет. Я вполне способна поверить в его дрожащие волны, наполненные пятнами красок того, что когда-то было пространством. Оно искажается, размывается, сливается в смазанную палитру, а во всем этом невнятном великолепии полуформ Вивиан танцует, отточенным движениями освобождая себя от платья и остатков стыда. И когда она внезапно оказывается слишком близко к моему лицу, в ее глазах нет ничего, кроме озерной тины и россыпи солнечного луча, разбитого о гладкую водную поверхность. Я замираю, вздохнув глубоко, а она внезапно усмехается, заботливо-издевательски заправляет мне за ухо прядь длинных волос и шепчет зло: ну что же ты, глупенькая моя? Разве ты не этого хочешь, м? И прежде, чем дать мне ответить, сводит на нет расстояние между нами и я чувствую, как влажный и горячий язык моей сестры пробует на вкус мои губы, сминая и терзая вместе с ними мое сердце, которое вот-вот остановится. И только тогда я дергаюсь, мечусь и выбиваюсь из всех своих крошечных сил, расшатанных дрожью в руках, коленях - во всем теле, теперь кажущимся мне сшитым словно из тех самых цветных лоскутков. Мне не хватает воздуха и я жадно хватаю его губами, то и дело забирая вместе с ним часть Вив. Она смотрит совсем близко, касается горячими пальцами моего лба и висков, и в этих местах прикосновения пульсирует и горит, растекаясь по всему телу обещанием освобождения, но я не знаю, что мне для этого нужно отдать взамен..
Она внезапно выпрямляется в полный рост и я даже могу увидеть, как тверды и красивы ее соски на чуть загорелой коже. И это словно еще одно напоминание о собственном несовершенстве. Я перевожу свой взгляд чуть вниз, и мои пальцы тянутся, чтобы коснуться собственной груди, но Вивиан хитро улыбается, наклонившись снова. А если вот так? И ведет своей рукой вниз, растягивая пальцами огненные дорожки неизбежного. Она целует меня глубоко ровно в тот момент, когда настойчиво и уверенно входит пальцами, сводя прохладой внутри до болезненного сокращения мышц, шепчет мне на ухо: Как туго и узко... Горячие, вымученные слезы, собирающиеся в уголках глаз с самого ее появления, срываются мутными каплями по щекам. То, что делает Вив унизительно и стыдно, я тянусь к ней, к ее запястьям,зову ее по имени и словно сквозь толщу воды слышу, как жалко и отчаянно звучит ее имя на моих устах, отравленных ее глубоким и влажным поцелуем. Я зажмуриваюсь, кусая с внутренней стороны щеки и моля лишь о том, чтобы Вивиан и ее изводящие ласки были лишь дурным кошмаром, и снова прошу о маленьком глотке воздуха, но он словно каплями поступает в мое тело с единственной целью - поддерживать жизнь, чтобы эта пытка могла продлиться как можно дольше.
В оглушительной тишине, которая наполнена звуками стонов отчаяния, криков и всхлипов, где плывет острый аромат возбуждения, желания и сожаления, я застываю с горечью на языке и слезами раскаяния за сомкнутыми веками. Низ живота тянет и пульсирует, ломит мышцами, не получившими освобождения, и я все еще чувствую, как лихорадит все тело крупной и мелкой дрожью. Давит со всех сторон и не дает развернуться, вырваться и даже пошевелиться, и я с удивлением понимаю, что ограниченность движения новым чувством отзывается между ног. Я веду бедрами и приникаю животом еще на несколько миллиметров ближе, словно инстинктивно подставляя свое тело ласкам, но все, что могу получить - ощущение постороннего, неподвластного мне, не поддающегося моим просьбам, слезам и стонам. То, что должно быть во мне: двигаться, растягивать, прижиматься, впитывать и собирать сок.. но я только чувствую неподвижность и недоступность, а потому словно не веря, насаживаюсь глубже снова и снова, но по прежнему не получая ничего взамен. Льну к раскрытой ладони, отдающий свой жар моей щеке, касаюсь ее губами случайно, но почти умираю от этого прикосновения и приникаю снова, оставляя на ней просящий поцелуй и сквозь черные стрелы слипшихся ресниц едва узнавая за мутно плывущим желанием и страхом Криса.
