Jack
[fuckingirishbastard]
Aaron
[лс]
Lola
[399-264-515]
Oliver
[592-643-649]

Kenny
[eddy_man_utd]
Mary
[лс]
Claire
[panteleimon-]
Adrian
[лс]
У Славы в голове ветер и блядский питерский дождь, Слава угашен просто в нули, хрипло и громко смеётся, быстро... Читать дальше
RPG TOPForum-top.ru
Вверх Вниз

SACRAMENTO

Информация о пользователе

Привет, Гость! Войдите или зарегистрируйтесь.


Вы здесь » SACRAMENTO » Реальное время » Атлант расправил плечи


Атлант расправил плечи

Сообщений 1 страница 20 из 32

1

ВЕЛИКИЕ И МОГУЧИЕ ДОРОГИ ДЯДИ СЭМА | С 29 СЕНТЯБРЯ | В ТЕЧЕНИЕ НЕДЕЛИ

Ида & Олег
http://funkyimg.com/i/2yHYr.gif

Автостопом по проблемам.

Отредактировано Oleg Onegin (2017-11-09 15:44:25)

+2

2

Предчувствие в который раз подкидывает верные мысли, а сюрприз оказывается не таким уж и приятным.

То, что помимо родителей меня встретил еще и дедушка, которого я не видела вот уже три долгих года - неожиданность; то, что все они были какими-то подозрительно счастливыми, довольными, за исключением Леона, который стоял чуть позади, прислонившись плечом к дверному косяку и как-то сочувствующе на меня смотрел - настораживает; то, что они сказали мне за семейным обедом - выбивает из колеи.
На деле оказалось, что дед прилетел из далекой Германии совсем не потому, что дьявольски по внукам соскучился, а для того, чтобы ошарашить меня новостью о необходимом замужестве с каким-то там парнем, чье состояние исчисляется далеко не сотнями тысяч. Родственники в один голос начали твердить о том, насколько это выгодный брак и какие серьезные последствия он за собой несет; достаточное количество раз напомнили о том, как глубоко в прошлое уходят корни нашей семьи - достаточное для того, чтобы я эту самую семью почти возненавидела; приводили примеры самых выгодных браков, и утверждали, что мне на роду написано выйти замуж не по большой и искренней любви, а по расчету, который станет выгодным как для одной стороны, так и для другой.
А знаете, что было в этой ситуации самым обидным и безжалостно ломающим грудную клетку? То, что отец, в свое время плюнувший на все эти писанные законы и правила, женившийся далеко не на той, которую навязывали семейные традиции, а на той, которую полюбил, в этой ситуации занял непоколебимую сторону деда.
В последний момент, когда прозвучала фраза о том, что мы на несколько дней уезжаем в Кёльн, и что никакие возмущения не принимаются, мне и вовсе показалось, что вся семья разом оказалась по другую сторону баррикад - даже брат, в чьи глаза я заглядывала в попытках отыскать поддержку, старательно уводил взгляд, сопел, пыхтел, а затем и вовсе куда-то ушел. Помните, я как-то уже говорила о том, что не попадала в ситуации, когда верный друг оказывается хуже заклятого врага? Сейчас, кажется, со мной происходит именно это, вот только в роли друга выступает семья.

Меня, естественно, никто слушать не собирался; они просто поставили перед фактом, всучили в руки билет на самолет, и отправили паковать вещи. На просьбу съездить в лофт ответили категоричным отказом - сказали, что все необходимое есть дома, а то, чего нет, куплю в Германии.
Я позвонила Джонни, рассказала ему ситуацию во всех подробностях, услышала в его голосе не только откровенное ахуевание, но и искреннее сочувствие, а потом попросила, чтобы он заезжал в лофт и кормил Скотти.

Кёльн, который мне всегда нравился, и по которому я первое время после переезда дико скучала, после этой поездки стал каким-то до жути ненавистным и чужим. Потенциальный жених, которого представили на шестой день пребывания в городе, показался мне слишком напыщенным, слишком надменным, и до остервенения неприятным типом, которого не волновало абсолютно ничего, кроме собственного состояния. Он всем своим видом показывал, что не терпит отказов не потому, что так заточен его паскудный характер, а потому, что он попросту их никогда не получал. "Тот, кто имеет деньги - имеет всех" - сказано это было настолько пафосно, да еще и улыбкой мерзкой приправлено, что меня едва ли не перекосоебило.
А потом я с самым безучастным лицом и титаническим хладнокровием ляпнула первое, что пришло в голову:
- У меня уже есть жених. - увидеть в тот момент лица собравшихся - бесценно, для всего остального есть мастеркард. Парень же, впервые получивший вполне решительный отказ, несколько раз изменился в лице, открыл рот, силясь что-то сказать, но тут же его закрыл, напоследок наградив меня красноречивым взглядом.

***

В Сакраменто мы возвращаемся в неимоверном напряжении и гордом молчании. Родители предпринимают попытку начать разговор, пытаются привести веские доводы, и искренне верят, что смогут вдолбить в мою рыжую голову то, что этот брак - необходимость, но слушать их я, конечно же, не собираюсь. Наш разговор в очередной раз превращается в громогласную ссору, сотрясает стены родительского дома, а громко хлопнувшая напоследок дверь ставит во всем этом дерьме отнюдь не жирную точку, а многозначительную запятую. Знаю, что родители вряд ли отстанут, учитывая их боевой настрой и железобетонные намерения, подкрепленные маячащим на горизонте благосостоянием, которого в свое время отец благополучно лишился. Все потому, что женился не на той, а теперь, видимо, отыграться решил на мне. Чудесно.

В родительском доме я не задерживаюсь, потому быстро уезжаю в лофт, искренне надеясь, что там меня ждет долгожданный покой, которого эти две недели - а то и больше - так не хватало. Но покой, как оказалось, нам только снится.

Первым делом меня настораживает то, что голодное животное не вылетает навстречу, скрипя своим пронзительным мяуканьем; потом странные звуки, доносящиеся откуда-то из недр помещения, заставляют напрячься. Кульминацией становится голубоглазый, которого замечаю на диване: лица я не вижу, но то, что это именно он, чувствую будто на подсознательном уровне.
- Ты, блять, издеваешься? - простите, вырвалось. - Впрочем, да, я и забыла о том, какой ты мудак. - раздраженно фыркаю, многозначительным жестом бросаю на пол сумку, едва не задевшую несчастную кошку, и ухожу на второй этаж.
Я злюсь на родителей, злюсь на саму себя, на весь блядский мир злюсь, но еще больше я злюсь на Олега за то, что его безобидная, казалось бы, выходка, о которой узнала лишь в Германии - потому что до этого другие проблемы были - стала поводом для лишнего раздражения. Он украл у меня деньги - то, что это был именно голубоглазый, мне довелось понять, пройдя тернистый путь: сопоставить факты, вспомнить некоторые моменты, о которых вспоминать вовсе не хотелось, сложить дважды два, и в самом конце наконец-таки получить злополучные четыре. И я бы не злилась долго, не питала к мужчине самые ужасные на тот момент эмоции, если бы этих гребанных трех сотен не понадобилось для возвращения домой. А они понадобились: вернулась бы на несколько дней раньше, и тогда, быть может, ссоры с родителями не было бы, но из-за отсутствия финансов, которые Олег благополучно спиздил еще тогда - в лифте, я оказалась буквально прикована к сложившемуся положению тяжелыми кандалами.
Только когда обнаружилась пропажа, когда кошелек оказался пуст, а в голове эхом отозвалась последняя фраза, небрежно брошенная голубоглазым, мне довелось понять весь блядский смысл не только конкретно этих слов, но и моего херового положения.
И я вроде даже успокоилась мало-мальски, пока тешила себя мнимыми надеждами на благоразумие родителей, но стоило увидеть знакомый взъерошенный затылок, как вся злость разом наваливается, придавливает, и отпускать, кажется, вовсе не собирается.

Через пятнадцать минут, переодевшись и немного успокоившись, я возвращаюсь на первый этаж. Там все еще есть кошка, есть Олег, а в холодильнике есть пиво. Не виски, но тоже пойдет.
- Подвинься. - бессовестно скидываю чужие ноги с дивана, тут же валюсь на освободившееся место, банку прижимаю бедром к подлокотнику, и включаю плазму в надежде, что какая-нибудь херовая новость о случившемся наводнении поможет мне расслабиться. Способ, конечно, немного варварский, ведь чужое горе и все такое, но, как показала практика, когда видишь, как кому-то хреновее, чем тебе, то жить сразу становится легче.

+2

3

Чуть меньше двух недель прошло с того момента, как рыжая, напоследок театрально закатив глаза, свалила в закат на этой своей тойоте, салон которой насквозь пропах моей кровью. Я, стоило ей исчезнуть из зоны видимости, неспешно вернулся в лофт, праздно плюхнулся на диван, потом скривился от жгучей боли, ибо по собственной дури забыл о блядской дыре в животе; благо, швы не разошлись в разные стороны, и внутренности целомудренно остались на месте. Стоило мне прилечь, как пушистая трехцветная кошка, мяукнув что-то на своем кошачьем, взгромоздилась на обнаженную грудь. И пока ящик крутил американский футбол (что за хуета вообще?), я задрых – и кошка тоже. Кажется, я бы проспал до вечера следующего дня, но у шерстяной на меня были свои планы – она, стоило стрелкам больших настенных часов перевалить за два ночи, принялась страшно бесоебить: прыгать по мне, как по батуту, мурлыкать, топтаться, царапаться, о небритые щеки тереться. Она заебывала лаской до тех пор, пока я на побежденном вздохе не встал и не насыпал в миску сухого корма, пахнущего рыбой, – только тогда шерстяное чудовище успокоилось и затихло.   Нажравшись, она снова пришла на диван и нагло свалилась на подушку возле моей сонной морды. Я бы безжалостно спихнул на пол, ей богу, да только спал на ходу, поэтому только руку на нее закинул, а она в ответ песню завела. Вот так и сжились, сдружились. Животные всегда меня любили, впрочем, как и дети, но если к первым я питал весьма теплые чувства, то вторых был готов придушить собственными руками. Даже самых спокойных, тихих и милых. Впрочем, вы где-нибудь вообще видели милого ребенка? Спящие не в счет. Не знаю, нахуя люди их заводят, лучше бы цветы сажали  – пользы больше, глаз радуют и не пищат. И я вовсе не из тех людей, которых покупаются на миловидные беззубые улыбки и на маленькие пухлые руки вокруг сильной шеи. В такие моменты я чувствую себя жертвой пиявки, которая присосалась и теперь хуй отсосется. И я понятия не имею, чего они ко мне постоянно лезут, прям как мухи на варенье. Говорят, дети чувствуют эмоции взрослых: любят тех, кто любит их, и избегают тех, кто их недолюбливает. Я, судя по всему, исключение.

С кошкой, которую я ласково назвал «Кудабля», мы проснулись в половине третьего дня. Многострадальное шмотье мое к этому времени не только выстиралось, но и высохло, и я, натянув на задницу джинсы, пошлепал из пустого лофта на волю, предварительно сыпанув еще корма в миску. Шерстяная проводила меня настороженным взглядом больших зеленых глаз, передавая мысленный сигнал: «если я помру от голода, то воскресну, найду и обглодаю твои кости на завтрак». Ишь, какая заинька, вся в хозяйку. Привычно отсалютовав двумя пальцами – указательным и средним – от виска, я свалил на улицу и побрел в бар. Увы, но рыжей там не обнаружилось, что странно. Перетерев с ее дружком, который общался со мной крайне неохотно, я выяснил все же, что девицу родители забрали в Германию.

