vkontakte | instagram | links | faces | vacancies | faq | rules
Сейчас в игре 2017 год, январь. средняя температура: днём +12; ночью +8. месяц в игре равен месяцу в реальном времени.
Рейтинг Ролевых Ресурсов - RPG TOP
Поддержать форум на Forum-top.ru
Lola
[399-264-515]
Jack
[fuckingirishbastard]
Aaron
[лс]
Oliver
[592-643-649]
Kenneth
[eddy_man_utd]
Mary
[690-126-650]
Jax
[416-656-989]
Быть взрослым и вести себя по-взрослому - две разные вещи. Я не могу себя считать ещё взрослой. Я не прошла все те взрослые штуки, с которыми сталкиваются... Вверх Вниз

SACRAMENTO

Информация о пользователе

Привет, Гость! Войдите или зарегистрируйтесь.


Вы здесь » SACRAMENTO » Заброшенные эпизоды » Волонтеры вечности


Волонтеры вечности

Сообщений 1 страница 8 из 8

1

Участники:
Анна, Джон и все их воплощения.

О флештайме:
...и мимо нас уже проносятся эти странные картины и времена, и ощущение дежа-вю уже проходит через наши нервы. Я же никогда не был стрелой римского воина, мечом средневекового рыцаря и никогда не сидел на троне. Никогда не был распят, не горел на костре, но откуда, черт подери, я знаю всю эту боль?
Почему мне кажется, что это Я летел, Я выбивался из сил, Я вопил над телом растерзанного сына, писал невиданные по силе стихи, был раздавлен вражеским танком, это Я построил все эти храмы, Я рождался и умирал бессчетное количество раз...
Почему мне кажется, что все это - я?


Что может быть более вечным и глубокомысленным, чем тема Смерти и Возрождения?
Закрой глаза и смотри.

0

2

Тише. Тише... Остановись на мгновение, мое дорогое человечество. Остановись и послушай - тишина полна звуков. Мерно тикает метроном, ты его слышишь? А вот там, звук издалека - бьют часы. И постепенно нарастает гул - бесконечно движущиеся счетчики всего и вся. Слышишь, как они трещат, человечество? Чувствуешь, с какой скоростью бегут цифры, считающие все хитросплетения жизней, судеб, слов, метафор, чувств, смыслов, образов, голосов?
Аз есмь – время. Основополагающая категория мироздания, то, что управляет всеми вами, то, что есть и то, чего одновременно нет. Ведь все вы знаете, что время может двигаться, течь, бежать вперед, кто-то особо дерзкий выкрикнет из толпы, что при должном желании оно сделает шаг назад – и все вы правы, мои дорогие люди. На разных уровнях время может идти вперед, назад, влево, вправо, по диагонали, двигаться спиралью, вырисовывать затейливые узоры и даже стоять во все стороны одновременно, и понять его, времени, природу – просто невозможно, согласитесь. Как и рассмотреть его в отрыве от всех уровней.
Но на моем уровне времени нет – здесь пусто. Время сливается в «здесь и сейчас», и трудно придумать этому название, трудно вообще это понять, но разве кто-то когда-то меня понимал?
И вот он – вечный момент. Момент, что охватывает все эпохи и времена, не теряя ни одного своего мгновения, ни одного своего воплощения. Его Высочество Вечность.
Тише. Тише… Ну что вы закричали? Ведь это бесполезно. И кто-то уже смотрит в мои немигающие глаза и видит в них неустанный бег времени. И сквозь песчаную бурю уже слышится древнее пророчество: когда ОН заговорит, жизнь на земле изменится навсегда… И вот они – все исторические дисциплины, посвященные изучению прошлого: миллиарды фактов, цитат, слов, километры статистики, книг, рукописей, годы анализа, обобщения, складывания, вычитания, умножения, деления – мне остается лишь посочувствовать тем, кто выбрал эту стезю.       
Ведь кому-то нужен этот шифр, эти коды, эти калькуляции и цифры. И снова слышится эхом отдающееся: когда ОН заговорит… И кто-то из историков, аналитиков, статистиков уже перерывает тонны данных, и, поправляя очки, сухим старческим голосом заявляет: это намек на некую сокровищницу знаний, которую ОН прячет в себе. Хотя возможно это очередной миф, ведь весь я до самой головы засыпан песчаными сказками. Но мое более чем невозмутимое лицо не оставляет и следа сомнений в том, что я знаю ответы на ВСЕ вопросы – возможные и невозможные. И снова и снова я слышу тихий шепот у своих лап:
- Если бы ты заговорил… Хотя бы на минуту… - я лишь молчу, совершенно вас не замечая – настолько вы кажетесь мимолетными и мелкими, люди. Но за шепотом слышится робкий вопрос неугомонного. - Скажи, как видеть мир так, как видишь его ты?
И тут кажется, что сейчас откроются уста, запечатанные многовековым молчанием, спадут тонны песка с моего грузного тела, опустятся гигантские немигающие глаза и на вас обрушится вся нечеловеческая мощь всечеловеческого откровения. Но вместо этого – только вой песчаной бури.
Мысли, люди, годы, эпохи – проходят мимо меня; я же остаюсь единственным, кто недвижим, устремив свой взор прямо – где-то там, куда я смотрю, по поверьям находится Великая Сокровищница Знаний, все Ответы на все Вопросы. А куда – неизвестно…
И новый человек, стоящий у моих лап уже понимает, что смотрю я именно на него и взглядом своим говорю: все самое драгоценное и сокровенное во Вселенной, все, что ты ищешь, находится внутри тебя, Человек. А ты, глупец, уже какое тысячелетие ищешь снаружи.
И вот Человек уже падает на колени, потрясенный тем опытом, которым наградил его я, называет меня самым совершенным учителем, потому что, учась у меня, ко всему придется доходить самому. И Человек уже ждет – ту самую Загадку, и кажется, что вот он, момент, когда я поднимусь с земли, отряхиваясь, как собака, от песка и разминая затекшие конечности… Но как сотни эпох до этого – я останусь символом всего самого загадочного и неразрешимого, скрытого за пеленой вечного и уже принципиального молчания.
А ты подумай еще раз: кто из нас загадка – я или ты, Человек? Но будьте осторожнее со своей любознательностью, люди. Не на все вопросы нужно знать ответ.