Горло сводит, душит, выдавливая остатки воздуха, и я понимаю самым краем не отравленного сознания, что заслужила добровольной смерти за каждое желание, касание и в целом за то, что здесь сейчас не кто-то, а Крис. Шальная и острая, задевающая своими краями за самое сердце, волна страха топит меня с головой, утягивая камнем на дно всю эту неделю, до краев полную тишины, спокойствия, участия, ощущения тепла и заботы. И теперь это можно было хоронить, отпевать горькими слезами, лелеять в памяти до конца жизни и до конца нее же облачать тело в траур... Задушенный и невольный, мой всхлип рушит видения Вивиан, уступая место стыду, затопившему на щеках алые пятна прилипшей крови. Я жмусь к Крису так, словно больше никогда в жизни не хочу поднимать на него глаз, словно прикипеть к нему вот так будет единственно верным решением, шепчу в плечо горячими выдыхаемыми легкими, чтобы он не сердился, что я не специально, что.. пожалуйста, не будь разочарованным, не отправляй обратно. Не говори маме. И я не знаю, слышит ли он меня, или все слова остаются блуждающими и сталкивающимися друг с другом только у меня в голове, но он крепче меня обнимает до смещения ребер, что я не могу понять, наказывает ли он меня так или же наоборот спасает.
Крису подвластно многое, и даже мое тело, бьющееся загнанной птицей о прутья его рук, и я даже не против, если он сдавит его одним движением, выдавливая последние порции воздуха, смешанных с нераскрытыми тайными стонами. Потому я открываю ему свою шею с проступившей на ней веной, пульсирующей настолько неправдоподобно быстро, что даже слышу шум бурлящей в ней крови.
- Это все я, - так легко срывается признание, пропитавшее каждое мое движение и ставшее отправной станцией для всего этого стыдного и неправильного, из-за которого Крис навсегда откажется от меня, оставив с ней и с ними. - Я не специально, пожалуйста, поверь... - у Вивиан волосы льются солнечным светом, когда она наклоняется, хмурясь, ко мне близко, стоя за плечом Криса по другую его сторону. Я сжимаю его так отчаянно негнущимися дрожащими пальцами, что в них попадает лишь крошечный клочок его одежды. Она смотрит, чуть наклонив голову, и выдержать ее взгляд еще сложнее, чем взгляд Криса. Он позволяет сползти в его жестких объятиях, прижимает мою голову виском к груди и я не смею вырваться, когда его пальцы ложатся на мои скулы и обжигают их жаром. - Она была живая, когда я до нее доплыла, - шепот насквозь пронзает его грудь и мое сердце, усилие за усилием выплескивается горечью прерывистых фраз, о которых нельзя было никогда и никому рассказывать, - нахлебалась воды, но.. живая. А я просто смотрела, как она тонет. Просто смотрела. Ничего не делала. Я больше не вижу Вивиан, и Криса тоже не вижу - только чувствую, как заведенная за спину, словно у преступницы, рука безвольно падает вдоль тела, чтобы тут же быть подобранной и прижатой Крисом к своей груди. Легкие сводит судорогой и я натужно забираю воздух, чувствуя, как он обжигает в таком количестве и дает силы новым метаниям. - Она была еще жива даже тогда, когда я потянула ее под воду, - произношу быстрее, чем успеваю понять смысл каждого отдельного слова. Я не верила в это до последнего, и сейчас не верю, не понимая, было ли на самом деле, или же эта часть - ничего более, кроме искусно додуманного воспаленным сознанием пазла. Меня тянет в ту же самую синюю муть с корабликами-листьями на ее поверхности, запутывая и затягивая так глубоко, что даже движения Криса кажутся мягкими толчками, словно бы привязанная к пристани лодка качается и бьется о деревянный мостик, не находя покоя. Он что-то говорит, посылая слова мимо моих висков, и мне не разобрать ни единого сказанного, потому что со дна мне снова улыбается Вивиан в коконе разметанных вокруг волос. Она тянет руку и ее тонкие длинные пальцы смыкаются на моей щиколотке подобно красивому браслету. Ее ледяное колющее прикосновение настолько ощутимо, полно торжества и холодной ненависти, предназначенной до остатков только мне, что не остается сомнений - Вивиан снова получила то, что хотела.
- Я не желала ей смерти, а теперь она повсюду. Даже сейчас.
Тело становится тяжелым, ватным, почти бескостным, соскальзывающим в тревожную тьму и пустоту, что руки опускаются - соскальзывают вниз, повисая безвольными плетьми. Низ живота, как и каждое нервное окончание, ломит и бьет мелкой дрожью, словно в лихорадке, и мне становится так холодно несмотря на пылающие щеки с застывшей на них размазанной влагой, что я льну к Крису робко и бесправно, оставляя ему выбор. С горечью и отчаянием понимая, что в этот раз он может отказаться от прикосновений к моему телу и душе.

