Jack
[fuckingirishbastard]
Aaron
[лс]
Lola
[399-264-515]
Oliver
[592-643-649]

Kenny
[eddy_man_utd]
Mary
[лс]
Claire
[panteleimon-]
Adrian
[лс]
У Славы в голове ветер и блядский питерский дождь, Слава угашен просто в нули, хрипло и громко смеётся, быстро... Читать дальше
RPG TOPForum-top.ru
Вверх Вниз

SACRAMENTO

Информация о пользователе

Привет, Гость! Войдите или зарегистрируйтесь.


Вы здесь » SACRAMENTO » Доигранные эпизоды » шах и мат


шах и мат

Сообщений 21 страница 29 из 29

21

Джеймс чувствовал некий страшный, ненасытный голод, пока сжимал её в своих ладонях, изучая пальцами кожу и изгибы ее тела. Ее одежда и густые волосы пропиталась застоявшимися запахами бара, смешанными с женским парфюмом; но он вдыхал их с наслаждением, не замечая даже привкуса горечи. От неё веяло пылкостью. Веяло увлеченностью. Веяло пониманием. В его огрубелых, мозолистых руках Стелла казалась ему невероятно маленькой, хрупкой. Фарфоровая Афродита. Ему было мало этих прикосновений, мало этих ласк, что расходились ощутимыми вибрациями до самого позвоночника, застревали там на какой-то момент и отступали назад, к самому сердцу – оно выстукивало сумасшедший ритм, билось о ребра, как пойманная в ловушку птица. Он буквально сгорал изнутри от чувства алчного вожделения, будто кто-то вложил в грудь раскаленные угли, и ощущение это, нарастающее с каждым прикосновением, только сильнее раздувалось, разбухало. С неохотой оторвав поочередно от Стеллы руки, он выпростал их из рукавов ненужной, лишней куртки, ощущая, как цепко за оголенные предплечья хватает его раздражающий комнатный воздух – то же ощущают разгоряченные под солнцем люди при первом заходе в холодные воды тихого моря. Следом под ноги небрежно свалилось и поло, неровно уложившись сверху на дамские туфли. Их картина единения словно обрастала деталями.
Короткие, рвущиеся секунды они смотрели друг на друга, а затем Стелла взяла на себя роль поводыря в просторном доме. Настойчивой хваткой она оплела его руку и потянула за собой, куда-то вглубь ночного мрака. Джеймс, не произнося ни слова, безропотно повиновался, позволяя быть ведомым, двинулся за ней по лестнице, на ходу стягивая ботинки. Двумя пылающими тенями, сливающимися в одно бесформенное нечто, где эмоции и чувства раздражены до предела, они скользили между стенами. Осторожно, не торопясь перешагивали через ступеньки, жаром тела разгоняли застывшую прохладу.
В конце пролёта ноги подвели Стеллу, но Джеймс не позволил ей упасть. Вырвал её из легкого чувства падения сильными руками, уберег от неприятных ссадин и ушибов. Они наконец оказались возле двери, и Рихтер увидел, куда его привели; за дверным проемом виднелись очертания спальни, едва различимые в просачивающемся в комнату лунном свете. Как и в Лос-Анджелесе, они снова скованы мраком, снова окружены тишиной, только в этот раз она была разбавлена усиленным, раскаленным дыханием двух тел. Тогда Стелла нахально вломилась к нему в номер, вырывая из безмятежного покоя и затевая игру на двоих. Теперь же он стоял на пороге обители Стеллы, где хранились её бесчисленные сны, и сильнее всего в нем кипела страсть. Желание. Желание наконец-то единолично завладеть ею, целиком и полностью.
Весь этот путь до комнаты ощущался едва ли короткой заминкой. За незаметной рокировкой инициатива вновь перешла в руки к Рихтеру. Джеймс оторвал Стеллу от пола, придерживая за колени и вынуждая её обвиться ногами вокруг поясницы и повиснуть неощутимом грузом на шее. Она была не тяжелее пушинки, словно воздушной. Её фигура, осанка, плечи, грудь – всё в совокупности дразнило воображение, на пути которого по-прежнему стояло чертово платье. Вместо стены на этот раз им подвернулся туалетный столик, на котором возмущенно загремела косметика, смятая женским телом – Джеймс усадил Стеллу на холодную поверхность; не отрываясь губами, съедал её горячее дыхание, прикладывался лбом ко лбу. Словно боялся хотя бы ещё раз отдалиться, разорвать контакт – как если бы это значило конец, всего лишь иллюзию. Где-то внутри вспыхнуло желание грубо сорвать с неё платье, но руки на спине нашли замок, и он потянул его вниз, высвобождая стан из тесных объятий корсета. Усмиряя случайный буйный порыв, он задрал подол юбки и потянул его вверх, стягивая платье через голову и обнажая безупречную скульптуру перед глазами.
Он не стеснялся своей наглости и нахальности, не думал о приличиях и пристойностях. Всё, чего он желал в тот самый момент, было собрано в пластичной фигурке перед глазами. Как же глупо, как бесполезно, как зря они долгие годы боролись друг с другом, вгрызались в собственные убеждения, не понимая, что исход будет таким. Что всё это не имело никакого смысла, что затеянная война – всего лишь пустая трата времени и нервов, когда теперь их сердца перекликаются в едином ритме дыханий.
Правой рукой Джеймс завозился с пряжкой, рывком избавился от ремня, черной змеей улетевшего на пол; второй неспешно отыскал застежки женского бюстгальтера, срывая предпоследнюю печать, и небрежным броском отправил под самый потолок через плечо. От созерцаемой наготы по спине пробежала сладкая дрожь. От прикосновений через фаланги пальцев вверх к плечам устремлялся приятный ток, отдающий в затылок. В груди распалялся невыносимый жар, как от бутылки виски, и вздымался с каждым вздохом ярким снопом искр. Опьяненный её красотой, он снова обхватил Стеллу, сливаясь с ней в единое целое, и они наконец-то упали на мягкий матрас, заправленный покрывалом. За доли секунд от порядка в комнате осталось лишь глупое эхо, растоптанное человеческой страстью. Смятое покрывало, зацепившийся за люстру бюстгальтер, выброшенный ремень. А после – оставшиеся препятствия между ними в виде жалких остатков одежды. И за этим привычным ритуалом, не прикрытые ничем, они окончательно столкнулись, провоцируя катаклизм. Взрыв.
Как ничтожно было расстояние между их лицами!.. Джеймс блудливо скользил руками по ее телу, стараясь превратить эти касания в деликатные, мягкие, точечные – те, что доставляют наслаждение. Запускал пальцы ей в волосы, выводил абрис на её бархатной, ухоженной коже, провоцируя приторные судороги. Они молчали, искали друг друга на жеваном покрывале. Вместо слов за них говорили движения, ровные, аккуратные, не грубые. В мире не осталось ничего, кроме прикосновений. Джеймс завладел Стеллой. В хитросплетении поцелуев, ласк и оборванного дыхания он напористо добивался ответа поступательными движениями, пока время наконец не дрогнуло в спазматическом крике. Оно вновь застыло, на этот раз наполняя тела ощущением неги.
Джеймс наконец отстранился, вваливаясь в матрас ничком возле её плеча. Всего мгновение он лежал, уткнувшись в подушку, пока наслаждение тепло разливалось по телу, застывало на кончиках пальцев и накатывало новой волной. Вдоль позвоночника выбивала дробь приятная дрожь. Всего мгновение – и он приподнял голову, обращая лицо к Стелле. Что-то вертелось на языке, что-то очень важное, но слова беспомощно затерялись, и единственное, что он мог делать – размеренно дышать ей в ухо, не выпуская из рук её тела, по которому циркулировала горячая, словно воды геотермального источника, кровь.
Они остывали. Лежали на кровати, вслушиваясь в ночь. И где-то на небе им пела Луна.

Отредактировано James Richter (2017-11-10 07:13:57)