+2

3

Сколь ничтожна, сколь мала вероятность, что ее услышат. Они всегда отворачиваются, стоит ей заговорить, стоит приподнять в провидческом ступоре руки. Они всегда уходят, и она кричит, кричит им вслед. Так повелось, уже много лет одно и то же. С тех самых пор, как Он научил ее видеть, а потом и безжалостно наказал, обрек на вечное проклятие: "Тебе никто не поверит". И вот теперь она одна. Всю жизнь одна, взывающая в темноте, умоляюще вскидывающая руки, одна. Во веки веков.
Но она ничего не забыла. Она помнит и об их ухмыляющихся лицах, и об их жестоких словах, и о том, как они запирали ее. "Сумасшедшая! - кричали они, - Сумасшедшая!". Дверь захлопывалась за ними, и свет исчезал. Пропадал, будто тень в полдень, и она оставалась одна, в темной комнате, в углу. Снова и снова кричала, просила, звала, умоляла - а в ответ гулкая тишина.
"Он принесет нам несчастье!" - она указывала на молодого златокудрого юношу, но они только пожимали плечами и вновь уводили ее прочь со двора.
"Она разрушит город. Город падет!" - говорила она о молодой, прекрасной, кудрявой девушке, но никто вновь не слышал ее.
"Брат мой! - кричала она в исступлении, заливаясь слезами, - О, брат мой!". Но никто снова не верил ей, пока сами они не увидели тело прославленного брата.
Каждый день, каждую секунду жить с болью. Видеть то, что скрыто от глаз других, но не уметь рассказать так, чтобы услышали. Вечное проклятие.
Но когда она шла по разрушенной Трое, когда пленные троянки взывали к Богам, плакали и вспоминали ее слова, она смеялась. Запрокинув назад голову, откинув тяжелые, густые волосы, зажмурив огромные, бездонные глаза, она смеялась. А по щекам ее текли слезы.
Она предвидела свою смерть. Видела, что не достойна людской могилы, видела и свою убийцу. Она тщетно отговаривала царя не ступать на пурпурный ковер, не святотатствовать перед Богами, но и он не пожелал услышать ее. Он был убит на месте, убит предательницей, на этом же ковре, и кровь его красным багрянцем разлилась на пурпуре, смешалась яркими красками. Перед ее глазами промелькнула вся ее жизнь, и она бросилась бежать.
Она бежала долго, убегая за пределы царского города. Трава резала ее ноги, а ветки деревьев хлестали по лицу, оставляя кровоточащие порезы. Но она все бежала и бежала, не ощущая усталости.
Она остановилась только на краю пропасти, что была неподалеку от Микен. Она упала на колени, порвав свое красное платье, и стала взывать к небу.
"Почему ты покинул меня? За что обрек на вечные муки? Вся жизнь моя похожа на костер, и я сгораю каждую ночь, чтобы с утра опять кричать, просить, молить этих людей. Но им не нужно мое Зрение, они не слышат меня! За что?".
Небо заволокло грозовыми тучами, оно вздрогнуло, вздохнуло. А потом на землю пролился ливень, которого давно не видела земля Греческая.
И небо ответило ей.
"Ты сама избрала свою участь. Ты нарушила слово, данное мне, и теперь платишь за свои грехи".
Она опустила голову и горько заплакала. Дождь, стеной ливший уже несколько минут, окатил ее, и теперь она была полностью мокрая.
"Ты не достойна жизни, ты не достойна того, чтобы твои останки покоились в Земле, - продолжало небо, - Ты будешь вечно расплачиваться за грехи свои: на Земле и на небесах."
"Ты слишком красива, - прошипел сзади злобный голос, - Слишком красива, чтобы оставлять тебя в живых". Она услышала эти слова, а потом почувствовала толчок и провалилась в бездну.
Она падала безмолвно, сложив руки на груди, она смотрела в лицо смерти, а красное платье ее, да темные волосы развевались за спиной, чертя ее последний путь. Ее убийца Клитемнестра молча смотрела вниз.
Ее могилу так и не нашли. Ведь и не было ее никогда, всего лишь яркая точка, проскользнувшая вниз, а потом - в вечность. Она была недостойна.
Так закончила свою жизнь Кассандра, прорицательница земли Греческой.