+1

10

Ее стоны оседают внутри меня, задевают нити души, своими острыми краями падающего снег, обжигая меня изнутри чем-то одновременно горячим и леденящим. Если бы я не знал, что у меня на руках Пандора, что это ее дыхание я чувствую на своей шее и ее губы так случайно касаются меня, то меня непременно накрыло бы волной возбуждения от столь близкого контакта с женщиной, который я не испытывал уже так давно. В какой-то момент мне показалось. что это Шаста за какие-то провинности сводит меня с ума, расстелившись у меня на руках и тяжело вздымая обнаженную грудь. призывая прильнуть к ней страстными поцелуями и ласками, забывая обо всем на свете, даже о далеком Сакраменто с когда-то оставленным родным домом. Но я делаю медленный глубокий вдох, пытаясь протрезветь от этого наваждения. И передо мной снова лицо моей племенницы, искаженное одновременно сладостью и болью. По ее щекам стекают слезы, которые дальше наверняка бегут по шее, но я не слежу за ними, чтобы после, когда она придет в себя ей не было так мучительно неприятно от того что я видел ее обнаженной.  И потому я стараюсь концентрироваться на ее глазах, пытаясь заглянуть в душу. Я глажу ее по волосам ладонью, пытаясь успокоить, и я разговариваю с ней, пытаясь заставить ее разум преобладать над поглотившим ее чувством. Быть может так мне удасться спасти ее из этого странного/страшного забытья.
Она мне рассказывает про Вив, и первое время я даже хочу прервать ее. ощущая, как тело ее сводит удушливой судорогой тем сильнее, чем глубже она погружается в подробности. Но когда я понимаю, что слова ее это не набор воспоминаний, связанных со старшей сестрой точно бусины на браслете, что каждое из них имеет свой цвет и вес. для меня открывается смысл этой исповеди, того, что она так долго держала в себе и что убивало ее изо дня в день. Я не знаю насколько правдивы ее слова, и быть может большая часть этих образов была выдумана ее сознанием в наказание себе за что-то, но я киваю ей, давая понять, что услышал ее и что ей больше не придется нести это одной, я готов разделить с ней этот крест.
За окном начинает темнеть, хотя для для шести часов дня для сумерек еще рановато. Я сижу с притихшей Пандорой у меня на руках, боясь, что одно мое неловкое движение может вновь всколыхнуть в ней волну воспоминаний или желания. Но меня не удивляет, когда по крыше начинают громко стучать сперва редкие крупные. а после более частые капли. Я представляю себе как ткань, разложенная ей возле беседки, намокая становится тяжелее и прилипает к телу Шасты. И мои пальцы от этой случайной мысли неосознанно чуть сжимаются на плече девочки, вырывая ее из объятий тонкого полусна.
Я тут же напрягаю руки, не давая ей дернуться от испуга и извиняюсь, что потревожил ее. Мое плечо немного затекло, но я не ощущал этого ранее и лишь когда перекладывал ее на кровать, по мышце прошел парализующий импульс. Я стою, согнувшись над ней и глядя в ее запуганные и усталые глаза, вновь обвожу контур ее лица ладонью, словно жалея успокоить, и объясняю, что хочу заварить ей чаю с травами. - Я никуда не уйду..
И я отдалаюсь от нее не больше чем на несколько шагов, ходя по дому. Первым делом, я поднимаю с пола книгу и фотокарточку Анны и бережно кладу их на стол возле кровати. Туда же я ставлю свечу, но не зажигаю ее, чтобы не спугнуть сон, если вдруг он еще не до конца оставил Пандору. Света от дров в камине вполне достаточно, чтобы темнота наполнившая дом раньше срока стала более теплой. За окном разыгралась гроза, но я, посмотрев на племянницу и заметив, что она напряженно наблюдает за мной, сказал, что ей нечего бояться, такое тут часто  и чудо, что ей до сих пор не было случая наблюдать здешнюю столь резкую смену погоды.
Мы так ничего и не успели приготовить на ужин, но по себе я знал, что особого аппетита сейчас нет ни у нее, ни у меня. Потому лишь залил кипятком заварку с успокаивающими травами и, дав настояться и процедив через сито, принес чашку Пандоре. На тарелку я так же положил несколько сливочных сухарей, которые раньше всегда привозил из города для волка, уж очень он им был рад, но в последнее время я заметил, что они нравятся не только моему другу. Я улыбнулся по доброму Пандоре, когда она перевела смущенный взгляд с них на меня, заметив ей вслух, что они и правда довольно вкусные, не смотря на простоту.
Я не сделал сегодня все, что планировал, но сейчас эти дела, еще пару часов казавшиеся мне столь важными, отступили на второй план, уменьшив размеры вселенной лишь до комнаты моего дома. Я смотрел как Пандора обхватив кружку двумя руками пьет чай, думал о том, что разумнее всего нам будет лечь спать раньше, вряд ли гроза закончится до полуночи, но все чего-то ждал и медлил, не желая вставать с ее кровати. С тех пор как она стала жить здесь, я спал в спальнике на полу, но сейчас глядя на нее столь уязвленную я был готов не ложиться спать вовсе, охраняя ее покой. И стоило мне пошевелиться, чтоб перебраться хотя бы в кресло и не мешать ее, как тонкие пальцы моей девочки ухватились за грубую ткань моей одежды. Ухватились довольно легко, словно призрак касается живого. Но после произошедшего я был слишком насторожен, чтобы не заметить этого жеста.
- Хорошо, я побуду с тобой. - односпальной кровати мне всегда прежде хватало. Она не была слишком широкой, но вполне подходила мне. Одному. И ложась, я сперва немного растерялся, не зная как расположиться, чтобы нам двоим хватило места. Но Пандора оказалась столь хрупкой и невесомой, что когда она положила голову мне на плечо у меня мелькнула странная мысль, что на этой кровати оказывается достаточно места для нас обоих. Я перебирал ее волосы, гладя по голове, чтобы она уснула скорее, но лишь когда повернулся, чтобы прижаться губами к ее чуть горячему лбу, ощутил, что пальцы мои пахнут ей. я медленно аккуратно выдохнул, не давая ей повода для беспокойства. Но следующий такой же глубокий вдох подтвердил, что мне не показалось. Рука моя замерла в ее волосах, а губы непроизвольно чуть безнадежно выдохнули шепотом ее имя..
- Пандора..