— Польшу решила захватить? — отшутился я, но в ответ получил непонимающий взгляд темных глаз. Серьезно, пацан? Ты не понял смысла этой шутки? Гспди, блять, и чему вас в этих Штатах учат? Взмахнув лохматой головой, я недовольно фыркнул и поплелся к старухе своей – проверить, жива ли. Да и показаться надо было, мол, сам жив, цел, орел. Старуха меня встретила удивленным взглядом, а потом как заорала – за зомби приняла. Полчаса сидел и объяснял, что я не зомби, блллять, потому что не помирал даже. Фантазерка, блять. В итоге мы хлопнули по рюмашке, а где одна, там и вторая, там и десятая, и спать отправились только под утро. А под вечер меня снова сманило к бару, ей богу, он как медом намазан.

Там я встретил Рикки, который деньги, скопленные сыну на операцию, радостно пропивал. Мне не хотелось с ним общаться, но пришлось – заметил, сука. Сказал, что какой старый лысый хер проспонсировал операцию, и теперь нет нужды в бабле.

— А че ты радуешься? Тебя все равно к сыну жена и на пушечный выстрел не подпустит.
— Да неважно, — он отмахнулся, — главное, что сын ходить будет. И что бабки сэкономил.
— Какой же ты еблан, — я влил в себя стопку водки и поплелся в сторону выхода из бара.

Вообще-то я шел к старухе, но каким-то образом оказался у рыжей в лофте, где и прожил оставшиеся десять дней. Там было как-то просторнее, чем в съемной комнате, а я люблю простор, да и Кудабля, судя по всему, никто, кроме меня, кормить не собирался. Временами я проебывался, конечно, по барам, по бабам и по приключениям, но все равно возвращался сюда. К старухе заходил только тогда, когда она о коксе жалобно молила. За четырнадцать дней лофт превратился в настоящую холостяцкую берлогу: пустые банки из-под пива валялись под диваном, под журнальным столиком и вообще везде; шмотье дремало на подлокотниках дивана и на стульях; домашний телефон, который заебал трезвонить, мирно посапывал в морозильнике. Я навел такие порядки, что сам черт ногу сломит. И мне ни разу не стыдно.

Она заваливается в лофт, как к себе домой, вы поглядите; я, лениво повернув голову в ее сторону, смотрю несколько мгновений – и Кудабля, дремлющая на коленях, тоже смотрит – а потом, словно потеряв всякий интерес, вновь переключаюсь на книгу, которая гнездится в руках. Я читаю «Идиота» Достоевского в оригинале, и мне заебись. Давно хотел прочитать, да все руки не доходили. Деваха, бросив что-то недружелюбное, сваливает наверх, переодевается,  возвращается и, украв банку пива из холодильника, требует подвинуться. Я неохотно перемещаю задницу чуть левее; кошка на хозяйку смотрит враждебно – и хуле ты тут мешаешься, женщина? Ты кто такая вообще и че приперлась? Давай, до свидания.

— Че? — спрашиваю, не отрывая задумчивого взгляда от пожелтевших страниц старой потрепанной книги, — Польшу захватить не удалось?

Отредактировано Oleg Onegin (2017-10-27 14:47:20)

+2

4

Эти две недели, принесшие в мою жизнь полнейший хаос и стойкое, давящее чувство отчаянья, смешанного с болезненно острыми разочарованием и раздражением, оказались настолько паскудными, что даже монотонный голос миловидной девушки, вещающей о случившемся взрыве, в котором несколько человек пострадали, и трое - погибли, не заставляет меня отвлечься, переключиться, и добиться наконец-таки желанного расслабления.
Я все еще перекручиваю в голове слова, сказанные дедом, весомые доводы, приводимые отцом, и скверный разговор с матерью, когда она в очередной раз предприняла упрямую попытку высказаться по поводу моего неожиданного заявления.

- Дорогая моя, потрудись объяснить, что это сейчас было? - голос, раздавшийся за моей спиной, буквально пропитан холодной, отточенной до идеальной остроты сталью; еще немного, совсем чуть-чуть - и это лезвие болезненно вонзится в беззащитную спину. Голос заставляет меня остановиться на средней ступени лестницы, но поворачиваться я не спешу, хотя напрягаюсь, прекрасно чувствуя на себе раздраженный взгляд матери.
И вновь начинаю злиться.
- Изначально хреновая затея, мам. - мой иллюзорно спокойный голос растворяется в просторном холле. - Если вы и правда решили, что я выйду замуж за этого человека, то.. нет, не выйду. Не собираюсь портить себе жизнь только потому, что перед вашими носами потрясли целым состоянием, которого вы, напомню, самостоятельно просрали. - понимаю, что говорю то, что говорить не следовало бы из соображений совести, но обжигающее нутро раздражение, смешанное с горечью обиды, поднимается к горлу плотным комом, грозясь в какой-то момент к чертям перекрыть дыхание. Не хочу чувствовать это ужасное ощущения, когда вроде-бы находишь силы для того, чтобы дать достойный отпор, но понимает, что сделать этого не можешь по иным причинам. Ничего не может быть просто, когда проблемы зарождаются в семейном кругу. Ничего не может быть просто и тогда, когда вся семья оказывается на противоположном берегу. Это слишком хреновое положение, которое ни к чему хорошему не ведет, поэтому мне надо отвлечься, и я отвлекаюсь, делая это таким паскудным способом.
- Ида, послушай..
- Нет, это ты меня послушай, - рявкаю, перебиваю, цежу каждое слово сквозь плотно сжатые зубы, и разворачиваюсь, глядя на мать с виду безобидным, а оттого еще более грозным взглядом. Я не привыкла скрывать эмоции: если мне страшно, то это заметно невооруженным глазом; если я злюсь, то стены сотрясаются от криков; если мне с кем-то хорошо, то и скрывать этого смысла не вижу - исключением стал лишь голубоглазый, но признаться ему в чем-либо я не могу лишь потому, что до сих пор не смогла признаться самой себе. И то, что сейчас вместо очередной истерики я топлю обиду и злость в себе - пугает. Дьявольски пугает, потому что не хочу переживать все эти болезненно-кусающиеся чувства в одиночку. - я не хочу иметь ничего общего с семьей, которая ради бабла готова отдать дочь какому-то гоблину.

Тогда я планировала первым же рейсом вернуться в Сакраменто, потому что больше не могла оставаться в доме, где каждый считает правильным высказать свое мнение по поводу моего неподобающего поведения. Но и уехать я не смогла тоже, потому что денег в злоебучем кошельке не оказалось по понятным теперь причинам.

Эта самая причина сидит сейчас по правую сторону от меня, косит своими голубыми глазами, в которых все та же насмешка блестит - мне даже поворачиваться не приходиться, чтобы это почувствовать - а потом задает вопрос, на который мне чертовски хочется ответить тем же тоном и с той же насмешкой, но отчего-то молчу.
Молчу, пока бездумно переключаю каналы. Молчу, пока с характерным, глухим "пш" открывается банка. Молчу и после того, как делаю несколько глотков прохладного напитка. Молчу не потому, что вдруг решила, мол, не хочу отвечать, а потому, что не знаю что ответить, и стоит ли вообще это делать.

- Все ахуенно. - хмыкаю, вновь прижимаю банку к подлокотнику бедром, чувствуя прохладу через ткань шорт, а затем упираюсь в этот же подлокотник локтем. Кулаком подпираю висок, исподлобья наблюдаю за пестрыми кадрами из какого-то мультфильма, и лишь изредка кошусь сначала на Олега, а после и на книгу в его руках. Молодец какой, смотрите-ка. - Меня решили выдать замуж. - вдруг говорю, хотя понятия не имею - почему именно сейчас, и зачем именно голубоглазому? - Родители, которые когда-то давно накосячили, а теперь решили реабилитироваться за мой счет. И делают они это так, словно нет ничего особенного в их стремлении отдать меня какому-то ублюдку.
Действительно, а что тут такого? Родители решили вернуть свой статус посредством моего замужества - пустяки, меня в этой ситуации никто спрашивать не собирался изначально - подумаешь, остаток своих дней придется провести в самом настоящем аду, завуалированном безвредным названием "семейная жизнь" - с кем не бывает.
- С недавних пор недолюбливаю Германию. - делаю еще несколько глотков, неотрывно наблюдая за тем, как Скрудж Макдак купается в собственном богатстве. Почему-то сразу вспомнилось табло несостоявшегося - пока еще - жениха, который, наверное, точно так же в своих безграничных банковских счетах купается; фыркаю тихо, губы в тонкую полоску сжимаю, хмурюсь и выключаю плазму. - Лучше бы они решили свою порностудию открыть. - говорю не столько голубоглазому, сколько самой себе. Эта мысль немного отвлекает, - выдыхаю, криво ухмыляюсь даже, а содержимое банки быстро сходит на нет.
Напиться бы.

Отредактировано Ida Cramer (2017-10-27 16:42:56)

+2

5

Напряжение, спустившееся вместе с девахой со второго этажа, витает в воздухе; оно такое вязкое, тягучее и липкое, что, кажется, протяни руку и коснешься пальцами, а оно в ответ ударит несколькими сотнями злых обнаженных вольт. Я старательно игнорирую то, что невидимое ясное небо над головой стремительно затягивается темными дождливыми тучами – я продолжаю безмятежно гладить полупрозрачными взглядом синих глаз пожелтевшие страницы старой потрепанной книги. На деваху, взгромоздившуюся рядом, тоже особого внимания не обращаю – пусть сидит, губы дует и пиво пьет, лишь бы не бесоебила, а если и бесоебила, то негромко, а еще лучше – про себя. Впрочем, что-то идет не так – я сам нарушаю воцарившуюся тишину, когда саркастично осведомляюсь о неудачном походе на Польшу. Извинитепростите, но сдержать такую отменную шутку при себе выше моих сил, правда, рыжая не оценивает ее, а сразу бросается во все тяжкие. Она рассказывает все, что так долго хотела рассказать, но не находила рядом достойного слушателя, и это чертовски странно, что столь ответственная роль валится именно на мои плечи, словно тяжелое ярмо. Я, если честно, понятия не имею, за кого меня держит рыжая – за друга ли, за врага ли, за любовника? Друг из меня паршивый, на врага я тоже не гожусь, а вот со званием любовника справлюсь – всегда справлялся. Проблема только в том только, что любовники трахают, а не вдаются в проблемы своих любовниц. Но даже не это беспокоит меня больше всего, а то, что я вовсе не против ее выслушать. Ладно, подруга, вещай, а я, так и быть, постараюсь если не помочь, то хотя бы просто выслушать. Иногда и этого достаточно, чтобы оказать помощь. Странно, что я вообще об этом думаю. Списав все на банальное желание посидеть в тишине, я захлопываю книгу и поворачиваю голову в сторону девахи, вскидываю брови и гляжу на ее профиль, мол, давай, я же жду. Время – деньги.

Она рассказывает все: промотанное непутевыми родителями состояние, внеплановое замужество, богатый ублюдок, деньгиденьгиденьги. Все проблемы не из-за денег, а из-за людей, которые так хотят заполучить зажиточное место под солнцем, что готовы на все, например, на убийство, на массовое убийство или даже на третью мировую войну. Так что твое замужество, малышка, это еще малая кровь. Я тебе больше скажу: никто, кроме тебя, в этой ситуации не виноват. Если бы ты не была тряпкой, то смогла бы отстоять собственное мнение, послав родителей так далеко, что вернулись бы через пару лет с магнитиками. Но ты же слишком покорная, слишком податливая, слишком хорошая, чтобы ослушаться. Впрочем, это мы еще посмотрим. В конце концов, с кем поведешься – от того и наберешься.