+2

22

Она уже напрочь потеряла чувство времени, чувство осознанности происходящего и все обыденные подобные вещи, которые составляли ровное спокойное существование изо дня в день. Видимо, они благополучно остались в том прокуренном баре. Меньше всего она походит сейчас на саму себя, которую знали многие. На закованного в самообладание адвоката с идеальной прической, проницательным взглядом, невозмутимым лицом, но доброжелательной вежливой улыбкой для своих клиентов и партнеров, с которой она будет поддерживать беседу и давать советы. О нет. Все это осталось под чертой оконченного рабочего дня.
Шаг, еще один, пара холодных стен и дверь в спальню, борьба с которой завязывается как финальное столкновение с интерьером на пути к желаемому. Она понимает Рихтера с полувзгляда-полужеста, когда легонько подпрыгивает, обхватывая руками за шею, а ногами смыкаясь вокруг его пояса, но еще даже не представляет, что скоро окажется сидящей на трюмо посреди духов, украшений и косметики. Она позволяет ему раздеть себя, помогая и выпутываясь из ненужных тряпочек. В чистом зеркале отражаются два тела и возбужденная горячность как смычка между двумя зрачками. Словно пальцами в вязь жилок, от которой содрогаются упрямые губы под крепким приложением его рта. Откидывая голову назад, Стелла слегка поджимает плечи вперед, над линией декольте открывая трепетную эротику тонких косточек ключиц. Она прильнула грудью и обняла мужчину, вслушиваясь в шальной галоп сердцебиения. Его и своего. Здесь сердце в очередной раз сбивается на два такта уличного танго. Возможно, в этом и была вся прелесть подобного спонтанного секса – в том, что он был в каком-то смысле почти психологически необременителен, в том, что им обоим в один момент было уже как-то на все наплевать. Бывают мгновения, когда выдержка и гордость куда-то испаряются, все заботы и проблемы не имеют значения, – просто не думаешь ни о чем, кроме данного конкретного мига. Потому что есть осознание, что в эту минуту – и ещё долгую череду последующих – будет очень хорошо. В той или иной степени.
Мягкая перина, словно специально расстеленная для этой ночи, бережно встречает спину женщины, когда капитан накрывает её сверху в попытке компенсировать только что потерянное прикосновение. Оно должно было случиться, но не успело, и его необходимо возвратить себе. Это момент увидеть друг друга иначе. У нее, например, родинка справа на плече. Возле неё касаясь губами, он пробуждает ощущения наслаждения для неё и дозволенности для него. Колючая щека оставляет на нежной коже груди лёгкие царапины, едва ощутимые и едва видимые. Но возбуждённая кожа краснеет даже от тёплого дыхания в опасной близости. Кожа Стеллы демонстрирует на себе каждое прикосновение пальцев, а стоит сжать, к примеру, чуть сильнее бедро, на нём тут же остается запоминающийся алый рисунок. В его руках гибкое женское тело словно танцевало, пронизываемое током сладострастия. В свете разноцветных огней из окон, скользящих призраком за окнами спальни, плечи женщины чуть подрагивали, а приоткрытые губы жадно ловили воздух. Волосы как попало разметались по подушке. Новая порция желания внизу заставляла ее с придыханием тихо застонать, и не только от возбуждения, но и от самого осознания своей собственной и безоговорочной принадлежности этому несносному мужчине. Это волнительно до оцепенения. И сладко до хмельной одури.
А дальше просто ухнула, как в омут, с жадной ненасытностью отзываясь на мужские прикосновения, дразнящие нетерпеливой властностью поцелуи, бесстыдно вжимаясь бедрами навстречу ему. Рваное дыхание царапало зацелованные губы, отдаваясь тяжелым ритмом рехнувшегося сердца. И он насыщает, наполняет нее, заставляя от самого первого ощущения широко распахнуть глаза, залитые сейчас первородной тьмой, чтобы в следующие мгновения скользить и тесно сплетаться телами на этой широкой кровати. И зачем она такая большая, когда им достаточно всего ничего. Плавное движение назад и также осторожно обратно, еще и… еще. Стройное женское тело под Джеймсом инстинктивно подается навстречу, пока в очередной раз бедра не соприкасаются с бедрами, пока послушно прижавшись и только чуть подрагивая от распирающего изнутри горячего давления, общий полустон не растворяется в темноте комнаты. Сладострастная дрожь прокатывается от ребер вниз, обжигая неожиданно остро и мучительно, и ей приходится сцепить резцы, чтобы зачем-то заглушать собственные прерывистые вдохи и пошлые тихие стоны. Медленно, толчками, наслаждение неумолимо накатывало, подминая под себя все лишние чувства, мысли и воспоминания. Только бы он как сейчас крепко пальцами стискивал ее бедра (на ее чувствительной бледной коже после такого всегда оставались крохотные синяки-следы пальцев, которые Стелла носила под одеждой как личные украшения не для любования чужих глаз). Только бы чувствовать его. Снова и снова. До конца.
Пропустив руки под его локти, Стелла положила ладони на его напряженную спину, под лопатки и в один момент неосознанно напрягла руки от кистей, не сильно зацарапав ногтями вниз по его спине. Ячейки паззла собираются в одну невероятную картину, которую невозможно описать словами, но можно почувствовать. Это сладостно. Это потрясающе. Это все равно, что быть морем, которое вычерпают до дна. Просто выгибаться дугой и тихо постанывать что-то, неважно что, когда ее кожу царапала его седеющая щетина. Утыкаться губами в него, сцеловывая солоноватые бисеринки пота. И ещё лучше слышать в ответ его тихие стоны, низкие хрипловатые, звучавшие как отменно настроенный контрабас. Еще лучше видеть, что Джеймс, вцепившись мертвой хваткой в нее, почти дошел до точки удовольствия, что все его мышцы напряжены… Блестящими, уже привыкшими к темноте глазами, она глядит на его черты лица, на прилипающие ко взмокшему лбу волосы, на крепкий торс с мелкими завитками волос. С очередным тесно врывающимся ощущением сейчас оказывается для нее самое время рефлекторно попытаться обнять его ногами и продолжать хватать ртом плотный воздух. Зацелванные приоткрытые губы блестят в рассеянном свете от окна. Предпоследний протяжный стон срывается с них. Слышно – голос глухой от желания. Назавтра обретет в тембре сиплое напоминание об этой ночи. Теплая капелька пота ныряет по изгибу тела от груди вниз к животу. Сейчас, еще пару мгновений до разрядки, и сердце вот-вот вырвется из груди, взламывая ненадежную клетку из ребер и оплавленных желанием мышц, лишая последней возможности дышать. Тело совсем скоро натянется струной, готовясь парить в приятной расслабленности, покачиваясь на волнах послеоргаземенной истомы.
С самозабвением накрыло, захлестнуло с головой, как волной девятибалльного тихоокеанского прибоя, скручивая каждую мышцу в теле мучительно-сладкой судорогой. Но при этом, это чувство не имело ничего общего с пошлыми метафорами о звездах в глазах из бульварного дамского чтива. Глаза закрылись крепко, пока ресницы мелко подрагивали. Пальцы на ногах слегка поджались. Ее ногти вонзились в бока Джеймса. Он ведь простит ей это, правда? Догадывалась, что он жадно ловил взглядом ее вид. Они так и распластались на этой огромной кровати. В темной спальне. Медленно и обессилено опускаются ее ноги, когда женщина обмякнет, как сытая кошка, блаженствующая на солнышке, и дает в полной мере насладиться удовлетворенностью и усталостью, рисующим огненный узор в бархатистой глубине эмоциональных ритмов. Ночной воздух осторожно собирал жемчужины с покрытой испариной кожи двух любовников, и казалось совершенно естественным прижаться сейчас к единственному источнику тепла рядом. Прижаться устало и прислушаться. К биению сердца, что ухало во всем теле. К паузе, зазвеневшей после того как атональная влажная музыка подошла к концу. К не покидающему ощущению нереальности всего происходящего, которому впрочем не долго оставалось повелевать. В первые секунды не хочется даже шелохнуться. В первую минуту только лежишь и дышишь, и больше ничего. От этого первые несколько мгновений тишина спальни прерывалась только звуками их дыхания, которое оба пытались восстановить, пока лежали рядом друг с другом и пока не произносили ни слова. Но рано или поздно им все-таки придется заговорить друг с другом.
Ей не хочется натягивать на себя одеяло, скрывая наготу. Не хочется сию минуту срываться в душ, смывать с себя мускусные ароматы и подсыхающие на коже следы близости. Ей даже курить не хочется. Не сейчас. Когда дышать становится полегче, и тело перестает пульсировать жаром, Стелла укладывает голову ему на грудь. И пусть думает, что хочет. А о чем, интересно, он думает? О чем мечтает? Какие вереницы мыслей кружатся в его сознании, когда светлые завитки волос его вечного оппонента словесных баталий щекочут его плечо? Торжествует ли он? Наслаждается ли? Не думает ли сейчас вежливо отстранить ее от себя и деловито обозначить кратким рассказом, что ее клиент еще не выпущен на свободу или выпущен, но под присмотром и еще какую-нибудь ерунду про работу? А может он просто дремлет уже? Стелла прислушивается к его дыханию, поднимает глаза вверх на его лицо, чтобы встретить там взгляд немигающих омутов.
- Останешься до утра?
Эта спальня так редко могла слышать сочетание подобных слов, что и вовсе о них забыла. Это что-то вроде счастливого исключения и небывалой привилегии. А Стелла закрывает глаза, совершенно не терзая себя больше никакими думами о случившимся. О некоторых вещах не надо думать. Их нужно чувствовать.

Отредактировано Stella Weinberg (2017-11-10 11:42:50)