+1

11

Так ослепительно тихо бывает, наверное, только на поле боя после сражения. Поразительная, тягучая, опустощающая... она словно тяжелое ватное одеяло сковывала по рукам и ногам, вытряхивая неразличимые друг от друга эмоции до последней, заполняя всю меня всей собой от дна потускневших глаз до кончиков безвольно расслабленных пальцев. Короткими судорожными вздохами воздух мерно проникает в легкие, напаивая собой, и я внезапно понимаю, что пара глотков кислорода - это, наверное, то неосуществимое желание, которому так и не суждено было исполниться для погибающей Вивиан, в чьих легких плескалась озерная гладь с впитанным кусочком неба и кронами окружающих озеро деревьев.
Я не чувствую ее совсем, и мне кажется, что это Крис защищает меня от нее, не давая проникнуть глубже сквозь его теплые объятия, прочным спасительным кольцом укрывающих мое тело, которое минуту за минутой дает о себе знать мелким ознобом. Так всегда бывает, когда пустота проникает в самое нутро, успокаивая своими ледяными объятиями непослушную и просящую плоть. Мне нужно сказать что-то Крису, но слова - застывшие, большие и маленькие, смешанные с другими и путанные - не срываются с губ и я лишь крепче стягиваю его одежду на груди, упираясь лбом рядом и, удерживая налитые на веках слезы, упорно рассматриваю пуговицу и петлю у ее основания, стараюсь поймать ее в фокус и не дать раскаянию разгореться еще больше, потому как.. Крис, наверное, сейчас в ужасе думает, на что я ему.
Волна паники снова размывает реальность, только-только приобретшую унизительную прочность. Унизительную, потому как я нечаянно вижу из-под опущенных ресниц, как распахнуты полы моего платья на бедрах и груди, и к пущему стыду, я все еще завороженно смотрю на резко располосывающие края ткани, обнажающие тело так бесстыдно, словно не призвано вовсе его защищать. Перемежаясь, бедра скользят, словно тоже просят чего-то, чего я сама не могу им предложить, я напрягаюсь, изгоняя из себя ощущение наполненности чем-то посторонним, потому что понимаю, и повторяю горячим шепотом прямо Крису в грудную клетку, под которой размеренно слышны глухие удары его сердца: - Вивиан нет, Вивиан больше нет.
Но когда-нибудь она снова придет. Будет также призывная и сокрушающая, беспринципно свободна и болезненно соблазнительна... от этого осознания туго сводит низ живота, под зажмуренными веками вспыхивают колючие песчанные брызги, и я чувствую сквозь пелену вновь напомненного неудовлетворения, как Крис гладит меня по макушке, словно сметает тяжесть рождающихся мыслей в сторону, оставляя за собой хрупкий и призрачный покой. И я понимаю, что ему он дался тяжелее. Мне хочется бесконечно просить у него прощения за себя и за тайну, о которой он не просил, пообещать вести себя смирно и никогда больше не трогать его вещей. Я тяжело вздыхаю, чуть отнимаясь от его груди, ищу затуманенным взглядом злосчастную книгу, ставшей таким огромным откровением, но не нахожу, задумавшись на секунду, была ли она вообще реальна.
В объятиях Криса так спокойно, уютно и тепло, словно бы нигде больше в мире не осталось всепрощающей тишины, и ее остатки - единственно живые, находятся в его руках, едва ощутимо двигающихся небольшими шажками вверх и вниз по ткани моего предательского платья на спине и руках, не достигающие кожи, но все равно дающие ей тепло и покой. Я забываюсь на несколько длинных и глубоких минут с мыслями о том, откуда у Криса столько прощения и понимания, и почему он уехал их Торе, когда был так нам необходим там поддержкой и опорой. Мысли мои обрастают постепенно глухими дробными ударами, усыпляющими, нарастающими, и когда я понимаю, что Шаста оплакивает вместе со мной все наши на двоих потери, я вновь дергаюсь в руках Криса, испуганно отмирая и отстраняясь - слишком резко и сонно, словно встрепыхнувшаяся птичка. Когда Крис усповаивающе обнимает меня, снова укутывая своим запахом теплой кожи, мне хочется попросить его спасти наши ткани, так безалаберно раскинутые под щедрыми слезами Шасты, но на доли секунды мне кажется, что это - самая малая жертвенная плата, которая только возможна во имя спасения. Я тихо вздыхаю, прикрывая веки и сглатывая вернувшийся вместе с пробуждением судорожный кошмар, застрявший в горле тяжелым комом.
И когда моя голова касается мягкой подушки, порыв холодного ветра приникает к обнаженной коже и пробует ее на вкус. Я смотрю на Криса, взглядом умоляя не уходить прямо сейчас, но он негромко уверяет, что не думал покидать меня, и что совсем скоро будет травяной чай, напоследок касается своей ладонью моей щеки и уголка мокрых и слипшихся в стрелы ресниц. Я смотрю ему в спину, провожая каждое движение заторможенно, но улавливаю каждое, несмотря на то, как сладко манит в глубокие сны мягкостью одеяла. Когда Крис кладет на стол, совсем рядом, ту самую книгу, вкладывая в нее что-то, я, словно бы забыв о губительных нескольких минутах стыда, подтягиваю ноги к груди и, опираясь на локоть, приподнимаюсь, дотягиваясь до книги и раскрывая ее на закладке страниц, где каждая строчка - желание и отчаяние. Плоский прямоугольник пахнет бумагой для фотографии, я прикладываю его к кончику носа и с удивлением узнаю запах проявителей, взявшийся словно из другого мира, и только потом, поднося ближе к свету, рассматриваю изображение.