В лофте, стоит девахе захлопнуть хорошенький ротик, воцаряется гробовое молчание. Оно не напряженное, а задумчивое и длится порядка полутора минут. Даже кошка, которая завывала отнюдь не тихие песни, пытаясь привлечь мое внимание, молчит и дремлет. Она вздрагивает, едва ли не подпрыгивает на месте от неожиданности, когда я нарушаю тишину громким гортанным смехом. Я смеюсь над девахой, я смеюсь над ее проблемами и даже не скрываю этого, а то, что она выпадает в осадок с моей реакции, веселит еще больше.

У нее огромные непонимающие глаза, приоткрытый в удивлении рот и тотальное отсутствие подходящих слов; я отворачиваюсь от рыжей и, продолжая тихо посмеиваться себе под нос, прикрываю глаза и откидываю голову на диванную спинку. Проходит еще немного времени, и я стихаю; потерев двумя пальцами – указательным и большим – переносицу, я вздыхаю и, не меняя положения в пространстве и не открывая глаз, негромко хриплю:

― Малышка, люди из-за денег мировые войны развязывают и массовые геноциды устраивают, так что  ты еще легко отделалась. Ну, сходишь ты замуж за этого богатого ублюдка, через пару-тройку недель разведешься – разводы ведь никто не отменял – и заполучишь половину его состояния. И овцы целы, и волки сыты, и пастуху вечная память.

Скривив губы в ухмылке, я лениво поворачиваю встрепанную голову, не отрывая ее от диванной спинки, в сторону рыжей и смотрю на нее одним глазом. Все просто, все максимально просто, но у девах этого возраста – да и не только этого – имеется в наличии не только упругая задница, но и способность все драматизировать, раздувая из мухи слона.

― И потом… ― неохотно добавляю я, ловко перехватывая из девичьих рук банку пива, в которой остается последний глоток. А теперь и вовсе ничего не остается, и банка летит к остальным жестяным подругам дремать под диван. ― … ты сама во всем виновата. У тебя в жопе шило, а нужен стержень. Если стержня нет, то приготовься прогибаться под родителей, под будущего женишка, под мнение окружающих людей, ― рассуждаю спокойно, как о погоде за окном разговариваю. Замолкнув, возвращаюсь в исходное положение и выпрямляюсь, разворачиваю книгу на той странице, на которой остановился и снова углубляюсь в чтение. Есть тут один чувак, князь Мышкин, хороший малый, настолько хороший, что все его добротой пользуются. Кого-то он мне напоминает.

Отредактировано Oleg Onegin (2017-10-28 13:21:30)

+2

6

Бывают такие моменты, когда гнёт внезапно образовавшихся на ровном месте проблем наваливается на плечи с такой силой, что устоять на уверенных ногах просто невозможно. Бывает и такое, что незначительные, казалось бы, проблемы склоняют к земле с большим рвением, нежели те, от одной мысли про которые кровь моментально стынет в жилах. А где-то между всем этим бывают моменты, когда ты не пытаешься оценить масштаб всего случившегося, не пытаешься изнурить себя бесконечными размышлениями и поисками необходимого света, которого в конце длинного и мрачного тоннеля может вовсе и не быть только лишь потому, что и самого тоннеля, как такового, нет - есть лишь развилка - та самая, о которой любят в сказках рассказывать - с двумя указателями, а выбор зависит исключительно от того человека, который на этом пути оказался.
Сейчас в такой ситуации топчусь я.
Я стою перед нелегким решением: пойти налево, где тропинка светлая, безоблачная, устеленная по обе стороны деревьями с пышными кронами, образующими некое подобие арки - и смириться с безвыходным положением, принять то, что так упрямо навязывают родители, выйти замуж за абсолютно левого человека, потому что того требует семейная традиция, и жить так, словно оказалась в золотой клетке; а можно пойти направо, где совсем темно, пахнет прогнившей листвой и плесенью, а извивающаяся, словно змея, тропинка покрыта непроходимыми дебрями, колючими кустарниками, множеством неровностей и опасностей - то же самое, что пойти против родителей, послать к далекому черту все законы, издревле написанные и оставленные на роду Крамер выжженным клеймом, и отказаться от пресловутых традиций.
Сложное решение, тягостное и пугающее, но все-таки вполне посильное. Посильное, быть может, для других, но не для меня, потому что я в этой ситуации из двух зол выберу отнюдь не наименьшее. Я, в силу своих неопытности и глупости, из двух зол не выберу ничего, потому, оказавшись на распутье, пойду прямо - туда, где никакой тропинки нет вовсе; туда, где эту тропинку протаптывать придется самостоятельно.

Я прекрасно понимаю, что это намного сложнее, понимаю, что моих сил, возможно, будет недостаточно, чтобы добиться результата. А еще понимаю, что если буду и дальше перемалывать все это дерьмо исключительно в своей голове, то долго не протяну.
Поэтому, наверное, мне необходимо с кем-то поделиться, сделать это для того, чтобы хоть на мгновение расслабиться.

Почему рассказываю именно голубоглазому? Понятия не имею, хотя где-то на задворках сознания ловлю себя на мысли, что снова поступаю крайне глупо. И громогласный смех, сотрясший стелы лофта практически сразу же после того, как замолкаю, становится прямым тому подтверждением.
Мужчина смеется.. нет, не смеется даже, а ржет, откровенно насмехается над всем тем дерьмом, что случилось в моей жизни. Удивлена ли я такой реакции? Нет, потому что голубоглазый изначально не позиционировался с моей стороны как человек, которого могли бы трогать чужие проблемы. Его свои-то, судя по всему, не очень волновали, учитывая тот опрометчивый шаг, когда он завалился в бар с дырой в бочине. Злюсь ли я? Пожалуй, да.

Поведав о своей проблеме, я не ждала со стороны Олега сочувствия, жалости, или какой-бы то ни было участливости. Мне не нужны были его приободряющие слова о том, что все будет хорошо, мне не нужно было его сострадание. Единственное, что мне было надо - это просто поделиться, просто рассказать, чтобы тяжелый груз на плечах немного ослаб, дав возможность сделать более глубокий вдох. Почему все-таки тогда рассказала именно ему, а не, к примеру, Джонни? Наверное, потому что в его похуизме и заключался весь смысл.
Голубоглазому, быть может, плевать не на всех, кроме самого себя, но отчего-то в моем сознании прочно закрепилась мысль, что в случае конкретно со мной все именно так и происходит. Должно быть обидно, наверное, ведь с подобным отношением уживаться крайне сложно - в особенности когда со своими эмоциями и чувствами разобраться не можешь - но сейчас, когда в жизни творится сущий пиздец, проблемы наших взаимоотношений меня трогают меньше всего.

Тебе похер? Окей, меня это никаким образом не волнует, но ты сам спросил, а я просто ответила. Ответила не потому, что хочу перевалить все это на твои плечи, а потому, что ты просто оказался под боком - весь такой флегматичный и похуистичный. Ты бы мог не слушать вовсе, не реагировать, продолжить читать книгу.. тебе ведь ничего не стоит это сделать, да? Мне бы хватило этого для того, чтобы немного расслабиться, хмыкнуть привычно, и уйти за очередной банкой пива, получив в ответ лишь привычно насмешливый взгляд.
Но ты всегда все делаешь так, как делать, блять, не должен!
Ты до сих пор в моем лофте, хотя должен быть где угодно, но не здесь; ты до сих пор в моей жизни, хотя исчезнуть должен был уже давно; ты смеешься сейчас, когда должен был промолчать, потому что тебе должно быть похуй, потому что книга должна быть для тебя интереснее, чем моя жизнь.
Слишком уж много ты должен, хотя на деле не должен абсолютно  н и ч е г о.

Я понимаю, что мужчина прав, понимаю, что виновата сама - не только в том, что до сих пор не решила проблемы, организованные родителями, но и в том, что в стенах лофта стоит громкий, гортанный смех, - но заглушить в себе злость отчего-то не могу. Все могу, а вот это не могу.
Кулак, которым до сих пор подпираю висок, от бесконтрольного приступа ярости сжимается сильнее. Чувствую, как ногти болезненно впиваются в мягкую ладонь - они не пронзают кожу, но оставляют заметные следы; ощущаю, как сердце на мгновение замирает, пропускает удар, а затем начинает биться чаще, глухо отзываясь в ушах; сжимаю губы, прикусываю нижнюю, а взгляд продолжает цепляться за плазму, на потухшем экране которой заметны наши немного искаженные силуэты. Там же я вижу, как голубоглазый возвращается к своему занятию - и от этого злюсь еще больше.
Он в очередной раз выбил меня из колеи, а теперь делает вид, будто ничего не произошло. Кажется, в этом и есть весь Олег.

- Да пошел ты.. вместе со своими заумными речами. - рычу сквозь зубы, хмурюсь сердито, после чего прикладываюсь к мужскому плечу кулаком - получается как-то само собой, но в удар этот пытаюсь вложить всю злость и ненависть, которые конкретно сейчас испытываю к мужчине. - Видишь, как у меня круто получается не прогибаться под мнение окружающих. Особенно, если эти окружающие - старый мудак, которого в моей жизни быть вообще не должно. - я пытаюсь оставаться хладнокровно спокойной, но подступающие слезы - не от обиды, а, скорее, от бессилия и усталости - все безжалостно портят. Мне не хочется, чтобы они стали очередным поводом для смеха со стороны мужчины, поэтому подрываюсь с места и топаю к холодильнику. Банку пива открываю там же, далеко не отходя. Напиток заставляет поежиться, обжигает гортань своим холодом, и помогает отвлечься.
Успокаиваюсь, но надолго ли этого хватит?

Отредактировано Ida Cramer (2017-10-29 11:58:01)

+2

7

Правда глаза режет, потому они и слезятся.

Я никогда не обладал тактичностью, не умел быть вежливым и учтивым, не старался даже заворачивать неприятные новости в блестящую шелестящую упаковку, чтобы на ничтожное мгновение сталось легче. Дерьмо есть дерьмо – оно такое и в Африке, и в красивом фантике; оно периодически случается, и если ты в итоге не захлебываешься им, не задыхаешься и не подыхаешь, то – не поверишь – становишься сильнее. Трудности закаляют, куют характер, а заодно и тот самый стержень, который со временем может погнуться, даже трещинами обзавестись, но не сломиться. Но можно пойти и другой дорогой, которая позволит избежать любых неприятностей. Эта дорога легкая, сладкая, приятная, но она, как все хорошее в нашей жизни, имеет свойство заканчиваться. Зефирная тропинка сменяется очередным смердящим болотом, а ты без лодки, без весел, без высоких резиновых сапог даже, потому что вместо того, чтобы к путешествию по болотам готовиться, упоенно жрал зефир, печенье и шоколад. За все в этой жизни приходится платить, за безалаберность в первую очередь.

― Да пошел ты! Вместе со своими заумными речами, ― вспыхивает она, и я чувствую пронзительный, пронзающий взгляд темно-зеленых глаз сквозь большую настенную плазму, картинка на которой стремительно гаснет и сменяется зеркальной темнотой. Я показательно закатываю глаза и на театральном вздохе поворачиваю голову в сторону рыжей, гляжу несколько мгновений, храня выразительное молчание. Я чувствую, я знаю, что она уже пожалела о том, что решила рассказать о собственных проблемах именно мне. А еще я знаю, что она прекрасно понимала: я не из тех, кто будет сидеть, обнимать и по головке ласково гладить, обещая, что рано или поздно все обязательно наладится. Она понимала это – и все равно раскрылась мне. Рыжая не хотела участия, она хотела отрезвляющей пощечины, но не понимала этого. И до сих пор не понимает, раз со всей своей силы хуячит мое безобидное плечо кулаком. Кулак у нее размером с грецкий орех, но я же расслаблен и безоружен, поэтому по инерции отшатываюсь в сторону и рефлекторно приземляюсь рукой на диванный подлокотник. Приземляюсь очень неудачно, потому что бочина, рана в которой до сих пор мерно посапывала и заживала, вдруг пробуждается и разоряется невыносимой болью. Она тянущая, но при этом жгучая, обжигающая – словно сотни мелких иголок, раскаленных донельзя, вонзают под кожу.