+2

23

Самозабвенная, бурная ночь, подарившая им не только понимание, но и новые чувства, иное восприятие друг друга, довершала своё творение последними штрихами. В забитой бесформенным мраком комнате, куда осторожно стучался лунный свет, словно боясь потревожить миг блаженства, было слышно остывающее дыхание двух человек, не пощадивших ни единой эмоции. То, что случилось, не было чем-то обычным. Только не для них. Слишком много крови было пролито на тернистом пути к постижению простой человеческой истины, чтобы принимать развернувшуюся мизансцену за рядовое событие. И то, что они нашли в конце этой дороги – каждый для себя – приятно убаюкивает, стелется в сознании незабываемым воспоминанием. Опаленные порывом страсти, они теперь лежали на развороченной постели, вновь притрагиваясь к забытому на какое-то время сознанию среди пойманного за хвост счастья и окутанные в пар собственных тел. Подкрадывался тот момент, когда вслед за растаявшей в конечностях усталью в голову приходят первые зачатки мыслей. Их отзвуки еще едва слышны, но они уже настойчиво жужжат в затылке, заставляют задаваться вопросами. Джеймс совсем не хотел на них откликаться, предпочитая молча лежать и смотреть в голубые глаза. В беззвучном диалоге на уровне одних только взглядов, где не требовалось нарушающих тишину слов, он всматривался в лицо Стеллы, чертил невидимые линии вокруг уголков ее глаз, изучал благородный подбородок, а затем бесхитростно спускался ниже. Туда, где вздымалась ее грудь. И еще ниже – к округлым бедрам, на которых остались следы его пальцев. А затем – к изящным икрам. Добирался до ее стоп, и вновь неспешно возвращался к глазам. Он созерцал красоту женского тела, созерцал жадно и с наслаждением, одновременно отливая блеском хищника и эстета в глазах.
Неспешно повернувшись на спину, он прервал этот зрительный контакт и уставился в потолок, перебираясь уже на другой уровень диалога – когда вместо слов ему шепчут её движения, тепло её тела. Прикосновения. Едва слышно зудели оцарапанные бока, на спине краснели короткие бороздки от ее ногтей – горячие следы тесной связи. Стелла расположила голову у него на вздымающейся груди, прижимаясь щекой к чернильному черепу на коже, и он вовсе не возражал.  Джеймс высвободил левую руку, просунул её под тонкую шею – кожу защекотали беспорядочные волосы – чтобы опустить ладонь на острое плечо и помочь Стелле устроиться рядом. Прижать к себе и незаметными, практически призрачными скольжениями пальцев рисовать дуги на её открытой спине. Симбиоз двух тел, двух начал.
Как, оказывается, непредсказуема бывает судьба. Два человека, еще пару месяцев назад сдирающие друг с друга кожу с умением испанских инквизиторов, теперь были близки, как никогда. Не только физически. За пару мгновений, пусть и стремительных, но незабываемых, они разнесли все препятствия, разбили переполненный сосуд неприязни, обращая его содержимое в прах. Словно не было этой многолетней вражды, словно прошлый опыт общения – чья-то больная фантазия, мешавшая им проложить путь друг к другу. Они нашли истину, и теперь бережно хранили её между собой, боясь спугнуть лишним словом. Но время, медленно стекавшее с их разгоряченных тел, возобновило тягучий ход и требовало разорвать тишину. Не для того, чтобы лишить их обретенного счастья, в котором они беззвучно купались, но чтобы подтолкнуть их к следующему шагу. Ведь он должен был быть, так или иначе.
И первой навстречу ступила Стелла. Её голос, непривычно мелодичный и лишенный скептицизма и саркастических нот, прозвучал мягко, в тон установившемуся в комнате покою. Будто следуя их прошлой традиции, Рихтер ответил не сразу, на секунду застряв среди хаотично закружившихся мыслей. Их было так много и двигались они так беспорядочно, что ухватиться за какую-то одну было нереально. Всё равно что поймать синицу голыми руками. Каким-то глухим, неприметным движением Джеймс одернул застрявшее под их телами покрывало, пряча под ним только правую ногу и низ живота – по старой привычке скрыл пару шрамов под плотной тканью – и после опустил ладонь ей на плечо.
- Только если захочешь, - всего на какое-то мгновение всплыли мысли о доме, где в тоскливом одиночестве его преданно дожидались собака и холостяцкий диван. И где-то внутри раззадоренная страсть потеснилось чувством ответственности – с утра придется обязательно связаться со старушкой-соседкой и попросить её об очередной услуге. Мысли эти были молниеносны, мимолетны, и миг спустя он вновь думал только о том, кто грелся у него под боком. О том, как несправедлив он к ней был несколько лет. О том, как внезапно переменился ветер в их отношениях. О том, как в спонтанном порыве чувств они угодили в общее течение жизни. О том, что её вопрос прозвучал, как просьба.
Ему было тепло. Уютно. Хорошо. Он будто колыхался в лохани, обволакиваемый удушающими своей негой водами. И Стелла под боком – как пылающий камин в самую холодную и темную ночь. Выбираться из постели, разрывая объятия, Джеймс совсем не хотел. Как, впрочем, и шевелиться, и думать, и вести долгие беседы. Последнее – исключительно из-за усталости, которая с каждой минутой сильнее тяготила его, вдавливая в мягкий матрас и разбивая каскад мыслей на мелкие осколки. Невидимые руки постепенно тянули его в темные заводи сонного царства, и трудно было противиться этим ощущениям. Но им нужен был разговор, пусть короткий и отрывистый.
Джеймс продолжал некоторое время молчать, выбирая один-единственный вопрос из целого калейдоскопа, а левой рукой попутно водил вдоль бугорков её позвоночника. Чувствуя свободу, нескромно подбирался к пояснице, чуть ли не призывая этим жестом вновь окунуться в пылающую страсть, пока она еще теплится. Бессовестно будоражил её кожу легким прикосновением фаланг.
- Тебе утром на работу? – пятница свернулась калачиком и канула в недельной суете, и всё их таинство свершилось уже в субботних потемках. Джеймс выбрал самый простой, самый неказистый вопрос, отказавшись от тех, что принадлежали к разряду тяжелой артиллерии. Быть может, не хотел обращаться к глубокой философии и поиску ответов, а, быть может, был уверен, что Стелла не ответит ему. Не из вредности, но по неведению – ведь он и сам не знал ответов. И, вероятно, никто и не подскажет им, кроме времени, как так случилось, что еще сегодня утром они с усиленной выдержкой Выкали друг другу и боролись за деловую выгоду, вечером нахально срывали планы, а сейчас уже лежат в обнимку и делят это счастье на двоих.
Как это странно. Диковинно. Но они не возражают.
- Стелла… - он не сразу обратил внимание, с какой легкостью опустил вежливые формы, как растворилось еще где-то в груди чеканенное годами формальное «мисс», как просто ему далось это имя, которое он прежде не произносил. Словно впервые он попробовал его на вкус, такое же неожиданно бархатное и теплое, как и она в этот момент. Такая, казалось, мелочь, а мир словно переливается совсем иными красками. Он выдержал короткую паузу, то ли давая ей секунды на короткий отзвук – чтобы он понял, что она не уснула, и все это прозвучит не в пустоту; то ли неторопливо выбирая слова.
Джеймс потревожил ее, мягко отстранив – но только затем, чтобы повернуться на бок и оказаться лицом к лицу. Вновь добрался до спутанных волос и задержался, прислушиваясь всем телом к ее гулкому сердцебиению. Он не знал, что следовало произносить, и потому мог только озвучить самую назойливую мысль. Самую простую и банальную, потому что громких слов у него не залежалось. Две секунды он молчал – но не колебался, а изучал её глаза и искал в них отклик.
- Ты невероятно заманчивая.

Отредактировано James Richter (2017-11-10 22:50:18)