Черты ее лица, оборот головы и застывшей вот уже несколько десятков лет жест тела кажутся мне смутно знакомыми, но как-будто совсем нереальными. Подушечками пальцев я веду вдоль линии ее стана и прочерчиваю завиток волос, ниспадающий до талии. Яркие живые глаза - большие и словно блестящие - смотрят с неведомым восторгом, храня в глубине озорство. В полумраке нашего дома она выглядит как тень из прошлого, даром, что на фотографии. Она мне улыбается, я же едва хмурю брови, силясь принять действительность, свести два конца воедино, но что-то постоянно мешает. Перевожу взгляд на Криса и обратно на девушку, и только потом на границах потревоженного сознания и памяти мелькает мысль, что эта девушка - моя мама. Я не часто видела ее молодой, но каждый раз, когда по случайности мне в руки попадали ее снимки, поразительно было, как с возрастом меняются у человека глаза.
Крис уже возвращается с кружкой чая и тарелкой, и я аккуратно кладу фотографию поверх книги, зацепившись и запнувшись о вопрос, почему мамина фотография служит закладкой такого провокационного издания. Мысли не успевают пуститься в вялый танец, благодарно прерванные протянутой кружкой. Я шепчу Крису спасибо, благодарная не только за напиток и заботу, а... а вообще за все, и подставляю кончик носа поднимающемуся пару, в котором чувствуется нелюбимая мной ромашка и пряный тимьян, но с великим удовольствием делаю первый крошечный глоток, стараясь не обжечься.
Мне совсем не хочется есть, и все же я несколько нерешительно беру ломтик высушенного хлеба, как в детстве обмакиваю в горячий чай и даю пару секунд размягчиться сухарю, отправляя в рот, только теперь понимая, насколько болезненно сжимается желудок от одного лишь ощущения чего-то, что не соленые слезы, коих я наглоталась ранее. Ободок кружки отражает пойманные в чай случайные блики, завораживая и наращивая всякие глупости, одолевшие усталое сознание разным бредом, думать о котором казалось смертельно опасным прямо сейчас. Среди всей этой путаницы из образов и ощущений, я неожиданно цепляюсь за фотографию, возвращаюсь к ней и ощущаю, что тоскую по маме несмотря на присутствие Криса. Тоскую по ее запаху и ласковым рукам, способным загладить если не все беды, то подарить ощущение давно потерянного дома. Она, конечно, почти ничего не знает о причинах, но всегда, просто потому, что мама, обещает своим присутствием, что все наладится. Я отставляю кружку и обнимаю руками колени, упираясь о них виском, чувствуя, как в уголках глаз снова собираются горькие слезинки. И за секунду до того, как Крис решает отстранится, я чувствую это и внутри сжимается пустотой нутро, а я рукой касаюсь его, не в праве просить или делать большее, но я так хочу того ощущения, что неизменно накрывало заботой в его объятиях, что прежде, чем осознать в полной мере, с моих губ срывается тихое: - Пожалуйста, останься сегодня со мной...
Я чуть отодвигаюсь в сторону, чтобы дать Крису возможность прилечь, и только потом укладываюсь ему на плечо, прижимаясь щекой, улавливая, как шумит кровь у меня в висках и как гулко и ровно бьется его сердце. Мы слушаем, как за пределами дома гуляет непогода, радостными бликами молнии освещая землю тут и там, как дождь ласково и яростно умывает зеленые склоны, а мой взгляд под почти опущенными ресницами всматривается в краешек книги, чей корешок виден отсюда, если чуть напрячь фантазию и мысленно очертить ее грани. Наверное, эта фотография просто выпала откуда-то. Когда я открывала ящики, например, или она случайно зацепилась клейкой стороной за обложку, потерявшись по пути. Возможные события один за другим проникали в засыпающий мой мир, чутко прибираемый ласковыми размеренными расчесываниями прядей рукой моего дяди, но когда я слышу свое имя из его уст совсем близко... так, что оно оседает у меня на коже век, я, повинуясь бесприкословно, поднимаю на него взгляд, рассматривая его непозволительно близко. Край его бороды царапает мне щеку и тень улыбки касается моих губ от неожиданности. И все же, я смотрю на него пару мгновений, прежде позвать его тихо по имени: - Крис? - шепчу медленно, не решаясь, как начать. - Та фотография - на ней ведь мама? - мне настолько неловко отчего-то, что не дожидаясь его серьезного взгляда, вновь приникаю виском к его плечу, прижимаясь чуть сильнее прежнего. - Откуда она у тебя?
Я готовлюсь слушать его рассказ, не задавая, впрочем, главного вопроса: что она делает в этой книге. Точно также, как он не задавал мне вопросов о том, что делает погибшая сестра в моих сумасшествиях. На секунду мне становится неловко за произнесённые слова, пропитанные, наверняка, неуместным любопытством и бесправностью, учитывая как откровенно я предлагала себя и упрашивала Криса прикоснуться ко мне, как то делают мужчины с настоящими женщинами. От случайного обрывка воспоминания мне становится дурно, и я вспыхиваю болезненным жаром так горячо, что опасаюсь - он наверняка достигнет даже через ткань кожи Криса, зароняя неверные выводы. Я касаюсь прохладной ладонью скул и щёк, усмиряя вспыхнувшую кровь, и чистосердечно кладу ее крису на грудь, ближе к себе, прислушиваясь к ритмике его сердца.