Кошка, взбудораженная беспокойными телодвижениями, быстро поднимается на четыре лапы и ловко спрыгивает с колен, приземляется на пол и уходит в ближайший угол и уже оттуда принимается следить за разгорающимся действом.

― Видишь, как у меня круто получается не прогибаться под мнение окружающих. Особенно, если эти окружающие –  старый мудак, которого в моей жизни быть вообще не должно, ― огрызается рыжая, стоя уже у холодильника. Я ничего не отвечаю – поджимаю мгновенно побледневшие губы и на сжатом выдохе занимаю нерешительное горизонтальное положение. Все мои действия медленные и неуклюжие, неловкие, словно каждое движение доставляет невыносимую боль. Как только ложусь, то чувствую, что становится легче. Видимо, это всего лишь приступ, а приступ имеет одно потрясающее свойство – заканчиваться.

― Заебла, ― теперь огрызаюсь я, и в голосе нет прежнего сарказма – чистая агрессия. ― Этот старый мудак единственный, кто тебе мозги вправить может, именно поэтому ты и рассказала все мне, ― я говорю именно «мозги», а не «мозг», зная прекрасно, что первое водится у птиц, в частности у куриц, и только вторым наделены люди. Сейчас деваха больше напоминает курицу, которая носится с собственными проблемами, как с только что высиженным драгоценным яйцом. Расслабься, все равно оно пойдет на омлет.

Говорят, проблему нельзя измерить: для кого-то конец света – третья мировая, а для кого-то – уродливый шрам чуть ниже правого глаза. И если с войной все ясно – человечество вымрет, как динозавры, то с мелкими изъянами намного сложнее. В конце концов, человек, у которого тот самый шрам, с детства лелеял мечту стать моделью, и все этому способствовало – рост, вес, длинные руки и ноги, копна густых иссиня-черных волос, а тут – хуяк! – и прощай мечта, ведь людям с изъянами на лице в модельный бизнес путь заказан. Для человека этот шрам – конец мечты, конец света. И никогда и никто не поймет этого человека, потому что для окружающих это просто слон, раздутый из мухи. Сейчас замужество рыжей для меня муха, а для нее слон, а по совместительству конец света. Я бы понял, ей богу, постарался бы понять, если бы она так не разозлила меня внезапным ударом в плечо, разлившимся по телу невыносимой болью. Я стал для нее мишенью, способом выпустить накопившийся пар.

Я. Никогда. Не. Буду. Терпеть. Такой. Хуйни.

― Да иди ты нахуй, ― обиженно осклабляюсь и на раздраженном выдохе подрываюсь со старого потрепанного дивана. Неважно, что невыносимо больно; неважно, что взял на себя роль королевы драмы. Меня неебически достало постоянное тыканье в «тебя тут вообще быть не должно». Должно, блять. И ты об этом знаешь лучше меня, но пока не поймешь, пока не примешь, пока не смиришься – получи мое отсутствие, распишись, не подавись.

Отредактировано Oleg Onegin (2017-10-29 13:09:56)

+2

8

"— Ну, обычно я просто игнорирую проблему, пока она сама не рассосется." - довелось мне как-то раз слышать в одном из сериалов, но в тот момент на этой фразе внимания, как такового, я не заострила. Почему она вдруг всплыла в моей голове сейчас - не знаю: возможно, всему виной пиво, опьянившее и затуманившее так быстро разум лишь потому, что былой стойкости и выдержки, в свете всего случившегося, у него просто не нашлось; а может потому, что сейчас я как никогда нуждаюсь в каком бы то ни было решении, которое поможет расслабиться и отдохнуть от всего этого дерьма хотя бы оставшуюся часть дня - и совершенно плевать, что для этого придется игнорировать навалившиеся проблемы, которые, к сожалению, не имеют свойства рассасываться самостоятельно.
А вот расти в геометрической прогрессии - это пожалуйста, и то, что происходит сейчас - прямое тому доказательство. У меня есть родители, которым отчего-то невдомек, что ломать жизнь собственной дочери исключительно ради того, чтобы восстановить свой, некогда утерянный, статус в семье - это не есть хорошо; у меня есть несостоявшийся муж, чей взгляд, поставивший в нашей не самой любезной беседе далеко не жирную точку, до сих пор заставляет меня ежиться и боязливо вжимать голову в плечи, стоит надменному, озлобленному непредвиденным отказом лицу размытыми картинками всплыть перед закрытыми глазами; а теперь у меня есть еще и голубоглазый, которому мои непроизвольные действия, подкрепленные острым раздражением и мизерной долей обиды, бесшумно закравшейся в самый темный угол моего сознания, по вкусу совсем не пришлись - и он не поскупился на проявление своего недовольства, причем сделал это крайне резко, грубо, громко. Впрочем, ничего удивительно.

Я стою к гостиной спиной, но прекрасно чувствую на себе пронизывающий, ледяной взгляд голубых глаз - даже пиво, очередной глоток которого на несколько секунд задерживается во рту, кажется теперь не таким уж и холодным. Прикрываю глаза, жмурюсь, когда слышу громоподобное "иди нахуй" - оно разносится по лофту, отскакивает от стен легче, чем игрушечный мячик Скотти, а потом вдруг безжалостно вонзается в грудь. Не попадает в сердце, нет, но оказывается где-то совсем рядом, доставляя не меньше дискомфорта - а то и больше.
Мне на мгновение - всего лишь на одно несчастное мгновение - становится стыдно за свое поведение, становится стыдно за то, что под гнетом собственных проблем сорвалась на человека, который ко всему этому не имеет никакого отношения. Он не имеет отношения к моей жизни, не обязан проявлять сочувствие или давать какие-либо советы, потому оставляет за собой право реагировать на мои действия так, как заблагорассудится. Я прекрасно понимаю, что не могу злиться на то, что у человека просто характер такой, на то, что он прожил дольше, а значит и знает намного больше, но это отнюдь не умаляет того факта, что где-то в груди до сих пор извивается негатив - в конечном итоге он расползается медленно, словно кто-то по собственной неосторожности разворошил змеиное гнездо.

Я вновь оказываюсь на блядском распутье, только обе дорожки тут темные, непроходимые, а на всем пути верным спутником окажется лишь промозглый, пробирающий до мозга костей ветер: можно пойти налево, можно прислушаться к тому, что говорит сердце - оно совсем тихо просит принять то, что я так упрямо пытаюсь игнорировать, от чего так ревностно пытаюсь убежать, и с чем никак не могу ужиться; а можно пойти направо и прислушаться к доводам затуманенного злостью разума - он шипит, будто те самые змеи, больно жалит, и отказывается мириться с мыслью, что Олег прав, что Олег мне нужен.
И сейчас, когда слышу скрип дивана и улавливаю движение, когда поворачиваю голову и замечаю мужчину, держащегося за бок и кривящегося от боли, но топающего в сторону выхода из лофта, я вдруг отчего-то лишь сильнее чувствую свою вину, разом перекрывающую все остальное. Это не поддается здравому объяснению, но действует не хуже, чем отрезвляющая пощечина: поджимаю губы, хмурюсь сильнее, а затем сглатываю застрявший в горле ком.

- Стой, - говорю совершенно спокойно, словно и не было вовсе всех этих обоюдно обидных фраз. Я все еще злюсь - и на него злюсь, и на себя - но все-таки нахожу в себе тот необходимый остаток сил, который позволяет принять собственное поражение конкретно сейчас. Я виновата, я не должна была срываться на мужчину, потому что изначально знала о напрочь отсутствующем чувстве такта, и уж тем более не должна была его бить, позабыв про наличие раны. Коротко выдыхаю, медлю пару секунд, опускаю голову, отчего растрепанные, местами спутавшиеся, волосы спадают с плеч, образуя по обе стороны от лица подобие ширмы, после чего выпрямляюсь и разворачиваюсь. - не хочу, чтобы ты сдох где-нибудь по дороге, и чтобы мои труды и потраченные нитки прошли даром. - абсолютно отстранено и безучастно хмыкаю, делаю несколько шагов вперед, и киваю на диван, мол, не выебывайся - ложись.

Странно, но мужчина не бычится, не особо сопротивляется, возвращаясь на диван, хотя и возможностью отвесить едкие комментарии не пренебрегает. Я лишь глаза закатываю, языком нарочито громко цокаю, а потом без лишних разговоров подцепляю пальцами край футболки и тяну вверх, открывая взору повязку, совсем чуть-чуть пропитанную кровью - видимо, из-за резкого движения.
Аптечка из ванной комнаты быстро перемещается на все тот же журнальный столик, футболка мужчины благополучно приземляется где-то рядом с диваном, а снятая аккуратно повязка находит свое место в мусорной карзине. Рана, как и предполагалось, за прошедшие две недели начала затягиваться, но для полного выздоровления, насколько мне было известно из курсов медицинской помощи, преподаваемых в универе, голубоглазому по максимуму требовался относительный покой, сведенные к минимуму резкие движение, и около месяца - а то и больше - на реабилитацию.

Мой взгляд целиком и полностью прикован к ране, пропитанная перекисью вата медленно скользит по коже, слизывая местами успевшие засохнуть подтеки крови, а голубоглазый то и дело дергается и сопит, но стоически терпит, когда приходится задеть непосредственно саму рану; я молчу и не смотрю Олегу в глаза только лишь потому, что не хочу вновь увидеть там привычную насмешку, которая обязательно повлечет за собой очередной приступ гнева - он до сих пор копошится где-то внутри меня, терпеливо дожидается, когда к облитому бензином кострищу поднесут долгожданную спичку.

- Не делай резких движений, - наконец-таки говорю, когда новая повязка покоится на боку мужчины. Я все еще не смотрю на него, старательно делаю вид, будто пластырь, по которому провожу подушечками указательного пальца гораздо больше раз, чем того требует ситуация, намного интереснее, нежели та бесконечно-глубокая голубизна глаз, заставляющая меня испытывать самые неожиданные эмоции; тишину нарушаю потому, что хочу избавиться от этого тягостного молчания, следствием которой стала напряженная между нами атмосфера. - а то кишки все же придется собирать. - ухмыляюсь, отбросив влажный, пропитанный кровью кусок ваты, что до этого сжимала во второй руке, куда-то в сторону аптечки.

Грохот входной двери заставляет меня резко поднять голову и нахмуриться. Гостей я не жду; таких беспардонных, которые не удосуживаются даже постучать - тем более. Первое, что делаю - сгребаю в охапку аптечку и, ловко изогнувшись, запихиваю ее под диван. До меня, конечно же, не доходит сразу, что избавляться надо от той картины, которую первым делом застает мать - а в поле зрения появляется именно она - когда оказывается в гостиной: я сижу рядом с мужчиной и не двигаюсь, хотя следовало бы отскочить подальше; мужчина, в свою очередь, лежит передо мной без футболки; мать тормозит, вскидывает бровь, и откровенно удивляется увиденному.
- До-очь... - многозначительно тянет женщина, - я слышу, как голос ее становится громче и жестче, брови съезжают к переносице, а губы превращаются в тонкую полоску. И это, как оказалось, еще только половина беды. Вторая половина нагрянула в тот момент, когда ее взгляд уходит на Олега, а на лице вдруг за считанные секунды столько эмоций проскальзывает, что мне не по себе становится - никогда не видела, чтобы человека так косоебило. Откровенно не понимаю причины такого поведения, не понимаю, почему мать смотрит на голубоглазого, когда смотреть, наверное, должна на меня, но зато прекрасно понимаю причины ее неожиданного визита.
Понимаю, потому говорю первое, что приходит в голову:
- Если ты пришла для того, чтобы снова распинаться по поводу моего необходимого замужества, то зря. Замуж я все еще не собираюсь, а если когда-нибудь и соберусь, то рядом со мной будет мой мужчина. Познакомься, мам... - на секунду замолкаю, переведя взгляд на голубоглазого. - Олег. Мой мужчина.