+2

24

Сфокусировать взгляд. Потягивать частыми глотками безвоздушный вакуум. И волной нега по взбудораженным нервам, когда можно лежать и вплавляться в скульптурное тело мужчины рядом, отпуская каждую мышцу отдрейфовать в дальние дали, молча упиваясь случаем лежать рядом, слушать как он дышит, как только что пошевелил руками, а вот стал поглаживать по ребрам, выводя неизвестный узор вверх. Даже сквозь дымную вуаль взгляд Вайнберг источал довольство и откровенную, обескураживающую требовательность, произраставшую из глубокой уверенности в получении желаемого. В том, что желают они одного и того же и думают лишь об одном.
- Ты останешься. — Голос звучит глухо, с вполне объяснимой хрипотцой и налётом умиротворения. Она чувствует, как пальцы руки, обнимающей ее, рисуют незамысловатые узоры между лопаток на горячей коже. Мироздание сужается до его приглушенного хриплого баритона рядом и тому витиеватому узору между лопаток, что чертят его пальцы на ее спине. Стелла лежит неподвижно, отдавая всю себя лишь в слух и в тактильное восприятие.
Больше не оттянуть момент, когда нужно заговорить. Пауза длится слишком долго. Её следует заполнить чем-то, и Джеймс играет не за команду новых поцелуев, а за чистые и несложные речи. И, несмотря на то, что правила созданы для того, чтобы их нарушать, она слышит как он силится этому правилу следовать. Наиболее подходящий момент для того, чтобы заговорить, зашевелить непослушным языком, который всегда предпочитал скрывать всё самое ценное и важное, но выбалтывать ядовитые упреки и обвинения.
Она просто пребывает в усталой неге, когда не хочется не то что шевелиться, но даже усилие что-то подумать встречается с блаженной леностью. Все существование в эти минуты – это валяться, справляясь с собственным дыханием и пульсом в благоухании мерцающего ласкового тела, в терпкой расслабленной тесноте к Рихтеру, с этими размашистыми реберными мехами, когда ощущала, как душно пахнет поддернувшая их тела страсть. Минуты идут медленно и торжественно, пока окутывает блаженство, с ними со всеми вместе и каждой по отдельности приходит ровный ритм и более полное восприятие окружающего мира. Стелла тоже попробовала было завозиться рядом с Джеймсом, но, в конце концов, бросила это дело. Лишь дрогнули уголки губ, рождая мягкую улыбку, потому что невозможно было без нее ощущать, как он касался позвонков, дотрагивался до лопаток, каким плавным медленным движением обводил линию ее спины, так, словно рисовал кончиками пальцев невидимый контур. Она чуть повела лопатками, когда стало щекотно от движения пальцев и быстро облизнула губы. Теперь, когда тело баюкалось в расслабленной действительности, ощущения собственного организма становились отчетливее. Пока в голове переваривались утрамбованные эмоциями женские мысли, Стелла чувствовала, как пощипывали ее губы и как тянуло мышцы внешней и внутренней стороны бедер. Она не пошевелилась, когда он натянул на себя одеяло и отстранился, укладываясь на бок. Она только вслушивается в его присутствие и ей кажется, что голос Рихтера звучит мягко, низко, с лёгким удовлетворенным урчанием. Ей это вдруг очень нравится. А когда глаза встречаются в такой опасной близости друг от друга, пронзительные голубые и глубокие карие, мысли, крики рассудка и провокации разума прекращаются. Словно кто-то сорвал лист из блокнота, на котором отчаянно черкал заметки, скомкал его раздраженно и выбросил в мусорное ведро, позабыв о сокровенных записях тут же. Она поднимает глаза, охотно отвечая на вызывающий взгляд любовника. В нём – море и бездна, в которую стоит нырнуть, бесцельно блуждая глазами по радужке глаз Джеймса. Он смотрит на нее в ответ и, вероятно, ищет в глазах тоже самое. Просто любую рифлёную зацепку, за которой можно затормозиться и найти ту точку, при взгляде на которую можно концентрироваться на мыслях и словах.
Стелла только отрицательно покачала головой. Завтра утром ей не нужно на работу. И хоть шаббат предписывал ей воздержаться от труда, она знала, что как непослушная гверет полдня просидит над делом, разбирая всю информацию и подготавливая документы для слушания на следующей неделе. У ее профессии нет религии. Адвокат Вайнберг с получением развода обрела силу трудоголика, вливая в работу свое время и энергию, как в единственное русло своей жизни. Но сейчас она лежала такая тихая и спокойная и кажется, совсем не узнавала мужчину рядом с собой. Разве это тот, с кем она столько лет спорила, с кем была циничной и жестокой, разве это тот, кто, казалось бы, никогда не видел в ней женщину и как слепой наощупь знал лишь крепкую броню маски ее профессиональной натуры? Метаморфозы заразительны. Она отправляет любовников прочь, из своей постели и мыслей. Она не всегда дает дотронуться до себя, иногда удерживая их запястья в странном правиле - ей можно трогать, им нет. Она накладывает чары, присваивает и закрывает двери, не позволяя ни им, ни себе ни единой сердечной блажи, зная как это может быть опасно. И она уже не вспоминала про Колина. Привыкшая прощаться в ночи и закрывать дверь, чтобы на остаток ночи заснуть привычно-одной, она сейчас делала исключение и намеренно избавляла себя от необходимости объясняться с собой и с ним о причинах. Все эти разговоры одно сплошное подтверждение тому что, оказывается, существует какая-то жизнь вне секса и в ней столько всего можно и нужно сделать, как то принять душ, проветрить комнату, собрать с пола одежду, поправить постельное белье, и все остальное, что еще может прийти в голову, когда кровь приливает именно к ней, а не в другое место. И пока он говорит с ней, пока они разморено гладят друг другу кругленькие лопатки или нежную нычку позвонков, стыдливо ныряющих в послушный изгиб, пока подушечками можно высчитывать ребра, дрожащие точно бабочкины крылья, и тихо улыбаться при этом, Стелла еще ненадолго отодвигает от себя остальные заботы. Когда он зовет ее по имени, кажется, едва ли не первый раз в жизни, она мурлыкающе отзывается:
- Ммм? – И слушает паузу. Что за бесподобное чувство сжало в кулаке ее душу, когда он повторил ей комплимент. Вспомните ее, Стелле не часто говорят комплименты от сердца. Все больше льстят, пока думают о ее бездушности. А Джеймс говорил так деликатно, так просто, тонко и красиво. Его слова окутывали согревающим теплом, и это нечто новое, заставляющее быть взволнованной где-то там изнутри, но при этом лежать совершенно умиротворенной внешне. Пауза повисла тугой, густой тишиной, почти сладострастной. Стелла заставала себя за безукоризненным желанием запустить руку в волосы мужчины, немного взъерошенные, мазнуть подушечками пальцев по напряженным сухожилиям на шее и беззащитным круглым позвонкам, которые, наверное, так вкусно было бы обнимать губами.
Она улыбнулась ему и опустила взгляд. Пусть читает по этой улыбке как ей приятен его комплимент. Теперь из полуприкрытых глаз он направлен куда-то на его кадык и несколько секунд Стелла безмолвно любуется им, чтобы в спонтанно попавшуюся ей секунду времени поднести указательный палец к его губам и задержать на них. Она придерживает свой пальчик на губах Джеймса, чтобы в следующий момент податься ближе и заменить свою настырную руку на поцелуй. Женщина разом припечатала все комментарии, поддевая языком капризный контур его губ и увлекая в долгий поцелуй. Закинув стройную, чуть согнутую в колене ногу на его бедро, она прижалась к нему и с закрытыми глазами тихо уткнулась носом в его шею. Засыпая, Стелла ощущает себя до невозможной степени необремененной происходящим в мире.
Стоило провалиться в сон, и тьма хлынула из глубины, захлестывая ступени подземелий разума одну за другой. Это был глубокий и вязкий сон, который не обрамлял сознание никакими картинками, позволяя ему отдохнуть и побыть в блаженном покое, подобном тому, в котором находилось тело. Но ему там быть только до пробуждения. Разломанному довольствием телу сытость непроизвольная, как раскат после грозового перевала. Все ощущения ровно такие, какие обычно и бывают после насыщенной ночи близости. Они отчетливы и неумолимы. А еще до безобразия приятны, но больше психологически, чем физически. Стелла проснулась раньше него. Не отрывая головы от подушки, она молча смотрела рядом с собой. Смотрела на то, как солнечные лучи играли на лице статного импозантного мужчины поблизости. Смотрела на высвеченный естественным светом резкий профиль его лица. Замирала вниманием на чуть приоткрытых губах, словно резким взмахом высеченных скулах и выпирающим кадыке. Вытащив руку из-под подушки, она протянула ее к нему и поправила на нем одеяло. Она медленно и очень осторожно выбиралась от спящего Джеймса и из-под одеяла, стараясь ни в коем случае не разбудить его. Но выпутавшись, оставляет для себя минуту, чтобы сидя на краю кровати, обернуться из-за плеча и сонным взглядом вновь облюбовать спящего Рихтера, еще раз прокрутив в уме события вчерашнего дня. Ее движение с постели остается незаметным, когда она встает, и когда движется по спальне, покидая ее.

Отредактировано Stella Weinberg (2017-11-12 07:40:41)