+2

4

Ему пришлось вернуться в Рим. Все рушилось прямо на глазах. Военачальники объявляли протесты, его окружали предательства и ложь. Народ был недоволен его политикой, и то, на какое посмешище он себя выставлял все свое правление. Почти ежемесячно Сенату приходилось поднимать налоги - катастрофически не хватало денег на подавление восстаний и экипировку новой армии. Сейчас уже развлечения не казались такими главными - бал правил инстинкт самосохранения.
Дворец был абсолютно пуст. Даже друзья, мнимые друзья, отвернулись от него, когда он разослал чиновникам приглашение на очередной праздник, который должен был закончиться феерической оргией - ну, вы знаете.
Быстрым шагом, не свойственным его упитанной туше, он шагал через анфилады комнат в поисках хоть какого-нибудь охранника. Ни солдат, ни гладиаторов, только рабы, прятавшиеся от него по углам.
Ну что же, значит, придется кончать так, как это делали великие Правители древности. Не найдя во дворце никого, кто умел держать в руках оружие, он сам схватил меч, лежавший в его опочивальне и вскричал:
- У меня нет ни друзей, ни врагов! - он занес меч над собой - одно движение и лезвие пропорет мягкое брюхо, но тут же опустился на колени, откидывая оружие. Лезвие звякнуло о гладкие плиты пола и бликнуло на солнце.
Нет воли, чтобы покончить с собой. Нет никого, кто смог бы достойно его убить.
Он одинок.
Как и всю жизнь до этого.

Он был хорошим мальчиком. Правда. Умным, начитанным, говорил на трех языках, хорошо владел ораторским искусством, обожал музыку. Просто ему досталась не та семья. Особенно мать. Да, в ней все дело.
Это она его развратила. Это она испортила чистое дитя.
Ведь все помнят ту историю, когда во время праздника в честь рождения своего первенца Агриппина воскликнула:
- Я не могу произвести на свет ничего, кроме ужаса и мерзости для человечества!
Все пошло не так уже с самого начала. С самого рождения.

Нужно было убить ее сразу, как только он ступил на престол. Слишком долго ждал, так долго, что ее страсть к насилию и всем грехам человеческим уже пустила в нем крепкие корни.
Он только благодаря своим порокам и стал знаменит. Ничего полезного Отец Отечества для Рима не сделал. А ведь так хотел.
Но не было времени.
С одного пира нужно было мчаться на другой, выбирать рабынь покрасивее на подарки друзьям, учить роли для театра, воспитывать свою свиту, которая должна была после его последней фразы на сцене взорваться восторженными аплодисментами и триумфальными криками, прославляя своего Кесаря. А сколько времени уходило на тщательную проработку всех налоговых обложений - ему же нужно на что-то пировать, Зевс его подери! Когда этот варварский народ поймет, что ему тоже нужно отдыхать от бесконечных подавлений восстаний, которые начались незадолго до этого в Галии?!
Как можно управлять страной, когда вокруг сплошные предательства - Сенека, Паллант, собственная жена - Октавия! Даже она, ДАЖЕ ОНА!
Еще это христианство - "религия" униженных и оскорбленных рабов и бедняков.
Ведь это они, они подожгли Рим! Они ненавидели его, и это было взаимно. Кто вам сказал, что он сидел на безопасном расстоянии и с наслаждением смотрел на огонь? Это он первый примчался из Аниця и на свои деньги организовал спасательные команды, это он открыл все свои дворцы, чтобы там могли уместиться все, кто пострадал в пожаре, это он решил собрать лучших архитекторов, чтобы отстроить Новый Рим - по новому плану, из камня.
Вы снова спросите про казну? Про то, что он обобрал до нитки все отдаленные провинции? А на что ему было кормить обездоленных, тех, кто остался без крова, на какие, Аид вас всех раздери, деньги, вы прикажете ему строить столицу Великой Римской Империи?!
Вы все еще считаете его тираном и деспотом? Вы все еще думаете, что он был болен душой? Да боже мой, неужели никто из вас не убивал собственную мать, не травил брата и не проливал реки крови потехи ради? Дорогие мои, что вы знаете об исторической фальсификации? В конце концов, этому миру нужны Злодеи, антиподы, и именно ему пришлось взять на себя эту нелегкую ношу. Это правда сложно. Поверьте на слово. И не повторяйте чужих ошибок.