И тут, честно говоря, синхронно ахуели все.

+2

9

Раздражает все: бледное оранжевое солнце, медленно перекатывающееся за линию горизонта; птицы, тонко пищащие в густых темно-зеленых кронах деревьев, что шелестят на слабом восточном ветру; но особенно бесят стрелки блядских часов – они выгибаются, корчатся, издеваются и как-то слишком уж громко барабанят по напряженным и донельзя раскаленным вискам. В принципе ненавижу часы со стрелками, потому что истерическое «тик-так, тик-так» действует на нервы, как удары тяжелого молотка по крышке гроба. Стрелки словно шепчут, стрекочут, скрежещут, что время, отведенное для беззаботного бытия, медленно, но верно приближается к концу – к неминуемой смерти. Ничто не вечно под луной – истина, известная всем – но зачем напоминать об этом каждую злоебучую секунду?

И все же даже часы не выводят так, как деваха, которой вдруг становится слишком много не только в пустынном помещении, но и в моей пустой голове, так что, будь добра, идинахуй и не споткнись по дороге. Тут же смекаю: если кто и должен уходить, то я. Сказано – сделано, и я подрываюсь со старого потрепанного дивана, напрочь игнорируя приступ обжигающей боли в области живота. И снова ощущение, которое в последний раз испытывал две недели назад: под кожу словно сотни, тысячи отравленных игл вгоняют. Больно и горячо.

…но терпимо, потому что на первый план стремительно выходят чувства – обида, злость и бесконечное раздражение. В таком состоянии я не способен вдаваться в источник эмоций – они просто есть и все. Нет, они не просто есть, они захлестывают непобедимой волной, которая накрывает с головой и тянет ко дну. Кроме того, что воздуха предательски не хватает, я не способен ничего понять и прочувствовать, а от того злюсь еще сильнее. И даже той боли, что ядовитой змеей вьется под правыми ребрами, кусает и жалит, в мышцы злыми голодными клыками впивается, я толком не чувствую – так, поколет и пройдет.

Я не знаю, не понимаю, что стало поводом для агрессии. Быть может, обида, в конце концов, за время рыжего отсутствия никто, кроме меня, блядскую кошку не кормил; быть может, уязвленная гордость, ведь за то, что я все это время топтался здесь, в лофте, мне надо большое человеческое спасибо сказать, в ноги учтиво поклониться и памятник нерукотворный возвести, а не нахуй слать. Причин может быть много, но все они вращаются вокруг одного слова: неблагодарная. А то, что рыжая не просила меня делать все это, раздражает еще сильнее.

От добра добра не ищут и не ждут – пора бы уже запомнить, в конце концов, не вчера родился.

Обиженный, уязвленный, я решительно сваливаю в сторону тяжелой двери, все еще не замечая ни боли в области живота, ни даже того, что хромаю на правую ногу. И мне совсем не хочется останавливаться даже тогда, когда виноватый девичий голос разрезает повисшее молчание – тяжелое такое, липкое и тягучее, едкое. И все же останавливаюсь, правда, делаю это с привычной саркастичностью, мол, че? – догнала наконец, какое сокровище едва не проебала? Я театрально поворачиваю голову, гляжу на деваху, но насмешка в полупрозрачных глазах быстро сменяется блеклостью, бледностью, потому что теперь боль чувствуется вдвойне или даже втройне. Поджимаю побледневшие губы и покорно возвращаюсь к дивану, грузно валюсь на него, из-за чего бедняга разоряется жалобным скрипом.

Пожалуй, ее помощь мне сейчас действительно пригодится, и если рыжая не сможет достать обезболивающее и применить его, то хотя бы достанет бутылку виски или водки, чего-нибудь покрепче, в общем, и это тоже будет неплохо.

Она стягивает с меня футболку, касается осторожными пальцами бинта, который только начал пропитываться кровью. Заебись, столько времени без проблем, а тут – нате, распишитесь. Впрочем, сам виноват. Ну и рыжая виновата тоже, но об этом я скажу ей позже, когда закончится аттракцион невиданной щедрости. Таким моментом грех не воспользоваться.

Она уходит за аптечкой в сторону ванной комнаты, и я негромко бросаю ей вслед:
― Слышь, Польша, пива захвати, буду залечивать душевные раны.
В конце концов, не только мое тело требует лечения.

Дальше все идет, словно по сценарию: деваха с предельной аккуратностью обрабатывает рану, которая, кажется, почти затянулась и не требует очередного хирургического вмешательства, периодически бросает на меня острожные взгляды, губы поджимает и  краснеет; я без привычной ухмылки лежу на диване, примостив голову на подлокотнике, и периодически прикладываюсь губами к банке с холодным темным пивом. Мы молчим, но в кои-то веки тишина не висит над головами острием смертельной гильотины. Я, когда она отдаляется, даже приподнимаю руку и касаюсь пальцами темно-рыжих кудрей, но не наматываю их на кулак, как поводок, а просто сжимаю в ладони. Ее недоумевающий взгляд невольно вызывает ухмылку, но кудрей из руки не выпускаю – так и продолжаю прикасаться к жидкому янтарному шелку.

Всю прелесть момента портит пронзительный скрип тяжелой железной двери; деваха подскакивает на месте, словно ужаленная, а я с ленивой показательностью поворачиваю голову на скрежещущий звук. Передо мной во всей красе предстает женщина в возрасте, и не составляет труда догадаться, кем она приходится Польше. Вместо того, чтобы предпринять какие-то действия, не знаю, встать и футболку натянуть, оправиться или вовсе смыться, я отворачиваюсь праздно прикладываюсь губами к банке с пивом.

― Познакомься, мам... Олег. Мой мужчина, ― решительно заявляет рыжая, и я давлюсь пивом, а затем громогласно откашливаюсь, стуча ладонью по обнаженной груди. Вот тут уже приходится занять сидячее положение и уставиться на деваху, как баран на новые ворота. Впрочем, я тут же соображаю, нахера она это сделала, поэтому расслабляюсь и, вместо привычного приветствия между тещей и зятем, весело салютую «маме» двумя пальцами от виска. В другой руке все еще гнездится банка с недопитым пивом.

Теперь в этом лофте ахуевает только один – и это явно не я.
И это не рыжая.

+2

10

Последнее время я слишком часто стала говорить первое, что приходит в голову, при этом ни на секунду не задумываясь о возможных последствиях, которые могу возникнуть из-за моего длинного и не всегда рассудительного языка. Как там обычно принято говорить: язык мой - враг мой? Кажется, что с недавних пор эта фраза как никогда меня характеризует.

Мне достаточно увидеть в поле зрения мать, весьма решительно настроенную на серьезный и чертовски важный - последнее время они с отцом слишком часто стали об этом припоминать - разговор, достаточно почувствовать очередную волну негодования, напрямую касающуюся семейных проблем, достаточно скосить взгляд в сторону голубоглазого - и бесконтрольная фраза срывается с губ, обрамляется весьма решительным тоном и сердито сведенными к переносице бровями, а после становится поводом для короткого, но тяжелого замешательства. На секунду воцарившееся молчание вдруг разбавляется громким кашлем и страдальческим скрипом дивана, потому что Олег, явно удивленный - и это, наверное, мягко сказано - моим неожиданным признанием, едва ли не подавился злополучным глотком пива. Мать, все еще находящаяся в откровенном ахуе, заметно вздрагивает, а я зачем-то кладу ладонь на мужское бедро, сминая пальцами плотную ткань джинсов, словно пытаюсь успокоить - непонятно правда, то ли его успокоить, то ли себя. Получается как-то само собой, а если говорить совсем откровенно, то какое-то время я даже внимания не обращаю на то, чего делать не должна вовсе. Наверное, всему виной воцарившаяся в лофте атмосфера напряжения и откровенного ахуевания, которая в принципе не подразумевает под собой возможность обращать внимание на подобные мелочи.

Мужчина вдруг расслабляется, поворачивается в сторону матери, а я будто в себя прихожу, наконец-таки опускаю взгляд, скольжу им по собственной ладони, все еще покоящейся у него на бедре, поджимаю губы, и только после этого убираю руку, вместе с тем отодвинувшись чуть дальше. Не так, если честно, ведут себя влюбленные друг в друга люди, совсем не так, но я, простите, еще не готова с показательной улыбкой бросаться на голубоглазого, ластиться к нему, говорить все эти сопливые фразы о большой и безграничной любви, лишь бы убедить мать в том, что он - это действительно тот человек, ради которого я готова пойти против семейных традиций.
Перед ней, кстати, подобный спектакль разыгрывать и не нужно, как оказалось, потому что достаточно одного только взгляда в блекло-зеленые глаза, выражающие вселенское удивление, чтобы понять: она верит. Верит, ахуевает, перекручивает в голове только ей известные мысли, и собирается, скорее всего, поведать мне увлекательную лекцию о моральных и нравственных ценностях человека.

- Олег... - повторяет женщина, а я вдруг бровь настороженно выгибаю, щурюсь слегка, и напрягаюсь едва заметно, потому что ее не столько утвердительная, сколько вопросительная интонация, ее взгляды в сторону голубоглазого, и ее общий вид наводят на мысль, словно они когда-то уже были знакомы. Да нет же, бред какой то.
- Можно тебя на минутку? - теперь мать обращается непосредственно ко мне, вытягивая из пучин собственных домыслов. - Хочу поговорить с тобой. Наедине. - последнее слово она говорит нарочито громко, при этом наградив мужчину испепеляющим взглядом. Я же, в свою очередь, киваю и неохотно поднимаюсь с места.

Цепкие пальцы до боли сжимаются на моей руке чуть выше локтя, тянут в сторону кухни с энтузиазмом бронепоезда, и напрочь игнорируют мое недовольное шипение.
- Ты в своем уме?! - настолько разъяренного шепота мне еще не доводилось слышать. - Это, - она указывает в сторону дивана. - твой мужчина? Это, - слегка взмахивает рукой и указывает снова - человек, с которым ты решила связать свою жизнь?
- Да. - спокойно отвечаю, жму плечами, всем своим видом показываю, что не вижу ничего ужасающего в происходящем, а затем прижимаюсь спиной к прохладной дверце холодильника, запрокидываю голову назад, встречаясь с ней же затылком, и теперь уже всем своим видом показываю, что дальнейший разговор не пробуждает во мне никакого интереса.
- Ида! - взрывается мать, а от былого шепота и следа не остается. Ее звонкий голос разносится, кажется, не только по лофту, пугая несчастную кошку, тщетно пытающуюся заснуть, но и по всему городу. - Ты хоть понимаешь, насколько бредово все это выглядит? Он ведь тебе в отцы годится, - это меня отнюдь не удивляет, потому лишь многозначительно вздыхаю. - он.. да у него на лице написано, что ничего хорошего от этого человека ждать нельзя, - снова многозначительный вздох, а голова, до этого запрокинутая, теперь опускается, коснувшись подбородком ключицы. - он ведь жизнь тебе испортит!
Если до этого я пыталась не обращать внимания на "весомые" доводы родного человека, то последние слова отчего-то подействовали так же, как красная тряпка действует на быков. Точнее, я в курсе, что это отнюдь не она злит бедное животное, а мельтешение, приправленное нанесенными ранее ранами, но сути дела это, в общем-то, не меняет. Последние слова матери - это и есть та самая рана, которую она - вместе с остальными родственниками - собственноручно нанесла еще в Германии, а сейчас просто бередит ее, помахивая перед носом словами о возможной испорченной жизни, словно злоебучей красной тряпкой. Не удивительно, что срываюсь.