+1

12

Дождь за окном, смывающий границу вечера и ночи, застилающий небо серой пеленой, дает душе успокоение. Мерность ударов капель, стекающихся в общие потоки, словно разбавляет концентрированность ощущений и  мыслей, оставляя от них лишь пленку на поверхности. Она еще держит натяжение, связывая воспоминания и события одно с другим, казалось бы абсолютно разные, как вечер на озере с Анной и вечер смерти Вивиан, когда столь укромное личное место было наводнено чужими людьми в форме медиков и следователей. Крис не успел приехать туда в этот же день, но по вытоптанной траве и оставшимся оборванным ярким лентам вполне мог представить происходящее там сутки назад. Сейчас же его воображение зачем-то дорисовывала к той коллекции воображаемых воспоминаний хрупкую Пандору, держащую за плечи Виван под водой, не давая ей всплыть. Но эта картинка, стоило ей сформироваться до звуков глухих плеска воды и задыхающихся мыслей его старшей племянницы, тут же распадалась на части как что-то противоестественное. Крис чуть крепче обнял Пандору, словно испытывая потребность ощутить ее хрупкость и безобидность, но это породило лишь еще больше вопросов к тому, как подобное могло произойти. Вивиан всегда была более активной и сильной даже с самых малых лет. Но что могло заставить Пандору сделать это?..
Сейчас, когда дыхание девочки стало более спокойным и ровным, и пульс на ее виске под пальцами Криса, все еще хранящими ее запах, перестал биться раненой птицей, можно было попробовать спросить ее об этом. Сейчас без истерик она бы возможно смогла более внятно рассказать ему о произошедшем, придав картинке прочности/точности. Но она опередила его вопрос, словно предчувствовала и хотела перевести тему. А быть может подсознательно хотела в обмен на свою тайну - его. Как обмен заложниками для укрепления доверия друг другу.
Крис молчит некоторое время, прежде чем ответить, собираясь с мыслями, отматывая  момент у озера на годы назад, выискивая тот странный прощальный пикник среди всех его мыслей об Анне. И после тянется к фотографии, беря ее двумя пальцами и поднимая, держа перед собой, чтоб и он и Пандора могли на нее внимательно посмотреть.
От огня в камине воздух наполнен тусклым светом, и сепия отлично вписывается в обстановку, словно является частью происходящего здесь сейчас.
- Да, Пандора. Это твоя мама. Крис молчит некоторое время, изучая фотографию, хотя знает ее до мельчайших деталей. Единственное, где он мог касаться ее лица, груди и линии бедер без каких либо стеснений, не боясь ее разозлить или же разочаровать. Сколько ночей прежде чем заснуть он изучал его, пока глаза наконец не смыкались. Раньше фотография стояла в стеклянной рамке на этой самой тумбе, но однажды во время сильной бури/ссоры/ Шаста смела с его полок и столов все, что на них было, разбив полотно стекла. Что это было - ревностью или обидой - он не пытался понять, даже не задавался этим вопросом, просто спокойно убрал это фото в книгу, принадлежащую когда-то сестре. К тому же он и без него уже мог воспроизвести в своей памяти каждую прядь ее волос.
- Вряд ли есть кто-то в этом мире. кто был бы нам с тобой дороже чем она. У Пандоры есть отец, но мысль об этом звучит едва слышным эхом, словно он кто-то ненастоящий, кто-то, кого Крис даже особо не знал и не принимал в расчет. Он никогда не считал его своим соперником, поскольку главным его врагом в битве за любовь как ни странно оказалась общественная мораль. В одно время ему казалось, что она победила, растоптала его вместе с чувствами. Но стоило ему приехать тогда на Рождество, просто увидеть Анну, даже не слышать еще ее слов, как сердце снова начинало биться, доказывая, что оно живо, смиренно, но не побеждено.
- И я всегда любил ее и буду любить. Как брат может любить сестру. -  на последнем слове сердце щемит от лукавства. и тогда он добавляет чуть тише. - Как мужчина может любить женщину.
Чуть более долгий и медленный выдох от сказанного. От озвученного. От того, что сидело внутри еще с их разговора с Анной, не имеющее права вырываться наружу и уж точно проникать в чье-то чужое сознание. Крис не шевелиться, замерев, ощущая всем телом Пандору, прислушиваясь к ней, словно так можно было услышать ее мысли. Он не должен был ей говорить.. Если бы Анна узнала, она бы немедленно забрала ее отсюда и ей бы не помешал ни дождь, ни снег. И от осознания этого появилось нехорошее ощущение, словно он очернил ее, Анну, тенью своих чувств.
Он так давно жил один, в мире с собой, что разучился оправдываться, но сейчас слова слетали необдуманно и горячо, хоть и не громко. - Только не думай о ней плохо. Она тут не при чем. Это все я. И зачем-то обнял Пандору второй рукой, словно боясь, что она после этих слов захочет вырваться, убежать, не дослушав его объяснений, не поняв. - Просто это сложно... Сложно контролировать и тем более объяснить. Но я хочу чтобы ты знала, что я никогда ее.. Он обрывается, подбирая более уместное, менее оскорбительное слово, но для этого приходиться собраться с мыслями и изменить все предложение полностью. - я никогда не позволял себе большего, чем.. может позволить брат. Звучит несколько официально, вымеренно и.. тяжело. заставляя прервать мысль на глубокий вдох. Он хочет приподняться над ней, заглянуть в ее глаза и спросить, понимает ли она его, но уверен, что она согласно кивнет напугано, не понимая в действительности. Но правда, как может девочка понять всю тяжесть этих лет и этих слов, не прожив их. и стоит ли ее винить, если вдруг завтра она попросит отвезти ее домой.
Сердце бьется не часто, но тяжело, словно молот падает на раскаленную наковальню и гул его отдается в ушах, в легких.. Даже в пальцах, которые приходится сжать в кулак, чтоб они не подрагивали от волны удара. И пряди волос Пандоры чуть натягиваются в левой руке, заставляя вспомнить о внешнем мире, не зацикливаясь на происходящем внутри.
За окном уже полноправная ночь, и они лежат тихо возможно боясь дышать, не то чтобы говорить. Даже мысли делают вид, что застыли, хотя все еще тающими кадрами всплывают беззвучными картинками прошлого. Но Крис чувствует, что девушка на его плече не спит.
- Пандора.- голос негромок и сдавленно сух от долгого молчания, и приходится сглотнуть, чтоб он звучал более естественно. - что она сделала?.. Возможно странно, что его личные мысли все же отступили перед этими, новыми. Но Анна наверно навсегда уже станет его неизбежностью, он с этим смирился. Что же касается Пандоры - вряд ли он мог помочь ей, не разобравшись в произошедшем. А глушить ее чувства таблетками как это делали врачи, он не считал правильным.