Но история спиральна, верно? И после него появятся новые узурпаторы: Торквемада, Ирод, Иван Грозный, Влад Дракула, Чингисхан, Гитлер, Сталин, и этот список можно продолжать до бесконечности... Но вот Он Сегодняшний - стоит под палящим римским солнцем и слушает приговор: объявлен врагом народа и по решению Сената придается публичной казни.
Снова бегает умными, живыми глазами по страже - и получает лишь ледяное молчание в ответ. Никто не собирается помочь умереть Императору с достоинством.
- Какой великий артист погибает! - он слышит стук копыт, и понимает, что это его погребальные колокола. Его палачи едут за расправой.
Он собирается с силами и отнимает кинжал у одной из служек - не по рангу ему терпеть публичное унижение. Клинок проходит по горлу легко, и с булькающими звуками, раздающимися из глотки, зажимая шею рукой, через которую ручейком льется красная кровь, он валится на землю, и смотрит на небо - на это голубое высокое небо, где уже собираются стервятники.
Один из палачей спрыгивает на скаку с колесницы и подбегает к нему, пытаясь прекратить кровотечение, но уже слишком поздно.
- Вот она - верность, - сипло, еле слышно, на последнем издыхании произносит он и закрывает глаза. А впереди целая вечность...   
Так умер Нерон, на тридцать втором году жизни, Римский Император, консул, Великий понтифик, последний из династии Юлиев Клавдиев, Отец Отечества. Но вам он известен как величайший на свете развратник и негодяй, навсегда записанный в анналах истории как "зверь из бездны", исчиленный Апокалипсисом числом шестьсот шестьдесят шесть.

Отредактировано John Wait (2012-08-05 19:42:27)

+1

5

Ночь, улица, фонарь, аптека,
Бессмысленный и тусклый свет.
Живи ещё хоть четверть века —
Всё будет так. Исхода нет.

Умрёшь — начнёшь опять сначала
И повторится всё, как встарь:
Ночь, ледяная рябь канала,
Аптека, улица, фонарь.

Она повелевала Македонией. Она держала власть в своих руках - сильная и волевая женщина. Она знала, чего хочет народ и была готова дать ему это. Но еще лучше она знала, чего хочет она сама.
Она была рождена с именем Поликсена, и это было поистине царственное имя. Впрочем, в юности они заставили ее поменять его - и она приняла ненавистное имя Миртала - и звалась теперь словно помоечная кошка. Ей было неуютно в этом имени, хотелось сбросить его, как тесную и неприятную одежду. Ей сказали, что это возможно, если муж ее, царственная особа, разрешит ей сделать это.
И когда дядя ее, великий Арриба, указал ей на Филиппа II, она не сомневалась ни секунды. В назначенный срок она прибыла на остров Самофракия, и во время мистерий смогла понравиться Филиппу. А потом оставалось только кивать, принимая поздравления от многочисленных родственников. Дядя ее сказал ей: "Ты будешь править Македонией!". И она запомнила его слова.
Она всегда любила змей. Царственные хладнокровные, такие же холодные и надменные, как она сама, они были ее верными друзьями. Филипп не любил ее друзей, он чурался змей и брезговал даже прикасаться к ней, про себя называя ее дьяволицею. Но она лишь посмеивалась - она знала цену его страха.
А потом она родила сына. И этот мальчик, светловолосый мальчик поверг Македонию в трепет, поставил ее на колени. Македонцы молились на него, а она только улыбалась, поглаживая своих змей - скоро настанет и ее час.
Никто так и не узнал - чей же это был сын. Люди преклонялись перед ним, потому что боялись его. Ходили слухи, что сам Зевс взял его мать во время грозы - и появился он. Александр. Она не пресекала эти слухи - люди трепетали перед ней.
А потом Филипп женился еще раз. Она сидела по правую руку от него на свадьбе, но никто не знал, какой гнев трепетал в ней. Старый Аттал, дядя ненавистной Клеопатры, поставил под сомнение законность рождения ее сына, и тогда она поклялась себе - он не уйдет от кары. Его смерть была ужасной - в глотку ему залили раскаленный свинец. Она же стояла над ним и улыбалась - и верные друзья ее, змеи, покачивали своими головами в такт его крикам.
А потом Филиппа убили. На все косые взгляды она отвечала высокомерной усмешкой - если она и была причастна к смерти неугодного мужа, то предпочитала помалкивать. Впрочем, о смерти его жены она уже не молчала - несчастная заживо сварилась в котле, как и ее сын.
Тяжелым ударом для нее стала смерть сына, смерть Александра, ведь она могла манипулировать им, вертеть так, как ей было угодно. Когда же он умер  -по злому навету ли, от отравления ли, она думала, что ее звезда закатилась. Но нет - это было лишь начало ее триумфального шествия.
Потому что целый год она правила в Эпире - безгранично. Они поклонялись ей, македоняне любили ее, они обожествляли ее! И она, с вечной прямой спиной, со стальным взором, с верными друзьями-змеями, была их королевой.
Она оберегала свою власть, и лишь потому приказала казнить брата Кассандра и около сотни других знатных македонян. Пройдут годы, и о ней напишут:
«Тем, что она учинила великую резню знатных людей по всей стране, словно лишь разъяренная женщина, а не царица, она обернула преданность народа в ненависть».
Но она лишь оберегала свою власть - и лишь затем она приказала заколоть соперника своего внука, и еще несколько неугодных ей людей.
Впрочем, уже тогда она знала, что ее царствование обречено. Она просила защиты у Кассандра - и, видит Зевс, это было самым унизительным в ее жизни. Она всегда была холодна и надменна, она считала себя белой костью, и склониться перед Кассандром для нее было тяжелее пытки.
Впрочем, Кассандр не помог ей. Солдаты, пришедшие убить ее, не посмели тронуть мать Александра Македонского - но не те люди, чьих братьев и мужей, отцов и детей она уничтожила. Они сбросили ее тело в пропасть - и словно не было никогда на свете царственной и прекрасной в своей жестокости Олимпиады Эпирской.
«Таков был конец Олимпиады, которая приобрела высочайшее достоинство для женщины своего времени, будучи дочерью Неоптолема, царя Эпира, сестрой Александра, совершившего поход в Италию, а также женой Филиппа, самого могущественного среди тех, кто правил в Европе, и матерью Александра, чьи деяния были величайшие и наиболее славные.»