- Хватит! - рявкаю так, что Скотти подпрыгивает, вострит уши и шипит. - Не он портит мне жизнь, - и это как раз тот момент, когда я не только говорю ради того, чтобы что-то сказать, но и верю в собственные слова, подсознательно принимая тот факт, что голубоглазый действительно был прав. - и мне плевать, насколько он старше, и кому в какие отцы годится. Это вы, напомню, слетели с катушек и решили отдать меня замуж за какого-то мудака. Это вы решили, что имеете право выбирать мне судьбу. Это вы мне жизнь портите, а не он. - в сердцах рычу и точно так же указываю в сторону Олега.
Мать, явно не ожидающая такой реакции, но вполне привыкшая к моим нередким последнее время выкидонам, выпрямляется, расправляет поникшие плечи, делает глубокий вдох, тут же выдыхает, и вновь поджимает губы.

- Ладно, - ее голос подозрительно спокойный, ровный, и больше не сквозящий открытым раздражением. Это пугает. - если до тебя я достучаться не могу, то попробую достучаться до него. У взрослого мужчины, надеюсь, мозгов побольше. - женщина поворачивает голову, смотрит на Олега, и специально повышает голос, как бы предупреждая, что его сейчас ожидает не самый приятный разговор.
Я же, уставшая от всех этих разборок, лишь вздыхаю, рукой неопределенно веду в сторону, мол, давай, вперед, а затем опускаю ее так, что ладонь с глухим хлопком встречается с бедром. Понимаю, что мужчина скорее всего пошлет, потому что ему нет до всего этого никакого дела; а у меня нет ни сил, ни желания для того, чтобы придумывать отмазки, выстраивать планы, или делать какие-либо еще телодвижения.
Единственное, на что меня хватает - это вернуться в гостиную, с показательным флегматизмом свалиться на диван, и, перехватив взгляд голубоглазого, отвернуться, прислонившись щекой к собственному плечу.

Отредактировано Ida Cramer (2017-10-31 11:18:14)

+1

11

Продолжая праздно валяться на старом потрепанном диване, я лишь изредка бросаю незаинтересованные взгляды в сторону двух женщин, которые топчутся возле холодильника, болтают и спорят, ругаются и не забывают при этом упоминать мое драгоценное имя. Я в ответ только глаза показательно закатываю и прикладываюсь губами к жестяной банке с темным пивом, которое успело нагреться до комнатной температуры. Больше, чем теплое пиво, я ненавижу только пиво горячее или  полное его отсутствие.

Пиво, кстати, вскоре предательски кончается, и я по-хозяйски отбрасываю пустую банку на журнальный столик, который ютится перед диваном. Громкий звук привлекает внимание трещащих женщин, но не надолго: не найдя ничего интересного, они снова отворачивают головы и принимаются перемывать друг другу косточки. И мне заодно. Понятия не имею, сколько  минут проходит, прежде чем они полностью переключают внимание на мою королевскую персону, но за это время я успеваю неинтересное кино посмотреть, старину Достоевского почитать, кошку погладить и, конечно, немного вздремнуть.

Я топтался на грани сна, поэтому не уловил смысла последнего диалога между ними; сейчас мне невдомек, почему они обе с выжидающей внимательностью, смешанной с требовательностью, смотрят на меня. Под их взглядами я чувствую себя нашкодившим пятиклассником, которого вызвали на ковер перед завучами во главе с директрисой. Чет не уютненько слегка, можно мне в окно выйти?

― Ладно, если до тебя я достучаться не могу, то попробую достучаться до него. У взрослого мужчины, надеюсь, мозгов побольше, ― а, ну сразу все становится на свои места. Меня крайним решили сделать, молодцы какие. 

Женщина, воинственно скрестив руки на груди, стремительно приближается ко мне, смотрит несколько мгновений то на один угол дивана, то на другой, а потом, поняв, что садиться или уж тем более вставать, чтобы место уступить, я не собираюсь, побежденно падает в старое потрепанное кресло. Я продолжаю праздно лежать, примостив лохматую голову на подлокотнике, и без всякого интереса глядеть на «маму». Но стоит мне увести безмятежный взгляд в сторону книги, что гнездится в руках, как женщина тут же привлекает мое внимание наигранно вежливым «кхе-кхе».

Очень хочется предложить ей выпить микстуры от кашля, но я сдерживаюсь.

― Олег, верно? ― ответа она не ждет, ― послушайте меня, пожалуйста, Олег. Моя дочь должна, просто обязана выйти замуж за этого человека, чтобы…
― Чтобы вернуть состояние, которое вы промотали по собственной тупости. Ну и положение в обществе заодно. Эт я понял, дальше че?
Женщина, удивленная прямолинейностью, граничащей с грубостью, теряется, но сдаваться не собирается, что демонстрирует горделиво расправленными плечами.
― Вы ей жизнь загубите.
― Вам.
― Что?
― Вам, ― отвечаю на раздраженном выдохе, ― не ей, а вам. Это вам положение и состояние вернуть надо, а ей на него насрать.

Уж не знаю, какая кровь течет в жилах этой женщины, но явно с оттенком голубого, потому что от каждого грубого слова, срывающегося с моих губ ― я вижу ― у нее уши в трубочку сворачиваются. Беднаянесчастная, поглядите на нее. Я не испытываю к ней ни жалости, ни сострадания, поэтому общаюсь не как с «мамой», а как со старым корешем, который к тому же умудрился страшно накосячить. С моих словах, во взглядах, в жестах нет ни намека на уважение, а все потому, что меня самого раздражает политика родителей Польши. Не люблю, когда расхлебывание заваренной каши перекидывают на чужие плечи. Но у женщины, сидящей в кресле напротив , на каждое мое действие имеется противодействие. Она этого не выказывает — я сам все прекрасно вижу, не слепой.

― Что вы можете дать моей дочери? ― ее голос холодеет.
― Я ниче не буду ей давать, она сама все возьмет, ― нехорошо ухмыляюсь, переводя взгляд льдистых взгляд на рыжую. Она, конечно, поняла, что речь идет не только о чужих кошельках.
― Я гляжу, ваша политика за столько лет совсем не изменилась.

Она смотрит так, словно знает что-то, чего не знаю я; я в ответ только брови вскидываю и плечи приподнимаю, мол, четакое? Она с королевской грацией поднимается с кресла, смотрит сперва на меня, потом на дочь и отходит к телевизору — занимает место на воображаемой трибуне, приготовившись к выступлению.

― Я вас узнала. Мы пересекались в Анапе. Дело было в две тысяча втором году. Но вы, конечно, ничего не помните, ― вот теперь она ждет ответа, которого у меня нет. Пожимаю плечами и кривлю губы, мол, ничего не знаю — моя хата с краю. ― Что и требовалось доказать. Дорогая моя, ― она поворачивается к Польше, ― ты связалась с пустозвоном, который воспользуется тобой и бросит.

Они обе смотрят на меня, а я в ответ снова жму обнаженными плечами, немо  соглашаясь с утверждением выше. В конце концов, клясться в вечной верности даже ради того, чтобы помочь рыжей выбраться из проблем, совсем не улыбается.

― Я не виноват в том, что кто-то на пустом месте выдумал свадьбу и полсотни детей, ― я никогда и никому ничего подобного не обещал и вряд ли пообещаю. Требовать от меня отношений все равно, что просить рояль звучать как гитара. Я сразу об этом предупреждал, но женщины — удивительные создания — искренне, свято и наивно верили в то, что исправят меня, вправят мозги на место. Когда у них это не получалось — удивительно, да? — обижались страшно. Не на себя, а на меня. А я просто съебывал, потому что не имел желания выслушивать обвинения в свой адрес.

Странно, но женщине порой легче назвать мужика геем или дураком, чем признать, что она не смогла его удержать при себе.

— Он просто дурак. Не то, что Вильгельм, — говорит она.

Отредактировано Oleg Onegin (2017-10-31 17:06:30)

+1

12

За окном стоит прекрасная погода: светит приветливое солнце, согревая осенние улицы Сакраменто своими теплыми лучами и заставляя слегка щуриться от яркого света; прохладные порывы ветра отнюдь не морозят, не пробирают до мозга костей, а, скорее, дарят неподдельный контраст и необходимую свежесть; на поразительно голубом небе лишь редкими рваными кляксами расстилаются пушистые облака, напоминающие сладкую вату, которой отец нередко баловал нас с братом воскресными вечерами, вытаскивая на прогулку в ближайший парк.
Приятным воспоминаниям из детства почему-то именно сейчас надо упрямо проскользнуть в сознание, подкинуть картинки тех моментов, когда все было замечательно, когда родители не обременяли меня абсолютно ненужными обязанностями и требованиями, когда родители не пытались навязать мне ту жизнь, которая принадлежать мне никогда не будет.
Конкретно сейчас, в эту самую секунду и в гостиной этого лофта, все воспоминания из беззаботного детства потеряли свои насыщенные, пестрые краски, перестали быть радостными, превратившись в одно большое болото - создается впечатление, будто сделаешь короткий шаг вперед - и эта вязкая трясина безжалостно потянет вниз, будет тянуть до тех пор, пока смердящая жижа не накроет по самую макушку.

За окном стоит прекрасная погода, вот только я ничего подобного не вижу, словно разучилась смотреть, словно не хочу этого делать по одной простой причине: ничего все-равно не разгляжу, потому что в голове раскатами грома звучит голос матери, привлекает мое внимание, тяготит и болезненными ударами молота о наковальню звучит в ушах. Никакого светлого и безоблачного неба, никаких теплых солнечных лучей. Ничего. Только свинцом налитая атмосфера, только хардкор и немного иллюзорной участливости со стороны родной матери, якобы желающей исключительно добра.

Я, устроившись на диване поудобнее, подтягиваю к себе ноги, пятками упираюсь в самый край сидения, руками обхватываю колени, и запрокидываю голову так, что затылком теперь упираюсь в спинку. Расфокусированный взгляд бездумно скользит по высокому, местами неровному и потрескавшемуся потолку, цепляется за свисающие провода, которые отчего-то не стали трогать, когда переделывали производственное помещение под жилое, а затем и вовсе глаза закрываю, едва заметно выдохнув через слегка приоткрытые, пересохшие губы.
Сижу в таком положении, пытаюсь абстрагироваться от всего, что происходит вокруг, и не слишком удачно делаю это ровно до того самого момента, пока голос женщины, раскатисто прозвучавший совсем рядом и заставивший вздрогнуть, не приковывает к себе мое внимание. Снова.

То, что говорит мать, повергает меня в шок - он, впрочем, быстро сменяется какой-то слишком истеричной ухмылкой, стоит перевести взгляд на голубоглазого, и в беззвучном вопросе, мол, "серьезно?.." вскинуть брови. Наверное, если посмотреть на меня со стороны, то можно сначала прийти к выводу, что вся эта ситуация кажется мне чертовски забавной, а потом судорожно набрать номер ближайшей дурки, потому что ловлю себя на мысли, что в действительности так все и есть. Меня откровенно веселит не то даже, что мать, оказывается, когда-то была знакома с Олегом - причем знакома достаточно тесно, судя по ее взглядам, по реакции, и по тому, с каким знанием дела она тут распинается, пытаясь очернить в моих глазах того, кто белизной никогда не отличался; меня больше веселит то, что судьба в очередной раз показала свою непревзойденную и отточенную до идеала способность выворачивать все так, как не способен вывернуть даже самый заправский фантазер. Я дважды потрахалась с мужиком, с которым когда-то, по всей видимости, потрахаться умудрилась и мать моя женщина, а потом мы все дружно встретились лицом к лицу - сюжет, заслуживающий отдельных оваций и способный завоевать Оскар, ей богу.
А по сути: апокалипсис в масштабах лофта.
Или в масштабах моей жизни.