+2

25

Ему не надо было кивать в ответ, делать каких-либо знаков или отвечать – он уже пообещал, что задержится в её спальне, что останется согревать ее своим теплом, что сейчас не сорвется с кровати поспешно одеваться и мчать домой на брошенном во дворе «Харлее». И потому Джеймс молчал, продолжая выводить незамысловатые узоры по ее телу, успокаивать рвавшееся в приступе страсти наружу сердце и восстанавливать дыхание. После такого бурного, неистового танца двух человеческих тел, когда партнеры довальсировали до самого пика, помимо наслаждения обострялись еще два человеческих чувства: усталость и голод. Второе даст о себе знать утром протяжным гулом в пустующем желудке, что свяжется в прочный узелок. Первое уже накатывало, против воли пеленало в свое покрывало, вынуждая прикрывать глаза и делать над собой усилие, чтобы только прямо сейчас не угодить в эту пропасть сна. Бороться с пьянящей сознание вялостью не имело смысла – и Джеймс послушно погружался в убаюкивающие воды ночного мрака; все еще вроде бы находился в спальне, но неспешно уплывал куда-то в подсознание. Напряженные мышцы расслаблялись, будто разваривались от излучаемого тепла под взаимными прикосновениями, тяготили к матрасу. Мысли, что загудели в голове, вдруг приостановили свой беглый ход, избавляя от ненужных тягот.
Стелла не поддерживала разговор – да и зачем, к чему, если они вдруг оба понимают, что тишина им приятнее, что лишние слова только мешают, отягощая ночной покой, что им достаточно просто сплестись в одно целое и так пролежать до пробуждения. Все, что находилось за пределами широкой кровати, что происходило до нее, уже не имело значения. Их накрыло тесным куполом, под которым они сосуществовали в изоляции от внешнего мира, его суеты и извращенной логики – а как еще можно было бы охарактеризовать то, что они оба миновали на пути к единогласию? И прочие слова, самокопание, ответы на вопросы, бившиеся в невидимую стенку надежного купола – все это могло подождать.
Улыбка Стеллы согревала не меньше, чем их тесный контакт, и Джеймс не мог в ответ не дрогнуть самым уголком рта. Он впервые видел, чтобы она улыбалась чисто, без примеси едкости в глазах и хитрого выражения лица оппонента, готового выжигать ему правду-матку. В простых прикосновениях, под которыми предательски сокращались мышцы, в переглядах – в этих естественных жестах они будто заново считывали друг друга. Страница за страницей узнавали с другой стороны, и не видели ни единой тени прежнего образа. Тем больше просилось вопросов, и одновременно тем меньше Джеймсу хотелось обременяться ими. Случилось то, случилось, а почему оно так случилось – какая разница? Потому он предпочел окончательно смолкнуть, повинуясь недвусмысленному жесту Стеллы, прижавшей палец к его губам. В нем он видел и чувствовал гораздо больше, чем если бы ему принялись объяснять, каким образом произошла интеграция двух противоположных характеров. Плевать на причины – ему достаточно того, что неожиданно рядом с ней ему комфортно. Что его не тянет оттолкнуть ее от себя, а даже наоборот – хочется прижать, закрыть собой, уберегая от скучившейся в комнате тьмы.
Джеймс охотно отозвался на затяжной поцелуй, инстинктивно повинуясь внутренним желаниям; попутно оглаживал бедро, проникаясь женской лаской. И когда они наконец-то разомкнулись губами, оставляя на устах догорающий в огне устали азарт, он приложился небритой щекой к ее голове. Вдыхал запах её спутанных волос и медленно погружался в сон, пока его не унесло на мягких руках в непроглядную пучину беспамятства.
Спал Джеймс безмятежно, без тревог, изредка меняя положение затекающих мышц и негромко посапывая. В отличие от их первой совместной ночи на одной постели, в этот раз он ему не приснилось ничего, кроме пустоты. Ласкающей, утягивающей в сладостные объятия пустоты, что наполняет тело новыми силами на день грядущий. Кто-то будто заботливо отключил биологические часы, по которым Джеймс вышколено открывал глаза ровно в шесть утра – и его сон затянулся. Он в нем увязал, как в болоте, и увязал бы дальше, если бы не назойливое жужжание. Сначала могло показаться, что в комнату с солнечной улицы забрался мохнатый толстый шмель и настырно кружил возле уха, но сквозь дрему ему начались чудиться звуки мелодии. Джеймс нехотя раскрыл один глаз, примечая зависший под потолком бюстгальтер, и повернул голову в поисках источника шума – заметил, что вместо Стеллы под боком бугры складок на простыни. Неужто на этот раз она опередила его? Жужжание продолжало разноситься по комнате вместе с незатейливыми нотами, унаследовавшими простоту полифонии; а где-то отдаленно раздавался шум воды. Не сразу, но постепенно мозг подсказал, что звонил его мобильный. Джеймс, без особого желания раскрыв второй глаз, перегнулся через кровать, высматривая свои джинсы – те оказались на полу подле тумбочки. Ему настолько было лень вставать, что он, не отрываясь от смятой постели, на руках «дошагал» до самого края штанины и победоносно дернул её на себя, притягивая джинсы. Через миг в широких ладонях у него оказался телефон, и Джеймс наконец-то поднял трубку с гримасой разочарования: звонил дежурный Кёртис. Снова работа. Снова в законные выходные. Конечно, всё это уже давно было ему знакомо и выработалось в привычку немного поворчать, но он надеялся, что за столько лет службы в его практике будет хотя бы один день, когда для решения новых проблем дежурный додумается позвонить занятому в отделу коллеге. На самом деле, когда идешь работать в полицию, первым дело важно усвоить только одно: забудь слово «выходной», оно не существует.
- У меня суббота, - это было вместо приветствия, и Кёртис, в общем-то привык, ведь в прошлую субботу их разговор начался точно так же – как и в позапрошлую. Дежурный только вздохнул на другом конце трубки, не скрывая, что ему самому это надоело, и принялся как ни в чем не бывало беспощадно сыпать информацией, вклинивая какие-то цифры, имена и фамилии. Джеймс сел в кровати, под грузный вздох опустил ноги на пол и начал массировать заспанные глаза пальцами. – Какой к чёрту график? Что за проблемы с прокуратурой? Что вы там натворили… - он заставил себя подняться, разгоняя кровь в мышцах, и для начала подошел к окну – за легкой занавеской и стеклом он с облегчением обнаружил свой «Харлей», и даже небрежно оставленный на ручке руля шлем по-прежнему висел на месте. – Что делать? Можешь передать помощнику прокурора, чтобы он шёл в задницу, вот что… Хорошо, я всё понял. Скоро буду. Скоро – значит, скоро, Кёртис.
Джеймс сбросил вызов и оставил телефон на тумбочке, там же рядом приткнул свой ремень. Сжимая в руках найденное в разных углах комнаты белье, он выбрался в коридор, походя срывая бюстгальтер с люстры – Стелле наверняка пришлось бы подставить табурет или карабкаться по стремянке. Шум воды, доносившийся из соседней двери, мгновенно стих. Секунду-другую Рихтер колебался на пороге ванной комнаты, размышляя над тем, к какому виду женщин относилась Стелла – к тем, что истошно вопят и швыряются в тебя баночками из-под кремов и шампуня, когда без спроса врываешься в процессию умывания, или к тем, которые не только не возражают, но находят в этом даже что-то возбуждающее? Решив, что, впрочем, выбора у него особо не было, капитан упрямо толкнул дверь, выпуская из комнаты клубни пара, что моментально окутали его с головы до пят – в контраст коридорной прохладе в ванной царила атмосфера тропических джунглей. По инерции он по-боксерски выставил вперед плечо, прижимая подбородок ближе к груди – чтобы вовремя поднять руку, если в него вдруг полетит что-то тяжелое, но этот жест тут же забылся, когда он увидел ее, перешагивающую через ребро ванны.
Говорят, вся прелесть близости раскрывается исключительно под покровом ночи, когда вся процессия обретает какие-то мистические штрихи. Взять хотя бы голливудские фильмы – почти все постельные сцены снимаются в убранстве загадочной темноты. Гнусная ложь. Глупый стереотип. Прямо сейчас в Джеймсе желания набралось не меньше, чем тогда, на крыльце. Это какое-то чистой воды искушение, требующее особых усилий, чтобы не сорваться на месте и не припечатать Стеллу к раковине для второго акта. Вся грация округлого женского тела стелилась перед глазами сквозь туман невыносимо горячего пара и издевательски дразнила, заставляя давиться слюной. Джеймс застрял взглядом на ее плечах, на которых переплелись влажные волосы, отдаленно напоминавшие водоросли, что-то высмотрел на острых ключицах, и затем так же бесцеремонно уставился на грудь. Единственное, о чем он теперь думал и сожалел, так это о том, что Кёртис не позвонил на пять минут раньше – тогда бы он еще успел охаметь настолько, что полез бы к ней под душ. Вместо этого Джеймс как будто бы ни в чем не бывало устроил свои вещи на крючке и вплотную приблизился к Стелле, совсем не скрывая своих намерений. Пожелание доброго утра заменилось бесхитростным движением навстречу ее губам, и в этом поцелуе он одновременно лукаво извинялся за вторжение.
- Кажется, это твоё, - снятый с люстры предмет женского белья как раз кстати подвернулся в качестве предлога – на тот случай, если она думала осыпать его проклятиями, он по-джентльменски принёс ей одежку. Ну, хотя бы ее часть. – Позвонили с работы. Мне надо ехать. Я бы попользовал твою ванную, если ты закончила, и был бы признателен за полотенце, - он убрал с ее лба слипшуюся от влаги прядку волос. Почему-то говорил легко, не ощущая внутри никаких обременительных отпечатков прошлого. До чего необычным было это чувство. – И я очень голодный. Очень.
Последнее – как сокрытая просьба. Где-то там, вниз по ступенькам - на которых остались свисать его наспех сорванные носки, - где были раскиданы ботинки, дамские туфли, поло и куртка, словно крошки хлеба в известной сказке, находилась кухня. Джеймс редко давил из себя прошения, никогда не злоупотреблял чужим гостеприимством, но прямо сейчас совместный завтрак рассматривался как возможность провести еще немного времени вместе. Потому что помимо согревающего чувства, оставленного в памяти страстной ночью, где-то рядом зарождался клубень сомнений: они просто наспех переспали, воспользовавшись друг другом, или же всё-таки это было нечто иное?..

Отредактировано James Richter (2017-11-12 23:30:29)