+1

6

А знаешь мой Лада, есть люд за горами
Без слез, без Богов, без любви.
У них неживая земля под ногами,
А руки и думы в крови.
У варваров мечи и речи булатны,
Ты с ними сразишься не раз.
Они так жестоки и непонятны,
Но чем-то похожи на нас.

Свернутый текст

В общем и целом я просто так советую тебе послушать песню: Natural Spirit - Колыбельная.
Очень красивая вещь.

Это случилось в начале зимы. По их времени и их месту обитания. Если в пересчете на наши дни - то начало зимы это где-то конец ноября-начало декабря. Тогда выпадает первый снег и начинаются заморозки.
Здесь же в конце ноября уже вовсю бушуют бураны и метели, и сугробы - Локи не даст соврать - достают до самой головы. Детишкам радость, конечно - закутываются по самые уши в теплые шубы из медвежьего меха и идут играть до самой тьмы.
Но сейчас стоял октябрь - по современным меркам. И на дворе уже творилось что-то невообразимое. Ледяные волны бились о скалы, и сложно разглядеть в такой темени - не подскользнулся ли кто и не упал в водные пучины, чтобы сразу же разбиться о голые скалы.
Повсюду горели костры, казалось, что их так много, что если смотреть сверху, с во-о-он той вершины, то можно увидеть много-много маленьких точек, а если забраться еще выше (но Один, кто посмеет ступить в Асгард?), то покажется, будто все эти огоньки соединены в один большой, огромный и горячий костер. Костер, достойный того князя, что сейчас покоится на дне ладьи, привязанной крепкими канатами из оленьих связок к скалам.
На самом деле, эти костры не греют. И не освещают ровным счетом ничего. Метель такая, что не видно ничего не расстоянии вытянутой руки, а ветром сдувает даже самого Конунга. А он крепкий викинг, один из сильнейших, уж поверьте. Не зря носит медвежью шкуру и назван так - Бьёрн*медведь(шведск.). Что говорить о всех остальных?
Бьёрн плотнее кутается в шкуру и продолжает командовать. Обряд захоронения - важнее любых погодных неурядиц, тем более для такого славного викинга, как Райкаард. Крепкие мужи продолжают сносить на ладью весь скарб - сыпется золото, звенят мечи, хрустят на морозе шкуры и железные доспехи. Шум стоит невообразимый - крепкая мужская ругань смешивается с женскими слезами, шумом волн и завываниями ветра.
Конунг кричит, чтобы они побыстрее поторапливались, ведь Один не привык ждать, а они итак уже слишком долго копались - нужно было прийти в себя после той битвы в долине, где полегло много их людей, но еще больше врагов. Райкаарду, покоящемуся на дне ладьи в полном обмундировании и с тяжелым мечом в руках завидует всю мужская половина племени - он погиб в бою, он погиб, как настоящий мужчина, и теперь его душа попадет туда, где мечтает оказаться каждый воин...
- Быстрее, Один вас раздери! - басит Бьёрн, и, не выдержав, сам хватает крепкого коня Райкаарда - тот еще жив, но ему придется последовать за хозяином. Крепкий зверь предчувствует скорую кончину, и выдирается из всех сил - широко раздувает ноздри, бьет копытами о камни, чуть ли не высекаю искру и истерично гогочет, мотая сильной головой во все стороны. С ним не так-то просто справится, и Конунг думает о том, что ему жаль убивать такого славного коня, а еще жаль кончины Райкаарда, но традиции нарушать нельзя. Тяжелый меч вздымается над неспокойной головой зверя и резко опускается ему на шею, перерубая выступающие жилки, из которых тут же брызжет кровь. Конь обухом валится на камни, и уже подоспевшие мужчины тащат исполинского монстра на ладью, к кабанам, свиньям и быкам, что уже аккуратно сложены вокруг князя.
Осталось последнее дело, и Конунг вытирает лицо от лошадиной крови платком, который сшила ему младшая дочь. И тут же смотрит в ее сторону. Стоит, словно осинка на ветру, вся трясется, кутаясь в ослепительной красоты ткани, держит в крошечных ручках прялку, а слезы уже давно замерзли на белых, как молоко щеках. Ему тоже больно от мысли о том, что дочь должна пойти с князем, ей всего-то двенадцать зим от роду. Он подходит к ней сзади, крепко обнимает своей сильной рукой и хрипло шепчет о том, что о ней обязательно позаботится Фригг - покровительница любви, брака и домашнего очага. Поэтому малышка и держит в руках прялку - символ Богини, а на бедрах ее скреплен выкованный из серебра пояс с ажурными ключами, звенящими друг о друга на ветру.
Маленький нож с изогнутым лезвием проходит по шее дочери, словно по маслу, и она, не успев ничего вскрикнуть, пушинкой падает отцу на руки. Конунг сам несет свою отраду на ладью и кладет рядом с Райкаардом - веками с воинами на тот свет отправлялись не только оружие, доспехи и золото, но и девственницы, и хорошо, если больше одной. Правда, одна Таара стоит сотни крестьянских дочерей.
Бьёрн возвращается на берег, осанка его сгорблена, в глазах - печаль и прощальные слова.
- Наши Боги хранят нас, - тихо говорит он своей жене, что на коленях, плача, вымаливает у Фригг счастья для дочери на том свете, и берет факел, обернутый оленьей шкурой и щедро смазанный свиным жиром. От легкого прикосновения к огню костра факел вспыхивает, и сильным движением Конунг бросает горящий скипетр в ладью. Вместе с тем остальные отпускают канаты, и ладья, накренившись на волнах, быстро скрывается во тьме, объятая огнем. Все племя молча смотрит вслед уплывающему кораблю. Кораблю, который быстрая горная река по преданию донесет Райкаарда до неизведанных далей.
А где-то вдалеке разливается фиолетово-зеленым молоком северное сияние, напевая песню в последний путь. 