+1

13

Что-то в медленных смыслах, пропитавшими слова, отказывается проникать в сознание и укладываться там аккуратными слоями, из которых состоит память о человеке. Такое, наверно, случается, если день изо дня видишь, живешь и чувствуешь близость и участие кого-то из семьи, воспринимаешь его заботу и любовь как должное, но совсем не задумываешься о том, что прошлое есть у каждого. Моим прошлым была Вивиан. Прошлым стыдным, полным противоречий, душевных мук, непрощения и вечного преследования. Тем самым прошлым, которое перетекает в настоящие и заползает во все его уголки и оттеняет буквально каждый и без того неуверенный шаг по скользкой дороге. Но прошлым Криса была женщина, в тусклом свете огня выглядевшая почти нереально. Выцветший кадр юной девушки, носивший платье из маминого запертого гардероба, мог принадлежать любому из параллельных вселенных и случайно выпасть оттуда, закравшись в сердце Криса нечаянным воспоминанием из какой-то прошлой жизни. В то, что жизнь была вполне настоящая, верилось с трудом.
Я смотрю на фотографию сквозь полуопущенные иголочки ресниц, и девушка на ней так отчетливо похожа на меня, на Виаиан и на весь наш Дом, что не остается сомнений в ее реальности. И в какой-то момент прошлое и настоящее соединяются в одной точке, время за пределами которой перестает течь в привычном русле со всеми его звуками, запахами, чувствами. Крис рассказывает удивительные вещи, подбирая слова взвешенно и тихо, словно неосторожный громкий звук может спугнуть невесомое и призрачное одеяло, сотканное и расшитое простыми, на первый взгляд вещами, которые все же были сложны, если к ним присмотреться пристальнее и постараться прикоснуться всей душой и сердцем.
Да, конечно, для меня не существовало в этом мире кого-то, кто был бы настолько любим и нужен просто потому, что он есть, но в месте с тем, кивая неуверенно, на самом краешке этой любви плескалось ощущение, что Крис говорит все же не о том. Анна для меня была всем и неотъемлемой частью каждого дня, проведенного в этом мире, но.. но я была ее дочерью - той, которой полагается ее любовь и забота, и это естественно, потому что даже несмотря на огромную боль, которую я ей причинила, в этом мире действительно не существует никого, кто был бы мне так дорог, как  она. От воспоминаний, из-за вины, колкие горячие слезы непрошено подступают и заполняют влагой сомкнутые веки, грозя проступить сквозь уголки. Мне кажется, словно вот-вот прольется жар, опаляющий все лишнее и прикрывающие тонкими перышками суть и правдивость, которым ни за что было не выжить даже без этой призрачной брони. Я замираю, подхваченная объятьями Криса и его мерным дыханием и тихим голосом, втолковывающим столь естественные для этого мира вещи, но наверняка не принятые миром личным - тем, что находится внутри у каждого человека и обороняется целой армией персональных демонов.
- Как мужчина может любить женщину.
Как мужчина может любить женщину. Мой судорожный вздох и не менее тревожный выдох впивается в переплетение тонких нитей его рубашки, в яркой вспышке молнии освещенных так четко, что скорее это я все придумала, и на самом деле, их просто нет. Я знаю, как мужчина может любить женщину только из книг и фильмов, и все, что я видела - безусловно прекрасно и, наверное, стоит того, чтобы испытать. Но в ту же самую минуту десяток крошечных искр взрываются под напором нечаянной правды, что я чувствую, как Виаиан тоже замирает со мной в унисон, прислушиваясь и настораживаясь. Ей бы тоже хотелось знать, как мужчина может любить женщину, что бы это не значило, и как бы смысл не вкладывал Крис в эти слова. И мне бы очень хотелось спросить, что Крис имеет в виду... о том, что вся суть его признания сводится к физическому касанию верилось с трудом, ведь признание было настолько аккуратным и тонким, словно бы несло в себе иной смысл, не поддающейся восемнадцатилетним девушкам, чьи губы были нецелованными, а разум не понимающим, за что.. за какие качества мужчина может любить женщину вот так.
Я обнимаю Криса крепче, хотя наверняка это кажется ему детским и столь же наивным, что и не стоит особого внимания. Но мне нужно показать ему, что если я и не понимаю чего-то до конца в силу возраста или обстоятельств, то это совсем не значит, что мне не хотелось бы этого, или что я его осуждаю, отгораживаясь страхом и сомнениями. Он от меня не отвернулся, когда я почти вынудила его наблюдать собственную наготу и касаться там, где сама себе запрещаю, пока того не видит Вивиан.
А вот Вивиан позволяет себе большее, чем может позволить себе сестра.
От неприятных ощущений между лопаток поселился холодный ужас, сковавший параллельно все нутро. Спасающие, закрывающие словно щит прикосновения Криса становятся жарким коконом, лишающим воздуха и здравого смысла. Но я все равно упорно прижимаюсь к нему, словно действительно считаю, что чем меньше между нами останется свободного пространства, тем шансов на сознательность и здравомыслием  меня будет больше. Но вместе с тем мне кажется, что Вивиан, разбуженная вниманием к себе, не применит возможностью устроится рядом, за моей спиной, подлезая к Крису и прижимаясь к нему с другой стороны. И я чувствую, как встрепенулось ее личико, блеснули остротой пронзительные глаза цвета мутной воды, готовые поведать свою историю о том, что и как ей хотелось показать мне на живую.