+2

26

Все ее движения и действия – ода праздной безмятежности. Это то, что неизменно сопровождает жизнь любого человека. То, о чем не пишут и не показывают в кино. Элементы действительности, мелкие, бытовые, но неизменные, которые знакомы тем, что живет рядом, знает их, привычен и может предугадать каким жестом запахивается халат, как быстро и ловко подпиливаются ногти, как с кончиков волос проходится расческа, в каком порядке идет ежедневная косметическая процедура – сначала протереть лицо тоником, потом дневным кремом и вмассировать под глазами, чтоб согласно этикетке, разглаживались морщинки. Простая незамысловатая жизнь и бытовые привычки. Малая доля того трудового процесса женщины, которая позволяет ей выглядеть так, как ее привыкли видеть мужчины. И особенность только в том, каким загадочно-довольным видом все сопровождается на этот раз.
Теплая вода топко ласкала плечи, скатываясь вниз миниатюрным дождем по обнаженному телу. Оставшись наедине лишь с собой, своими мыслями и струями воды, Стелла еще несколько минут просто нежилась, давая распаренного тепла телу. Она запускала пальцы в мокрые волосы и вспоминала поцелуй возле дома. Она проводила рукой по мокрому бедру и вспоминала, с каким лицом он воспринял ее желание к ни к чему не обязывающему массажу в ту знаменательную ночь в Лос-Анджелесе. Теперь можно было закрывать глаза и подставлять лицо воде, позволять ей стыдливо смывать с себя все следы прошедшей ночи, кроме тех, что вбились на кожу. Царапины, укусы, засосы и синяки обострялись под потоками горячей воды, принося с собой телу противоречивое чувство физического чуть болезненного дискомфорта на грани с полным психологическим удовольствием. Воздух в просторной ванной согретый, удушливый от душистого пара, что источает вода. Идея встретить утро в большой акриловой чаше, чтоб сидеть полулежа или лежать полусидя, опираясь спиной назад кажется восхитительной. Замечательная эквилибристика ткнуть пяткой пробку над стоком и одновременно поддеть другой ногой рычажок смесителя, чтобы увеличить напор.
Выключив воду, Вайнберг уже перешагивает через бортик, когда оказывается застигнутой ночным гостем. Останавливается, смотрит долгим взглядом, но кажется вполне невозмутимой. Под его бесстыдно вожделеющие взгляды, Стелла спокойно встает на мягкий коврик, где ее и настигает поцелуй. Она обняла лицо Джеймса ладонями и горячо ответила, целуя бессвязно и жарко. Несколько секунд этого нахрапистого обыска между профилями стояла побитая светом тишина, спутывая парок, блуждающий по лицам.
- Спасибо, - украдкой облизывая губы, забрала свой элемент нижнего белья из его рук. - В твоем распоряжении. Полотенца в нижнем ящике. - Оставив в сторонке кружевную сбрую, Стелла подцепила пальцами черные трусики из нового комплекта, без стеснения при нем демонстративно в них облачившись, цапельно приподнимая ноги, продевая и натягивая на еще влажную кожу. Она еще на пару минут задержалась в ванной комнате, нанося на тело увлажняющий крем и массирующими движениями втирая его в кожу, пока искоса бросала на зеркало напротив редкие взгляды. – Подай, пожалуйста, халат? – Кивком показывая на свисающий с крючка черный шелк. На тех местах, где крем не успевает впитаться к коже, придирчиво липнет прохладная ткань халата, в который Стелла облачается, прежде чем вновь ускользнуть от Джеймса, покидая ванную комнату. И в каждом таком плавном телодвижении рук и стана скрытый флирт и провокация – посмотри на меня еще таким горячим взглядом и попробуй удержать себя в руках.
- Я буду на первом этаже. С лестницы направо найдешь кухню.
Или сориентируешься по запаху.
Когда флер взаимного притяжения стягивает обратно свое волшебное покрывало, обнажая обратно реальность и холодок воздуха, подчас наступает неизбежная пора выйти на передний план беспокойному разуму. Его до этого в упор игнорировали, потом вовсе насильно отправили подальше, но теперь он вернулся, и ему всегда было что сказать. Например, напомнить, что ученые установили, что после секса в организме женщины вырабатываются гормоны, ответственные за привязанность. Этот же гормон вызывает в женской голове кучу разных вопросов. Ему было хорошо? Когда он позвонит? И классика жанра: к чему это все приведет? Смешно, должно быть, наивно и глупо, но правда, все так и бывает. И даже имея рациональный склад ума и прагматичные жизненные установки, последний вопрос настигнет рано или поздно. Настигнет, чтобы вступить в схватку с другой мыслью, которую она некогда озвучила там, где они уже делили с Джеймсом постель. Стелла Вайнберг вот уже несколько лет в тихом молчаливом ужасе бежит от сердечных привязанностей, считая, что не может себе их позволить. Чувственная составляющая постоянной связи толкает раскрывать свое сердце объекту привязанности, но Стелле кажется, что если у нее что-то осталось в груди, то она не может рисковать этими некогда окровавленными, а ныне заскорузлыми ошметками. Стелла Вайнберг боится довериться. Боится как маленькая девочка. Она может стерпеть физическую боль, резкие повороты судьбы уже проверили на прочность ее физический болевой порог, но она так боится боли душевной. Ей кажется, что доверься она вновь по-настоящему, ее душу снова изрешетят в фаршмак, и тогда она точно погибнет. Сдохнет под обломками своих преданных принципов с последней мыслью о том, что жизнь ее ничему не учит.
Но не слишком ли вперед она забегает? Быть может, Рихтер с такими же привычками к случайным связям по барам, просто уйдет сейчас, дверь закроется, и они оба нарисуют еще одну звездочку каждый на своем фюзеляже, чтоб потом при случае просто обмениваться двусмысленными ухмылками. Да и то не факт.
Под сложные противоречивые умозаключения она босиком как обычно спустилась вниз, чтобы продолжить весь утренний ритуал. Сервируя стол сверкающей желтизной глазуньи, круасанами, джемом и только что сваренным кофе, Стелла проделывала каждое действие под негромкое «I put spell on you» бархатистое тембром Нины Симон, звучащей с миниатюрного приемника. На домоводство никогда не ворчала, находя удовольствие что в антураже, и что в обыкновенной возне, но в будни обходилась спартанским минимумом, а в выходные завтракам на кухне предпочитала завтраки перед ноутбуком в гостиной. Она ставит чашки на стол и моет джезву от налета кофейной гущи, когда слышит за спиной присутствие.
- На работе что-то серьезное? – Аккуратно интересуется Стелла, все еще пытаясь угадать в какую плоскость после горизонтальной воплотятся их взаимоотношения и общение. – Что-то случилось? - Сделав вчера вечером до безрассудства смелый шаг первой, она выжидает от него намека и сама не знает а стоит ли. Она оборачивается к нему лицом, опирается поясницей о кухонный гарнитур, а затем проходит к столу, приглашая и Рихтера к трапезе. - У тебя тоже почти не бывает выходных? – Теперь в утреннем свете, заливающем кухню сквозь полупрзрачную тюль, ей было интереснее его разглядывать. Но делать это не вызывающе провокационно в лоб, а из под ресниц, как будто мимолетно и кокетливо проводя своим вниманием по его плечам, крепкому телу, хранящему столько татуировок, о которых она, возможно, когда-нибудь обязательно расспросит его, если только они видятся сейчас не в финальный раз. Словам очень часто не дано выловить то, что дает поза, что дает тон. Про обмен мыслями при помощи глаз и говорить нечего. Стелла достает из кармана халата пару шпилек и закалывает ими волосы на затылке, открывая шею и мягкие мочки ушей с маленькими сережками в них. Она пододвигает к себе кофе, ведет чайной ложкой внутри помешивая и осторожно кладет ее на блюдце, после чего берет круасан и в худых пальцах разламывает его пополам, случайно пачкая подушечки в нежном шоколаде.