[mymp3]http://dl.dropbox.com/u/104702199/Two%20Steps%20From%20Hell%20-%20Freedom%20Fighters%20.mp3|---[/mymp3]

Он много раз видел это место в своих снах. Оно снится всем воинам, чуть ли не с самого рождения, когда отцы только начинают рассказывать, что существует на этой земле Рай.
Valhöll.
Вальгалла.

Его встречает великан Хеймдалль, и Райкаард почтительно склоняет перед ним голову. Страж внимательно смотрит на нового гостя, словно решая, достоин ли он находиться здесь, в небесных чертогах, рядом с Одином и Тором. Перед Райкаардом пролетает вся его недолгая жизнь - родился в достопочтенной семье, шестым сыном, с малых лет был приучен к езде верхом и воспитывался как будущий наследник рода. Всех остальных братьев, да хранит их Фолькванг, забрали болезни, голод и холода. В девять лет Райкаард получил свой первый меч, в одиннадцать подловил первого кабана, а в четырнадцать уже бился на первой битве. Смутные тогда времена были - брат шел на брата, отец на сына, племя на племя. И сложно было решить, кто прав. Нужно было только драться - за своих женщин, за свой скот, за своих детей и за своего Конунга. И, наконец, небеса сжалились. В тот момент, когда все уже потеряли надежду, Конунги окрестных племен объявили перемирие. И решили плыть на Юг. Один из кораблей достался двадцатидвухлетнему Райкаарду.Они не грабили, и не убивали так, как об этом сейчас думают. Они знали, что такое честь, знали, что у других людей есть свои обряды и уважали их последнюю волю. Всем давали помолиться, всем разрешали попрощаться с близкими. Впрочем, странная у них была вера...
Но вот, Хеймдалль, целую вечность для князя спустя, наконец, отходит от ворот. И Райкаард делает шаг вперед.
Его буквально ослепляет размерами и роскошью этих мест. Когда они налетали на англосаксов, нет, даже у них не было такой красоты, как здесь, в Вальгалле.
Крыша здесь... Один Великий, ее и не увидеть - так она высоко, но если присмотреться, то наверху блестят щиты, наверное, где-то там должен быть и его, а подпирает все это великолепие гигантские столбы из копий и мечей. Впереди, вдалеке, виднеется фигура - то сам Отец, и Райкаард еле сдерживается, чтобы позорно не пасть перед ним на колени от страха и трепета.
Один приглашает его к столу, он так далеко, но его голос отчетливо слышится даже здесь. Да, князь помнит - битва, за ней - пир до вечера, а ночью его будут ублажать прекрасные Валькирии. Чтобы потом, новым утром, снова встать и отправиться на защиту своего народа.
Райкаард собирает всю свою решимость в кулак и делает шаг вперед.
Вокруг уже собираются ликующие братья. И откуда-то из окон раздается красивый женский смех. А прямо на него своими прозрачными глазами смотрит Один.
Здравствуй, отец. Вот я и дома.