Ухмылка быстро сползает с моего лица, когда, заправив растрепанные пряди рыжих волос за правое ухо, поворачиваю голову, перевожу взгляд на мужчину, смотрю в его глаза, и не вижу там ровным счетом ничего: нет ни раздражения, ни злости, ни привычного веселья или насмешки, являющимися неотъемлемой частью голубоглазого при любых, кажется, обстоятельствах. Меня это не пугает, да и на мысли какие бы то ни было, если честно, не наводит, хотя где-то на задворках сознания все еще тлеет искреннее удивление тому факту, что Олег, живущий в каком-то своем собственном эгоистичном мире и исполняющий лишь собственные желания, отчего-то вдруг подыграл мне в этой маленькой лжи, хотя я ожидала совсем иные действия с его стороны.

- Вильгельм? - не сразу догадываюсь о том, кого именно имеет ввиду мать, потому даже не пытаюсь скрыть вопросительные нотки в мнимо спокойном голосе. Кажется, что тогда, будучи в Кёльне, я слишком глубоко в собственные мысли была погружена, потому не запомнила имени человека, который одним только своим видом вызвал у меня самые негативные эмоции. Пожалуй, с ним даже голубоглазый вровень не идет, хотя в момент нашей первой встречи мне казалось, что презирать человека так, как я презирала Олега, просто невозможно. Оказалось, что совершенству все-таки нет предела.
- Да, Вильгельм, - повторяет женщина, положив обе ладони на спинку кресла, за которым до сих пор стоит. - ты очень расстроила мальчика своей грубостью и невоспитанностью, а нас выставила не в лучшем свете перед его отцом. - действительно, как я могла?
- Переживет. - хмыкаю, исподлобья глянув на мать; пятки проскальзывают по мягкой обивке дивана, ноги соскальзывают вниз и с приглушенным грохотом оказываются на полу. Нервы начинают сдавать; я буквально чувствую, как медленно, но верно ломаются прочные цепи моего терпения, как они со звоном валятся вниз и разбиваются, словно не металлические вовсе, а стеклянные.
- Ты не понимаешь... - вновь начинает мать, но договорить не успевает, потому что я с силой ударяю кулаком по подлокотнику, морщусь от резкой боли и даже не пытаюсь это скрывать.
- Хватит! Ты не услышишь от меня ничего нового, не дождешься с моей стороны никакого понимания, потому что я не хочу ничего понимать. И объяснять вам я тоже ничего не буду, поэтому можете брать своего Вильгельма, брать свои семейные традиции, и... - катиться ко всем чертям. Я замолкаю на мгновение, перевожу дух, искоса посмотрев на мужчину, а после добавляю так, словно не было этой раздраженной речи, не было того яда, которым пропитались только что сказанные слова:
- Оставьте меня в покое.
Мать молчит несколько долгих секунд, вздыхает, а затем просто уходит, напоследок наградив меня разочарованным взглядом, а Олега - пренебрежительным. Понимаю, что это не есть хорошо, потому что страшнее тех моментов, когда эта женщина в гневе, могут быть лишь моменты, когда она в гневе, но молчит.
Впрочем, думать об этом конкретно сейчас мне не хочется вовсе.

- Они не отстанут. - констатирую факт, после чего на выдохе откидываюсь в сторону, упираюсь локтем в подлокотник, а согнутыми указательным и средним пальцами тру переносицу. Руки отчего-то трясутся, по телу мелкая, неприятная дрожь проскальзывает, а дыхание почему-то сбивается, словно только что несколько добрых километров пробежала. Всему виной, наверное, понимание того, что вся эта ситуация лишь усложнила мое - и без того херовое - положение.
- Мне нужна твоя помощь. - признаю, а тихий голос приглушается еще и ладонью, которой провожу по лицу; на голубоглазого не смотрю - не могу, да и не хочу, в общем-то, тоже.

Отредактировано Ida Cramer (2017-10-31 19:46:00)

+1

13

«Мама», бросив многозначительный взгляд сперва на меня, потом на дражайшую дочь, с индюшачьей важностью отводит голову в сторону, мол, смотреть на вас больше не могу, бестолочи, а потом стремительно покидает лофт. Она еще что-то бросает рыжей напоследок, но я не слушаю – углубляюсь в прочтение книги, которая мне кажется намного интересней, чем разгорающийся перед глазами семейный спектакль. Мне все же жаль Польшу, в конце концов, на хрупкие девичьи плечи свалилось слишком много проблем, которые еще долго будут придавливать земле, словно тяжелое ярмо. Согласись она выйти замуж за этого Вильгельма, и хер знает, сколько придется терпеть общество человека, который, как она утверждает, абсолютно невыносим. С другой стороны, меня же она терпит, стало быть, в этом деле она собаку съела, а то и целого медведя. Если же Польша откажется связать себя узами брака с человеком, у которого в жопе золотая ложка, то прослывет неблагодарной тварью в глазах семьи – они это ей припоминать будут дольше, чем может продлиться брак с Вилей.

Это имя почему-то ассоциируется с лошадью, но это так, лирическое отступление.

Есть и третий вариант, о котором рыжая никогда не подумает – не потому что не захочет, а потому что не сможет, потому что до последнего будет отводить от себя эту мысль, словно она чумная. И в чем-то она – рыжая –  будет права, в конце концов, не каждый человек осмелится сжечь все мосты. Абсолютно. Все. Мосты. От. Первого. До. Последнего.

Не хочешь, чтобы родители указывали тебе, какой дорогой идти? – избавься от них: сотри номера из телефонной книги, сожги фотографии, выброси родные лица из памяти. Это сложно, но выполнимо. Взамен ты вырвешься на долгожданную волю. Тайлер Дерден – тот самый, из «Бойцовского Клуба», – однажды отметил, что только потеряв все, мы обретаем  свободу. Ты готова потерять все, чтобы статься собой? Все – это не только родительские деньги, просторный лофт и темно-красную тойоту – это еще и семью, родственников и друзей. Они все от тебя отвернутся, потому что ты сделаешь это первой – отвернешься от них.

― Они не отстанут, ― делает логичный вывод рыжая. Я с показательной неохотой отрываю взгляд от книги и смотрю на Польшу, вскинув брови, мол, да ладно? ― Мне нужна твоя помощь, ― на побежденном выдохе говорит она. Я откидываю книгу на журнальный столик, что гнездится рядом, и нехотя завожу руки за голову, ожидая услышать потрясающий план действий, который зреет в бестолковой рыжей голове. Но Польша молчит и глядит на меня так, словно это я должен выдвинуть предложение по спасению одной молодой упругой задницы.

― Ну-у-у, ― тяну я, задумчиво чеша лохматый затылок правой рукой. Левая копошится в кармане джинсов в поиске пачки сигарет. Зубами извлекаю из нее одну из никотиновых подруг и подкуриваюсь. Оранжевое пламя на мгновение освещает щеки и скулы, но сразу гаснет, а с губ срываются беспорядочные клубы табачного дыма. ― Допустим, я могу тебе помочь. Но мне с этого какая выгода? ― льдистые глаза в свете тусклых лучей заходящего солнца блестят еще хитрее, еще коварнее, чем обычно. Фактически рыжая заключает сделку с дьяволом и, наверное, прекрасно это понимает. Я не из тех, кто делает что-то просто так: в любом деле, в любом движении мне нужна выгода. Что ты можешь мне предложить?

В ожидании ответа не смотрю на деваху – увожу взгляд к потолку, продолжая безмятежно курить. С губ срывается удивительно ровное кольцо, через него прорывается второе – уже не такое ровное, и они мешаются, уходят вверх и там растворяются, словно и не было вовсе. Терпкий дым сигарет отпугивает кошку, которая сидит в углу и внимательно наблюдает за двумя людьми, которые решают непонятные для ее маленькой шерстяной головки проблемы.

А хорошо, должно быть, быть кошкой: ешь, спи, ешь и спи – все дела.

Отредактировано Oleg Onegin (2017-11-01 21:16:25)

+1

14

Я нехотя разворачиваюсь, усаживаюсь так, чтобы не было надобности вертеть головой: плечом прижимаюсь к спинке дивана, одну ногу подгибаю под себя, в то время как вторая продолжает мирно упираться пяткой в прохладный пол, сутулюсь немного, скрещенными руками касаясь живота чуть ниже груди, и исподлобья смотрю на мужчину. Его глаза сейчас не кажутся бездонными; его глаза напоминают расплавленное серебро, и даже яркий солнечный свет, все так же наполняющий просторный лофт, не прибавляет его взгляду того завораживающего блеска, которого с недавних пор я начала сторониться, начала бояться и по возможности избегать, потому как я не должна чувствовать рядом с мужчиной то, что чувствовать все-таки приходится.
Голубоглазый - это не тот человек, с которым мне следует находиться рядом, к которому следует испытывать какие бы то ни было положительные чувства, и нахождение которого должно вызывать во мне целый шквал эмоций и желаний.
Голубоглазый - это эпицентр завышенного эго, это острый цинизм, приправленный нескрываемым высокомерием, это одна сплошная алчность, обернутая довольно привлекательной оберткой. Не все конфеты, как мне довелось понять еще в раннем детстве, могут похвастаться не только пестрым и привлекающим взгляд фантиком, но и таким же фантастическим вкусом. Таких, если честно, вовсе не бывает. А возвращаясь к нашим баранам, можно сказать одно: Олег, своим поведением и взглядом на жизнь, сумел затмить если не всех, то очень многих. И то, что происходит сейчас - еще одно тому доказательство.

Я не знаю, почему решила просить помощи именно у голубоглазого, не знаю, почему вообще решила затеять весь этот спектакль с его участием, но, наверное, всему виной банальная безысходность. В данный момент рядом со мной нет никого, кроме Олега, взбалмошной кошки, которая все никак не может найти себе укромное место, и бесконечно сильного чувства потерянности. У меня нет ни желания, ни сил на то, чтобы искать человека, способного вытащить меня из этого смердящего болота, у меня нет возможности самостоятельно оттуда выбраться, потому что цепляться мне не за что. Единственный, кто у меня на данный момент есть - это мужчина, который мог бы попытаться вернуть меня на твердую землю, но только в том случае, если я сумею отплатить ему равноценной монетой.
А я могла бы зецепиться за него, вот только никаких монет у меня нету.

Его слова на мгновение заставляют меня замяться, прикусить нижнюю губы, и потупить взгляд, съехавший в сторону мутного облака табачного дыма, который тут же ударяет в нос и заставляет непроизвольно поморщиться. До этого скрещенные руки опускаю, касаясь предплечьями бедер, а пальцы начинаю заламывать, при этом наивно рассчитывая, будто это поможет мне расслабиться или прийти к какому-либо решению.
Решения нет и, если смотреть на все это с не предвзятой стороны, никогда не было. Все мои действия обусловлены лишь банальным страхом перед неизвестностью, нависающей над горизонтом грозовой тучей и не несущей за собой ничего хорошего, а потому и сводится все к импровизации - обычной такой и ничем не примечательной.
Сейчас, сидя перед мужчиной, сохраняя задумчивое молчание, и вновь пряча растерянный взгляд, я не нахожу той необходимой уверенности, которая поможет сделать правильный выбор. Мне кажется, что даже голубоглазому, у которого за плечами имеется определенный опыт и сноровка, не удастся помочь, не хватит сил, или, быть может, не хватит энтузиазма - его то, впрочем, у него не было изначально, и вряд ли появится даже при том, что я пообещаю ему что-то взамен.
А что я могу пообещать, когда ничего не имею?