+2

27

В ванной комнате было слишком душно, слишком жарко: зеркало заволокло испариной, на стенах оседали капли воды. И еще это горящее чувство внутри, от которого мгновенно вспыхивает всё тело. Черт бы побрал его за эту наглость, когда она вломился в ванную – только раззадорил инстинкты и желания. Они комом стояли в горле, сковывали мышцы по швам; Джеймсу срочно требовалось найти какое-нибудь занятие, чтобы не смотреть на раскрывшуюся перед глазами природную красоту, что в паровой дымке и удушающей влажности только прибавляла в своем благолепии. Было в этом что-то естественно чарующее. Рихтер давился этим ощущением, не в силах избавиться от него, и нашел спасение в шкафчике – отвернулся, чтобы не дразнить глаз, закопошился в поисках полотенца, но то и дело косился, исподлобья цепляя тонкие очертания икроножных мышц. Стелла будто бы издевательски проверяла его на прочность, и он эту проверку судорожно, но все-таки выдерживал, не позволяя себе проявления слабостей. Играло только воображение, и его мысли остались известны только ему.
Джеймс послушно кивнул, потянулся за халатом, действуя подобно гардеробщику, и в вежливой манере предложил свою помощь – смотреть со спины на то, как тонкие женские руки проскальзывают в шелковистые рукава, было ничуть не легче, чем исподтишка глазеть на ее наготу. Не сводя глаз со шлифованной архитектуры женской спины, он не без досады накрыл ее плечи. В последнем благородном жесте эсквайра капитан мягко подцепил пучок волос, чтобы устроить их поверх гладкой ткани, а после наконец остался один.
Уже стоя под освежающим душем, Джеймс позволил себе задуматься о том, каким образом разворачиваются события, как все это кажется непривычным, но почему-то нисколько не пугающим. После знакомств на одну ночь он редко задерживался дома – в своем ли, в чужом ли – и, как правило, даже не перекидывался парой слов с женщинами; бледной тенью выскальзывал из постели, наспех смывал с себя ночную связь и уходил на работу, избавляя и ее, и себя от лишнего бремени. В другой раз, что случалось реже, они распивали чай в сопровождении затянувшейся тишины, и если говорили, то только о том, как добраться до автобусной остановки или каким таксопарком выгоднее воспользоваться. А сейчас Джеймс не просто задержался в чужом доме по просьбе женщины, но и сам не горел желанием покидать его. Податливость чувствам, обернувшаяся внезапной вспышкой и новой косой в их непростом графике отношений, не казалась ему ошибкой, о которой зачастую говорят люди в их случае. Чем дольше он оставался в этом доме, пропитываясь его запахами, атмосферой и уютом, тем крепче в нем становилась уверенность, что все это имело более глубокий смысл. Ведь не могли их отношения, едва ли совместимые с понятием «здоровые», сменить полярность просто по щелчку пальцев? Мыши не родятся вдруг из соломы, и снег просто так не выпадает в знойных пустынях Африки – у каждого из процессов есть начало; прелюдия, если угодно. Может, грозовой Лос-Анджелес, с его сумбурным и затяжным запахом перегара, стал для них точкой невозврата. Или скачущий по воздушным ямам боинг.
Покидая ванную, Джеймс оставил дверь открытой на проветривание. В спальню он вернулся уже в джинсах, а с плеч свисало махровое полотенце. Без затруднений продев ремень через петли и засунув телефон в боковой карман, Рихтер поочередно подбил подушки и по-армейски заправил покрывало, затыкая его под матрас. Фоном в голове проскочила бессвязная мысль, что одна спальная комната Стеллы не уступала по размерам его гостиной. Напоследок окинув взглядом помещение, в котором уже не осталось следов стихийной босановы двух человеческих тел, Рихтер закрыл дверь.
Не спеша он спускался по ступенькам вниз, ведомый скорее тягучим, дымным запахом кофейных зерен, чем указаниями Стеллы. Попутно растирал мокрую голову полотенцем, искал в телефонной книге номер старушки-соседки и собирал разбросанные вещи. На кухню он свернул не сразу, на миг задержавшись в просторном холле. Простор – он уже успел обратить внимание, что в доме Стеллы не было тесных комнатушек. Джеймс приставил к стенке найденные ботинки и туфли, торопливо натянул носки и поло с короткими рукавами, повесил куртку на дверцу шкафа – вчера, вернее, сегодня ночью, они ее едва не оторвали, пока неслись тесным дуэтом сквозь коридорную тьму. Теперь, в утреннем свете, потихоньку раскрывались незначительные детали их порыва, когда они оба нырнули в омут чувств и эмоций. Вот и вам и слегка скрипящая дверца шкафа, вот и смятый коврик, вот и чуть съехавшая на стене картина – прежде чем пробраться на кухню, Джеймс поправил последнюю, которая до того накренилась на одну сторону, являя пейзаж в искаженной перспективе.
- Спасибо, леди Уинтер, Вы меня опять выручаете… - он окончил телефонный разговор на самом стыке кухни и гостиной. – У тебя шланг слегка протекает, ты знаешь? Возле смесителя. Надо гайки подтянуть, - Джеймс, в последний раз усердно взлохмачивая волосы, повесил полотенце на спинку стула. На какой-то миг он улетучиваются все посторонние мысли, потому что нос поочередно хватается за источаемые ароматы. Кофе, яичница, выпечка – желудок еще стягивается сильнее, готовый запеть, если он прямо сейчас не съест хоть что-нибудь. – На работе… так, мелочь. Ошибка в документации, не могут разобраться с дежурными графиками, - о проблемах с заместителем прокурора он решил промолчать, в частности о том, что не так давно имел «честь» назвать этого самого представителя правосудия слепым ослом. Теперь этот осёл проецировал свою личную обиду на весь убойный отдел – вероятно, и поэтому тоже Джеймс считал свое временное назначение на пост начальника не лучшей затеей; он был человеком действия, порой ему недоставало сдержанности, и он не мог против принципов стелиться перед глупостью других чинов. – Как видишь. Хотя иногда полноценные выходные случаются. Но чаще всего тебе звонят и говорят, что нужно ехать в участок, даже по самым пустяковым вопросам, - похоже, в их профессиях было немного больше общего, чем могло показаться сначала. – Надеюсь, это на пару часов, не больше. Я думал, ты на работе сама себе хозяин... Сделай чуть погромче, пожалуйста.
Джаз во всех его сущностях был одним из самых любимых направлений Джеймса, наряду с классическим роком, под который они вчера зависали в баре. Это была какая-то чарующая, практически целебная музыка на все случаи жизни.
Принимая приглашение, капитан наконец опустился на стул и пододвинул к себе тарелку, утоляя приступ голода смачным куском яичницы. Утренняя незамысловатая трапеза наливалась каким-то уютными, практически домашними чертами: по кухне гуляет аромат кофе, из приемника доносится джазовая классика; Джеймс уплетает яичницу, чтобы затем умчаться на работу, а Стелла, все еще в шелковом халате, потягивает горячий напиток. И единственное, что кажется самым странным в этом произведении комфорта и непринужденности, это то, что им не надо спорить. Не надо доказывать друг другу свою правоту, не надо вести философские беседы о соизмеримости плохого и хорошего, не надо аргументировать две абсолютно разные, как географические полюса, точки зрения. Тяжесть этих диалогов уходит за кулисы, уступая место такой обычной беседе, когда люди обсуждают утренние новости, работу, погоду или прошедший день.
- Вкусно, спасибо, - Джеймс сделал краткий комплимент, с сожалением глядя на то, как уменьшается его порция глазуньи. Можно было начинать более серьезный разговор, но капитан медлил, будто оттягивал этот момент до последнего – может, предпочитая не знать, не жалеет ли Стелла о том, что случилось, и что она видит в дальнейшем. Может, ему казалось, что молчание – лучший выход, что оно само подскажет, как им быть. – Извини за дверцу шкафа, она теперь не закрывается, - Джеймс неопределенно кивнул головой в сторону коридора, - если найдется отвертка, я бы отрегулировал. Так… Чем планируешь заняться сегодня? – на секунду Джеймс перестал пережевывать пищу, уставился куда-то сквозь тарелку. У него был только один способ убедиться в своих предположениях, и теперь он должен был брать инициативу в руки. – Я не уверен насчет этих выходных, но если на следующих у тебя будет свободен вечер… Я знаю один хороший джазовый клуб. Живая музыка. Там выступает мой старый приятель – с местами никаких проблем.

+2

28

Обостренное чувство ответственности, как верный спутник любого толкового юриста. Капитану Рихтеру ли не знать, что такое беспокоиться о работе и подчиненных. И старые привычки напоминали – свою сферу оставлять себе, обдумывать и решать все самостоятельно, брать ответственность исключительно на себя, так, чтоб потом если и упрекать, то понятно кого и хвалить тоже, хотя последнее редко ввиду больше природной скромности, чем самоумаления. Нет, адвокаты все до дьявольского тщеславны, просто некоторые не несут это вовне, а лишь кормят собственное эго. Всегда были планы, всегда заполнялся график на ближайшую неделю, исписанными строками и переводами на ее счет в банке, обещая бесконечное крутящееся колесо ритма жизни. Когда цепляешься за мир этими цепями событий, мелкими делами и покрупнее, то ощущаешь его пронзительно глубоким и полноводным в хитросплетении оттенков. И теперь, чинно попивая кофе, Стелла с интересом слушала звучавшие вопросы и задумчиво рассматривала отяжелевшее затаенными эмоциями лицо Джеймса, уносясь мыслями к выбору для озвученного, к самому диапазону вариантов, правильной подаче, когда на горизонте сознания безалаберно брезжит внезапное желание того и сего.
- Всеобщее заблуждение. – Отрывисто отвечает она на его замечание про «сама себе хозяин». - Ты сейчас исполняешь обязанности начальника и, кажется, не сидишь сложа руки. – Стоит только захотеть, воображение легко нарисует его облик в форме за столом и ворох папок, которые она видела еще вчера днем, а кажется, сотни лет назад. - Сам видишь, руководство процессами и грамотная организация людей требует времени, сил и ресурсов. – Слышите эти формулировки, эти ровные монотонные нотки и свербящее аккомпанементом занудство доносится в каждом слове, во всем этом Стелла Вайнберг. Адвокат, генеральный партнер юридической фирмы, юристконсульт в сфере защиты прав осужденных. Сухая язвительная стерва, мало соотносящаяся с образом разнеженной блондинки в черном шелке, попивающей с утра на кухне кофеек. Но она как будто ничего не может с собой поделать, словно проклятое чудовище. Ей самой становится малость некомфортно от перехода, но Стелла не выдает его, только постепенно на манер чувствительного приемника ощущает легкое напряжение и мучительно медленно перенимает его на себя, натягивая отстраненную бесстрастность и без того врожденную, как тесную перчатку на руку. Оторвалась, облизывая с уголка губ глазурь, с видом, мол, так и быть, я дам чуть больше комментариев по этому поводу.
- Мне нужно подготовиться к процессу на следующей неделе, - но тут же замолкает, и в этой паузе и без того красноречивое – поверь, ты не захочешь знать подробностей. А посему, не лучше ли им сменить тему и сделать лица попроще? Достаточно безапелляционных слов, чтобы понять, что тема исчерпана, верно? В желании поставить точку по предыдущим вопросам, Вайнберг охотно берется за новую тему, надеясь рассеять ей внимание Джеймса и увлечь в обсуждение. Женщина делает еще пару глотков кофе и бесшумно возвращает чашку на блюдце.
Сюрреаалистическая и идеалистическая картина. Первое плавно проистекает из второго. Разве не прелесть? Завтрак. Вид на город. Намечающаяся беседа по-душам. У обоих планы на будущее и в кои то веки выражения лиц, не такие будто между ними лежит граната и в чьих-то обязанностях скорее выдернуть чеку. Времени свойственно принимать неумолимое течение. И то, что еще вчера казалось бурным и необузданным, вдруг укладывается на аккуратные полки и превращается в приятный, но странно подозрительный порядок. У нее, например, теперь подушечки пальцев чуть выпачканы коричневой пыльцой корицы, которую добавляла себе в чашку, и пальцы, теперь утопающие в мякоти свежей сдобы ароматно пахнут. Ведь это интереснее разговоров о тяжелом бремени начальника и судебных процессов. Стелла думает, что вполне и решает менять вектор разговора и больше не подпустить к себе прежней деловитости. Черт побери, Вайнберг, побудь еще немного женщиной, а не адвокатом.
- Похоже, тебе светят часы исправительных работ за починкой дверцы моего шкафа и смесителя. – Проговаривает она невозмутимо и без тени улыбки, пока в глазах прячется хитрый бесёнок. Вы когда-нибудь слышали флирт в обертке юридических терминов под глазурью чувственной многозначительности? Поистине своеобразное очарование. – Впрочем, если ты решишь «подать апелляцию»… - Она берет чашку кофе в руку, припадает губами. Горячо, ароматно, вкусно. Нарочно тянет паузу, затягивая узел его внимания на себе плотнее, - …я вызову мастера. – И закинула ногу на ногу, сверкнула на солнечном свете коленом, пока не подхватила шелковую полу, чтобы задернуть, когда заманушный подол облизал рассветом ножку и силуэт бедра. Провоцирует по-сволочному и знай только улыбается в глубине души, прикидывая заденет ли, раззадорит ли шутливым намеком на несуществующего мастера или нет.
Стелла медленно подошла к подоконнику и остановилась лицом к окну, вновь разрывая зрительный контакт. Чуть подняла себе настроение игривым кухонным флиртом, а для него прибавила звук, как и просил, пальчиком по шероховатому колесику. Но обратно не торопится. Опирается бедром, чуть изгибаясь. Складывает руки на груди, сминая ткань по очертаниям тела. Все ждет, когда он поделится своими умозаключениями обо всем на свете, а он с пленительной эстетикой допивает кофе, благодарит за завтрак, и уж не стынет больше золотистой корочкой глазунья с холестерином. Стелла взирает на него как всегда спокойно, но вот чуть изгибает брови в легком замешательстве. Он приглашает ее провести с ним вечер? Она не ослышалась? Как будто всерьез? Адвокатское чудовище окончательно вновь обратно приобретает женские черты, когда Стелла прячет смешинки в уголках своего рта.
- Капитан Рихтер, вы хотите вновь обезопасить кадровый состав своих подчиненных и принять весь удар на себя? - Влечение к ней - это влечение в мозг, а потом в другие места, это почти неминуемо, и с этим только смириться. Она нарочно выбирает это подчеркнутое «Вы», но не всерьез, не чтобы разделить их прежним расстоянием, а лукавой шуткой и проказой – это мягкая подкладка-изнанка ее прежних язвительно-колких слов. Вот так, совсем не больно. А если расслабиться, почти приятно. Немного томит его, в паузе раздумывая на его словами. - Мне нравится живая джазовая музыка. Мой вечер будет свободен.
И когда он решится уйти, она тоже рискнет. Рискнет, приподнявшись на носочки, мягко дотронуться губами, целуя Джеймса на прощанье. Еще не зная зачем. Еще не предполагая пожалеет ли об этом. Свинцовая тяжесть мыслей навалится многим позже. А пока, все что было нужно – это несколько слов и место для шага вперед.