Примерно в это время вышел эпос "Беовульф", повествующий о храбрости и доблести скандинавских военачальников.

+1

7

1347 год. Где-то неподалеку от Англии.
Она разогнула спину, устало посмотрела на небо. Работе не видно конца-края, хотя солнце уже садится за горизонт. Кроваво-красные лучи падают на все, куда только можно взглянуть, и причудливые тени скользят по большому полю, на котором работает еще несколько девушек, чем-то похожих на нее саму. Солнце уходило за горизонт и уносило за собой тысячи жизней, в одной только Англии – ежедневно.
Но она была слишком глупа, чтобы задумываться о таком. Ей было семнадцать лет, самое время, чтобы выйти на плантацию вместо матери, заскорузлые руки которой уже не способны были удержать даже ложку. Она была рада, что мама наконец сможет отдохнуть. Ее звали Фрида, она была весьма хороша собой – насколько это слово вообще применимо к крестьянке. Она радовалась, что мать теперь не будет ежедневно ворочать комья тяжелой земли, носить морковь на плечах, в больших корзинах, и посвятит хотя бы несколько часов заслуженному отдыху.
Мама умерла вчера. Еще полгода назад Фрида бы была безутешна, но смерть всех обращает в свою веру, делает всех настроенными философски. Так и сама Фрида, уже вчера вечером бросая ком земли на белый саван (их семья была слишком бедна, чтобы позволить себе купить для матери гроб), подумала, что мол все мы там будем, и неспешно направилась в дом. Завтра рано вставать, на плантации нужно быть уже в пять утра, а значит, на сон ей остается всего жалкая пара часов. Она рухнула в постель и даже не помолилась Богу. Ничего, сегодня он обойдется без моей молитвы.
И вот сегодня, когда солнце делает последний круг в зените, напоследок обнимает землю лучами, а потом прячется за горизонт – досыпать вчерашние сны – Фрида провожает его взглядом и снова сгибается к земле – ей нужно пройти еще пять рядов, а значит, еще пара часов. Руки уже загрубели, на них появились мозоли, под ногтями черно, а мотыга, еще с утра такая легкая, налилась необыкновенной тяжестью и теперь тянет к земле.
Приляг, Фрида, полежи немного. Тебе будет полегче.
Кто это, мама? Мама зовет ее из-под земли. Не успела уйти, а уже соскучилась – думает Фрида, с остервенением вонзая в землю мотыгу. Быстро ты, мамочка.
Земля летит в разные стороны, и позади Фриды слышится крик: «Что ты творишь, безумная?». Оказывается, она давно уже прекратила обрабатывать зеленые побеги. Теперь острые зубья мотыги вонзаются в нежную кожу на ногах Фриды, кромсают юбку, и кровь ручейками орошает землю, на которой стоит девушка. Морковь, которая находится под землей, жадно ловит те самые крохи жидкости – лето выдалось засушливым, дождей давно не было, овощи страдали без влаги, зато погребальные костры было легко разводить – только чиркнул спичкой, и вот уже все тела объяты пламенем.
Солнце закатилось. Фрида порвала свою юбку, чтобы обмотать раны на ногах. Она смотрела на следы от металла на коже с каким-то садистским удовольствием, потом даже специально ткнула в один из порезов пальцем – и боль разлилась по всему телу, заставила Фриду упасть на колени и уткнуться в плодородную землю лбом. Жертва, мамочка. Твоя кровь – моя кровь. Пусть хоть морковь попьет.
Окончательно стемнело. Фрида бросила мотыгу на землю. Девушка, проходящая мимо, соседка, у которой на этой неделе умерло двое братьев, посмотрела на Фриду как на умалишенную. Кто же оставляет инструмент в поле? Если украдут, барону придется платить своими деньгами, которых и так почти не было. Да и землю впредь будешь обрабатывать руками, вырывая ногти и загоняя в кровь чернозем. Мама рассказывала, что если неаккуратно занести землю и семена под кожу, они могут пустить зеленые корни. Фрида раньше боялась этого как огня, но после вчерашней ночи ей стало совершенно наплевать. Наверное, так даже интереснее – обрасти зелеными побегами, а потом превратиться в дерево и шататься себе на ветру… А что, если все деревья вокруг – это неосторожные люди? И крона их раньше была волосами, а ствол – крепким и молодым телом?
Ну и мысли тебе в голову лезут, Фрида.
Она отправилась домой прямиком через поле. Шагая по торчащим из земли побегам, она размышляла о том, что теперь делать дальше. Может быть, сбежать из деревни с бродячим цирком? А что она умеет делать? Разве что морковь окучивать. Кому она там такая нужна?
Пойти что ли, с тоской подумала Фрида, утопиться?