Я медленно вздыхаю и мягко освобождаюсь от спасающей близости. Неужели Крису было мало увиденного? Время потекло с иной точностью и в другом направлении, словно бы старалось запомнить и прикоснуться своими невидимыми пальцами к моим алеющим воспаленным щекам, к видимому стыду, что забрался глубоко внутрь и впился цепко страшным секретом. И прежде, чем ответить на вопрос Криса, не мешало бы точно сформулировать ответ для себя. Я обнимаю себя руками, внезапно ощутив, как тепло и спокойно было в объятьях дяди, и несмело бросаю взгляд через плечо - на него же - впиваясь пальцами в предплечья, чтобы не потерять ощущения связи с реальности. - Вивиан... она не плохая, - извиняясь роняю в тишину, словно бы смягчая уродство действительности, в которой Вивиан действительно походила на самое великое зло, - Просто она любит ставить эксперименты, и так уж вышло, что у нее есть я. Мой голос звучит глухо даже для меня. А еще он полон пробелов и пустот, в которые может поселиться что угодно от раскаяния до гордости. Я заправляю упавшие на глаза пряди, обводя пальцами овал лица, шею и плечи, пока не смыкаю пальцы на собственном запястье, словно заковываю себя в цепь неприрывности событий. - Она считала забавным разыграть сценки из прочитанных ею романов, где мужчина и женщина.., -я сбиваюсь, вспоминая, как настойчиво и заманчиво Вивиан впервые предлагала мне стать ее ручной куколкой, -... познают друг друга. Вив нравилось рассматривать меня, считывать эмоции, когда ее руки касались там, где даже подумать - стыдно. Я знаю, что Крис наверняка наблюдает за мной, и даже отвернувшись, я чувствую, как безумное чувство плаксивого позора захлестывает с головой, тяжелыми камнями падает мне под ноги и звучит, наверняка, очень глупо в тот же самый момент. Несколько мгновений назад, пока над Шастой не заклубились дождевые облака и не разразились настоящим штормом, я делала все то же самое, словно завещанное своей сестрой.. И тем не менее, я не рискую взглянуть на него даже искоса, но вполне отчетливо признаю, что если опуститься до подробностей, то Вивиан непременно прямо тут, вот так, распустит тесемки на моем платье, обнажив плечи, лопатки и спину, и предложит их Крису, подставляя мое обнаженное тело под его руки и губы, запретно тосковавшие в мыслях по Анне. Внезапная дрожь пронзила тело, расселяясь по кончикам пальцев и лавиной сошла вниз живота. -
Вивиан всегда дружила с мальчиками более тесно, чем нам позволялось, но с какого-то момента ей стало нравится делать со мной все то, что она для себя открыла из близости с очередным парнем,
-  внизу живота все еще глухо давало о себе знать неразрешенное неудовлетворение, затихшее прежде успокаивающим голосом Криса, чьего лица и голоса не было слышно, а прикосновения казались вообще чем-то запредельным теперь. Вообще-то, у меня были подозрения, что Вивиан спит далеко не с парнем. Или же с парнем, но гораздо старше нее, и эта мысль так разъела моею душу, что, не подумав, я взволнованно обернулась к Крису, глядя на него виновато: - Но мне кажется, у Вивиан был мужчина. Мой голос тих, и я сама не верю, что произнесла это вслух. Крис тоже - мужчина. И признаться ему в этой связи казалось чем-то вроде порочащим и его тоже. Это смущает даже меня, потому что в виду отсутствия опыта, мне кажется совершенно оправданной мысль о том, что мужчине полагается быть более искушенным и вдумчивым в постели, нежели подростку с бушующими гормонами. Я не поднимаю взгляда на Криса, но чувствую, что он смотрит на меня, и наверняка сотня мыслей кружится в его голове: вокруг Вивиан, меня, того, что мы делали душными ночами, когда моей сестре становилось невыносимо скучно или же возбуждение ее было столь велико, что стиралось разве что оргазмами. Моими оргазмами и стонами, являющимися ничем иным, как результатом ее поцелуев, касаний, пальцев с аккуратным маникюром, проникающих по смазанным желанием губам и массирующим с профессиональным интересом нежную плоть. Я коротко выдыхаю, вспоминая, насколько убедительной может быть сестра, и насколько постыдными ее красноречивые глаза с лукавыми сполохами и жарким шепотом как-то ночью, опалившим мне шею сразу за поцелуем, предлагавшим помочь лишить меня невинности прямо сейчас. - Она очень искусна в.. в ласках. И очень изобретательна, - я понижаю голос до горького шепота, словно не желая признаваться, но признание, словно чистосердечное, уже срывается с кончика языка, -... и беспощадна - тоже.
Я понимаю, что не совсем ответила на вопрос, но и рассказать всего в подробностях не могу. Потому что не доверяю себе, не верю затаившейся Вивиан, не могу пообещать Крису, что его руки вновь не окажутся на внутренней стороне моих бедер и даже глубже. Но вместе с тем, словно на контрасте, меня вновь терзает вопрос о том, как же мужчина может любить женщину. Я кусаю мягко губы, чтобы вдруг нечаянно не задать его Крису, потому что почти наверняка он воспримет это на свой счет, и на счет моей мамы, хотя рассказанная им боль не выглядит так пошло и низко, как моя... Вивиан любила физически, но истязала душу прямо пропорционально силе и искусности этой любви, и другой стороны я не знаю. Но словно бы в противовес, несмотря на запреты и осаждения, прежде, чем отразить, как терзаемая мысль находит форму и звук, я обращаюсь к Крису с замиранием и просьбой: - Расскажи, как мужчина может любить женщину?

Отредактировано Pandora Marin (2017-10-29 13:38:17)

+1

14

- нет игры больше месяца, в архив -

0


Вы здесь » SACRAMENTO » Заброшенные эпизоды » тень между нами