+2

29

Чинные замечания Стеллы звучали более чем справедливо. За той суматохой, что насаживалась на плечи, когда Джеймс опускался в кресло начальника в ухоженном кабинете, вероятно, капитан порой упускал из виду самое очевидное. Забывался, что он руководит не группой детективов, а целым отделом. Временная должность начальника отнимала столько же сил и времени, как если бы он продолжал выполнять прежние обязанности, с той лишь разницей, что руководство представлялось скучным, унылым и однообразным из-за бюрократического облачения. Вместо составления отчетов – их тщательная проверка; вместо поимки преступников – сухие указания; вместо аналитической деятельности, когда мозг полицейского по полочкам раскладывает собранные улики – всего лишь детективная проформа в виде общения с прокурором и шефом. Должности кардинально различались в своем внутреннем содержании, руководитель полностью примерял на себя административный сан и утопал в прожорливом океане бумажек, документов, свидетельств и иже с ними. Но ввиду несущественной внешней разницы, когда в обоих случаях все равно приходится работать сверх нормы, забывать о выходных и дергаться в департамент по первому зову, он как-то запамятовал, что сам оказался на «хозяйском» посту, что его рабочий график нисколько не изменился, что рабочих часов не убавилось. Он хоть и сидел почти день в кресле, разбирая бесчисленные бумаги по факсу – иногда мысленно просил, чтобы тот сломался, - но энергии из него выкачивалось в равной степени, как если бы он самолично проводил задержание. Единственное, в чем он остался не согласным со Стеллой, но о чем умолчал – это обманчивое ощущение работы, собственной полезности. В кресле начальника ему казалось, что он постепенно превращался в офисного планктона, который только и может, что протирать штаны, пока его коллеги заняты более серьезной работой.
Некстати яичница закончилась, и Джеймс отложил вилку в сторону, принимаясь за кофе – в какой-то момент в голове вспыхнул внезапный вопрос, а умеет ли Стелла готовить? Или, подобно подавляющему большинству американцев, предпочитает не растрачивать остатки сил после рабочего дня и ужинает в каком-нибудь дорогом ресторане?
- Понимаю, - довольно сухо и коротко Джеймс прокомментировал её планы, предпочитая тему профессиональных тонкостей особо не тормошить – учитывая специфику клиентуры Стеллы, расспрашивать о деталях судебного процесса совсем не хотелось. Не сейчас. Неведение пусть и звучит как выбор того, кто не решается познать правду, но в этот момент оно казалось наиболее уместным. Поэтому он предпочел занять руки чашкой кофе, делая несколько обжигающих глотков – легкая утренняя сонливость и усталость постепенно расступались под бодрящим натиском напитка.
Радио затихло, унося с собой в тишину голос Нины и последнюю ноту, и через какие-то секунды зазвучала следующая композиция, наполняя комнату шелковистым вокалом Эллы Фицджеральд. Словно по символическому щелчку меняется их разговор, перескакивая с деловитой беседы о работе на что-то несерьезное, почти по-подростковому шкодливое.
- Вот, значит, как? – Джеймс издевательски повел бровью, слегка морща лоб в притворном удивлении от услышанного и растягивая улыбку – как у человека, в принципе предпочитающего не молоть языком зазря, мимика у него была красноречивее слов. Она его что, дразнила, да? Это так непривычно, но до невозможного забавно – слышать, как она угрожает ему, но делает это без злости и с щепоткой природного женского ехидства. Джеймсу это нравилось. Покажите того идиота, которому не доставляет удовольствие наблюдать и чувствовать на собственной шкуре эти вкрадчивые слова кокетства, что так приятно скоблят желание. – Боюсь, в таком случае придется подыскать адвоката. Кажется, я даже знаю одного… – соскользнувший как нельзя кстати шелк вновь приоткрыл завесу прекрасного, обнажая женские ноги – но всего на краткий миг, чтобы только затем резко и нахально запахнуться перед самым носом. Джеймс только шире улыбнулся подобной провокации – что за чертовка! Откровенно дразнила его, так типично по-женскому поддевая мужское самолюбие цепким крючком – никто и никогда не согласится делить одну женщину с кем-то ещё. Нонсенс. Собственничество циркулировало в организме подобно крови. – Найдешь мне отвертку – управлюсь за пять минут.
Джеймс бесхитростно, будто и не было этой короткой репризы, занялся круассаном – голод хоть немного и заглушался, но он все еще не насытился. Неспешно пережевывая хлеб, он продолжал улыбаться, раз за разом потягивая кофе и прислушиваясь к тому, что, казалось, тоже сошло бы за их новую игру – но только какую-то невинную и облепленную со всех сторон неприкрытыми шутками и теми колкостями, что вызывают усмешку, но никак не раздражение.
- Мисс Вайнберг, - он так же весело и беззаботно принял этот вызов, подыграв ей в выбранной манере. И нет, они не соревнуются, не соперничают. Не выходят за рамки, где витает прах прошлых споров. – Вы же не думаете, что я подпущу хоть кого-нибудь в этом участке к амбразуре?
Но за непродолжительным обменом завуалированными фразами последовало самое главное – она приняла его приглашение. Вот так, избавляясь от томительных разговоров, нужно ли им всё это, хотят ли они слепо двигаться дальше, доверяя тому, что подсказывает сердце, а не разум, они доверились друг другу. Никаких вымученных шаблонных фраз, никаких отрицаний «а не торопишь ли ты события?» под целомудренной маской. Если два взрослых человека знают, что им надо, все эти слова обращаются бессмысленным набором из глупых книжек, которые за космические суммы толкают якобы специалисты в психологии отношений.
После неплотного завтрака Джеймс, сложив посуду в раковину и даже не бросив взгляд на часы – и без того знал, что время нещадно летело вперед – сразу занялся душевым шлангом. Используя исключительно силу своих рук, он плотно подтянул расшатанные гайки, преждевременно на всякий случай проверив резиновую трубку – не износилась ли. Времени этот процесс занял ничтожно мало, но запаренную комнату, будто финская сауна, он покидал не без толики облегчения – все-таки в полном облачении там находиться было душно. Со шкафом тоже не возникло никаких проблем, да и в принципе эти обыденные бытовые неурядицы, в том числе свидетельствовавшие об отсутствии надежных и умелых мужских рук в доме, казались до невероятного пустячными. Без труда и особых усилий Рихтер закрутил винты на петлях, возвращая дверцу в правильное положение, и вскоре с той же легкой улыбкой возвращал рабочий инструмент Стелле.
Стоя на пороге он не чувствовал какую-то обременительную тяжесть событиями, не прогибался под грузом расставания – потому что знал, что оно скоро завершится. У них будет время подумать друг о друге, перемолоть в разуме свои отношения еще раз, успеть понять, насколько сильно их обоих тянет на следующую встречу – в этом, вероятно, было что-то взрослое, здравое. Они попрощались в том же немудреном жесте, коим у увлеченных друг другу людям принято здороваться. Джеймс нарочито не стал затягивать момент, отстраняясь ровно тогда, когда они разомкнулись, и оставляя на её губах почти неуловимое ощущение недосказанности – что, мол, это еще не конец. Это только начало. Не оборачиваясь, дошагал до мотоцикла, на прощание задорно прорычал мотором и вскоре скрылся из виду за первым перекрестком, оставляя позади ничего, кроме насыщенных и ярких воспоминаний – из тех, что согревают, когда вновь к ним прикасаешься – и Стеллы, за которую он готов был поспорить с ехидной судьбой.
Завершилась длительная партия протяженностью в несколько лет. Был ли в ней проигравший? Покажет время. Был ли в ней победитель? Целых два.

+2


Вы здесь » SACRAMENTO » Доигранные эпизоды » шах и мат