Она шла мимо канавы, когда сзади ее нагнал звук шагов. Даже оборачиваться не стоит кто-то идет с работы в опустевший дом, также, как и она сама. Видно, идти некуда, поэтому так поздно.
Внезапно кто-то схватил ее за руку, повалил на землю. Через секунду юбка оказалась на голове, а кто-то, в ком Фрида с удивлением признала барона, уже гладил ее по икрам, истерзанным мотыгой.
Барон что-то неразборчиво прошептал, потом послышался треск ткани – то его камзол разошелся где-то в районе бедер. Послышалось сопение.
Фрида меланхолично лежала рядом с канавой, удивляясь сама себе – барон, видно, совсем уже одурнел – даже в кусты ее не утянул. Она закрыла глаза и прикусила губу. Ну, такое не было удивлением для людей из деревни – барон был охоч до женского пола, а крестьянки бесправные, что с них возьмешь? Вот и пользуется потихоньку, но обычно устраивает это цивилизованнее, а тут как-то даже и не похоже на него. Но нет, сомнений быть не может, это его парик навис над ее лицом. Фрида увидела блоху, бегущую в парике, та показала свою коричневую спинку и снова скрылась в зарослях белых, вощеных воском, волос.
Когда барон закончил, он стал торопливо приподниматься, и внезапно своей ногой Фрида ощутила что-то странное на его ноге. Она протянула руку и коснулась основания его бедер. Так и есть. Папула. Или набухший лимфоузел?
Вот почему он не скрывался, подумала Фрида. Он скоро покойник.
Барон встал, натянул камзол. Не бросив на Фриду ни взгляда, поторопился куда-то к деревне. Наверняка, еще хочет.
Фрида вытерла кровь с тыльной стороны бедер испорченной юбкой, потом встала с грязной земли. Повсюду была пыль, и смоляные кудри девушки будто были обсыпаны темным налетом. Ничего.
Она дошла до дома, закрыла калитку, потом пошла к небольшому холмику в глубине двора. Трупные бригады, собиравшие мертвецов по всей деревне, не добрались до ее матери, Фрида закопала ее раньше. И хвала Богу за это.
Лопата валялась неподалеку, и Фрида схватила ее с яростью. Земля полетела в разные стороны, и со стороны это напомнило Фриде окучивание моркови, может, чуть менее ожесточенное.
Через полтора часа могила была раскопана. В женщине, лежавшей внизу, уже мало осталось от человека. Странно, умерла только вчера, а щека прогнила насквозь. Глаза приоткрылись и забились землей.
Фрида бросила лопату на землю, пошатываясь, вошла в дом и упала в кровать. И заснула.
Утром нещадно болела голова. Встать было невозможно, а в паху надулись огромные шишки. Барон сделал Фриде прощальный подарок.
Весь день Фрида провела в бреду. Она не явилась в поле, и, наверняка, уже вечером к ней заявится похоронная бригада. Поговаривали, что они сжигали людей живьем, чтобы не допустить распространения заразы. Фрида не верила, а может, и зря?
Горячечный бред приходил к ней с картинками прошлого. Живой мамой, мячиком из бычьего желудка – любимой игрушкой, с куклой из полена. А еще Фрида почему-то видела девушек в красивых платьях,  они кружились на балу, а барон обнимал их. Кажется, одной из девушек была и Фрида.
Когда она начала кашлять кровью, она  поняла, что пора. Кое как вышла из дома, но упала уже в саду. Не беда, доползем.
Язвы, покрывшие ее тело, лопались, когда Фрида скользила по земле. Ей не было больно, только странно немного  разваливаться по кусочкам.
Могила ждала ее. Лопата так же лежала на земле, как и бросила ее вчера Фрида. Девушка подползла к краю, потом подумала немного, склонилась и полетела вниз, прямо на саван мамы.
Полет ее оглушил, минутку Фрида еще полежала, но потом зашевелилась, напомнив себе трупного червя, забралась под саван, обняла ледяное тело матери.
И вздохнула спокойно.
Через несколько часов, заплевав весь саван мамы кровью, Фрида в агонии умерла.
Солнце уходило за горизонт и уносило с собой тысячи жизней каждый день. В Европе свирепствовала чума. Засуха съедала овощи и фрукты, грызла деревья и кусты.
И только на небольшом клочке земли, на плантации барона, который умер через пару часов после Фриды, морковь выросла просто огромной. Даже ее зеленые побеги виднелись над землей как маяк, а уж сам корнеплод был невероятно большим и сочным. Неподалеку все также и валялась мотыга Фриды – крестьяне умирали один за другим, и некому было украсть инструмент Фриды. Морковь всходила. Солнце светило последний раз, чтобы уйти досыпать вчерашние сны.

+3

8

Игра стоит, в архив

0


Вы здесь » SACRAMENTO » Заброшенные эпизоды » Волонтеры вечности