Деньги. Пожалуй, да: именно деньги решают многие вопросы, помогают со многими проблемами, но в то же время становятся поводом для проблем более весомых. И конкретно сейчас я могу попытаться заинтересовать Олега именно с финансовой точки зрения. Откуда возьму их - это уже другой вопрос, думать о котором конкретно сейчас мне не хочется вовсе.

- Я тебе заплачу. - не решила еще толком ничего, но слова как-то самовольно срываются с губы, которые тут же поджимаю. Возвращать взгляд к голубоглазому не спешу, предпочитая рассматривать не слишком интересный журнальный стол, где до сих пор покоятся следы - кое-кто безжалостно тушил о несчастную мебель окурки - напоминающие о том, что мужчина, появившийся в моей жизни, успел подпортить не только мои нервы. Одна неделя с ним идет, наверное, как добрые три месяца, и ведь какая-то польза от этого знакомства должна быть, да? Не просто же так он до сих пор топчется в моем лофте, будто мы делим его на двоих? "Ничего в этой жизни не происходит просто так" - любила говорить моя бабушка, потом то же самое не раз повторял отец, а теперь подсознание самостоятельно выдергивает эти слова из глубоких недр, заставляя поднять взгляд и наконец-таки посмотреть на Олега. Посмотреть более решительно, но все с той же неохотой заглядывать в светлые глаза.
- Все устаканится - и ты получишь свои деньги. - говорю негромко. - У родителей достаточно финансов, чтобы я могла с тобой расплатиться. Это на тот случай, если ты думаешь, что в конечном итоге решу тебя нагреть.
В конце-концов, отец нередко упоминал про счет, который они открыли для меня, и на котором должна быть необходимая сумма. Открытым остается лишь два вопроса: какую именно сумму пожелает алчная душа голубоглазого, и каким именно образом я заполучу эти деньги? Впрочем, решать проблемы лучше по мере их поступления. Конкретно сейчас меня мало волнует необходимость красть деньги у родной семьи. Сначала с этой самой семьей следует разобраться.

Отредактировано Ida Cramer (2017-11-02 11:08:35)

+1

15

— Деньги? — переспрашиваю я, брезгливо поморщившись. — Ты серьезно считаешь, что меня можно купить за горсть блестящих монет? Быть может, тридцать три серебряника еще предложишь? — недовольно осклабляюсь, едва ли зубы не обнажаю подобно злой голодной собаке, которую бездумно дразнят куском свежего сочного мяса.  Ей богу, сейчас с места подорвусь и вопьюсь отравленными клыками в беззащитную девичью шею.

Но все это фарс, конечно, потому что только деньги меня и интересуют – наличка ли, безнал ли – неважно. Кроме прекрасного звона золотых монет меня, пожалуй, еще привлекают хорошие автомобили, просторные квартиры, белые яхты, дорогие наручные часы и прочие материальные атрибуты роскошной жизни.

— Шучу, — ухмыляюсь, праздно стряхивая пепел сигареты на пол, — деньги меня вполне устраивают. Только не думай, что я буду довольствоваться сотней баксов. Сотня тысяч баксов – вот моя цена. Торговаться не собираюсь, — поворачиваю голову и гляжу на Польшу исподлобья, вскинув брови. На лице играет все та же паршивая ухмылочка, которая, кажется, с каждым мгновений становится только злораднее.

Я люблю людей, которые топчутся на грани безысходности, потому что они готовы на все – а то и больше. Польша – яркое тому доказательство; мне кажется, потребуй я, чтобы она сделалась моей рабыней, и в ответ послышалось бы тихое покорное «да, мой господин».

Эта мысль бесконечно веселит меня, и веселье явно читается в насмешливых глазах.

— Я увезу тебя на север, например, в Северную Дакоту или в Пенсильванию. Не думай, что мы осядем там, как только доберемся – нихуя подобного, мы поедем дальше, потому что если мы остановимся, то твои предки накроют не только тебя, но и меня. И если тебя они просто насильно выдадут замуж за человека с золотой ложкой в заднице, то меня сдадут копам. Сама понимаешь, такой расклад мне не очень нравится, — флегматично пожимаю обнаженными плечами, а потом с показательной неохотой поднимаюсь и сажусь на старом потрепанном диване, который к тому же ужасно громко скрипит. Тлеющая сигарета вновь тушится о журнальный столик, и я с каким-то смутным удовольствием отмечаю про себя, что порча мебели больше не волнует рыжую – только спасение собственной упругой задницы, только хардкор.

— Насколько я понимаю, сейчас у тебя бабла нет, как и у меня, а на голодный желудок далеко не уедешь. Это значит, малышка, что мы периодически будем пиздить чужие кошельки. И не только кошельки, — говорю таким тоном, словно о погоде за окном рассуждаю. И в этом нет ничего удивительного, ведь воровство стало для меня обыденным делом. 

На удовлетворение собственных нужд денег мне надо немало. Я вовсе не из тех людей, которые довольствуются малым, нет, что вы: если пить водку, то самую дорогую, если чем-то закусывать ее, то не меньше, чем омарами. Женщин я тоже предпочитаю красивых, а красота требует не только жертв, но и многочисленных вложений. Собственно, именно поэтому у меня сейчас нет денег, хотя всего месяц назад в кармане пылилась выручка с продажи двухкомнатной квартиры в центре Питера, а две недели назад я провернул весьма выгодное дельце, выиграв с него несколько сотен тысяч долларов. И все эти деньги были благоразумно (нет) спущены в казино, в барах, в клубах. Я не жалею. Я не из тех, кто хранит бабки под половицами на черный день.

— Еще, — поднимаю указательный палец, привлекая внимание рыжей, но тут же поднимаю зад с дивана и шлепаю в сторону холодильника. Несколько нехитрых манипуляций, и я снова прикладываюсь губами к жестяной банке с холодным темным пивом. — Хм, мысль потерял. Дай подумать, — театрально хмурюсь, а потом отхожу к подоконнику и присаживаюсь на него под внимательный взгляд кошки. Она все еще сидит в углу и чего-то ждет. Стоит мне постучать ладонью по месту рядом, и она – радостная и счастливая – поднимается на лапы и ловко запрыгивает на подоконник. — Не делай из меня рыцаря: если наш корабль пойдет ко дну, то я свалю первым. Ничего личного, просто твое замужество и рядом не валяется с моим нелегальным пребыванием в гостях у дяди Сэма и последующим арестом.

Помолчав немного, глажу кошку по холке и вливаю в себя несколько глотков пива.

— И все, бля, больше никаких вопросов, башка уже раскалывается. Я заеду завтра за тобой в колледж. Бери только самое нужное, иначе попрешься пешком.

***

Вообще-то, я хотел угнать что-нибудь неприметное типа черной тойоты или серого опеля, но что-то пошло не так в тот момент, когда я увидел припаркованного неподалеку белого мустанга. Красавец же. И мощный – сколько там в нем лошадиных сил? Он, конечно, обязательно привлечет нежелательное внимание, но я же говорил, что посредственному всегда предпочту самое лучшее. Внимание толпы студентиков я тоже привлекаю, когда паркуюсь возле колледжа и, приоткрыв окно, закуриваю в ожидании нерасторопной Польши.

Отредактировано Oleg Onegin (2017-11-02 17:26:10)

+1

16

Я на секунду даже замираю, кажется, будто и дышать перестаю, когда слышу слова мужчины о том, что деньги его мало интересуют. Взгляд тут же опускается, усталые веки закрываются, пальцы потирают переносицу, оцарапав ногтями кожу, а в голове нехотя начинают вертеться застоявшиеся шестеренки: они скрипят, скулят, ноют, но все-таки едва заметно двигаются, правда к необходимому результату так и не приводят.
На сдавленном выдохе опускаю руку, открываю глаза - они отчего-то отказываются это делать, потому приходится приложить достаточно усилий - и проскальзываю совершенно отстраненным взглядом по лицу мужчины. На нет, как говорится, и суда нет, а я не вижу смысла распинаться перед голубоглазым в слезных мольбах, взывать к его напрочь отсутствующему состраданию, и рассчитывать на то, что в конечном итоге где-то на задворках его цинизма промелькнет банальная жалость. Мне не хочется видеть нечто подобное не потому, что считаю себя тем человеком, который презирает слабость и ненавидит жалостливые взгляды посторонних, а потому, что мои безрезультатные попытки станут поводом для очередной насмешки. Да и глупо все это, если честно, ведь бесполезно вытягивать из мужчины то, что ему вовсе не свойственно. Нет, в нем, конечно, присутствует то самое - деланное - благородство, которое присваивают тем, кто бездумно бросается на помощь обиженным и оскорбленным - оно есть у любого человека, оно закладывается с самого рождения и формируется по мере становления личности, просто впоследствии кто-то не стремится их заглушить, а кто-то - Олег, который предпочел задушить, задавить, спрятать в самый дальний и темный угол, и стать тем, кого я конкретно сейчас вижу перед собой.

Уже собираюсь подняться с дивана, ибо смысл всего происходящего за секунду сходит на нет, но не успеваю этого сделать потому, что голубоглазый вдруг подает голос, беззаботно говорит о том, что пошутил и деньги - это как раз то самое, чем возвращает меня в исходное положение.
- Я уже говорила, что ты - мудак? - щурюсь слегка, губы раздраженно поджимаю, а во взгляде проскальзывает неприкрытая злость. У меня тут, значит, пиздец полным ходом идет, а у него все шутеечки - пожалуй, назвать его мудаком - это сказать мягко и с любовью. Мудачище, мудилище... можно придумать огромное количество вариаций, но мне не очень хочется.

Дальше голубоглазый выдвигает свой план, которому мне следует беспрекословно подчиниться - снова ловлю себя на мысли, что такими темпами подчинение этому человеку войдет у меня в привычку, чего допускать, естественно, нельзя. Я обязательно над этим поразмышляю, подумаю, несколько раз мысленно обматерю себя за такое неподобающее поведение, но случится это лишь тогда, когда моей многострадальной жизни не будет угрожать злоебучее замужество. Все еще искренне надеюсь, что у родителей все-таки встанут мозги на нужное место, и они перестанут так отчаянно делать из меня козла отпущения.
Выражение лица меняется с каждым произнесенным Олегом словом. Он говорит такие вещи, о которых я не то, чтобы не думала... я, если честно, даже допустить ничего подобного не могла. Побег, серьезно? Рвануть навстречу неизвестности и приключениям, которые обязательно свалятся на нас, потому что так велят законы жанра, потому что у нас на лицах написано, что проблемы - а под приключениями подразумеваются именно они - это верные наши спутники. Класс.

- Ладно-ладно, не вопи так, - выставляю руки перед собой в примирительном и безобидном жесте, всем своим видом показывая, что никаких вопросов, кроме полусотни тех, что вертятся в голове, я задавать не собираюсь. Да и они, впрочем, тоже могу подождать, потому что сильнее, чем дискутировать по поводу более подробного разбора предстоящих полетов, мне хочется только спать. Тем более, как правильно заметил Олег, меня завтра действительно ждет блядский универ, медленно перетекающий в не менее блядский побег, поэтому выспаться было бы неплохо. - я тебя поняла, приняла, услышала. - бурчу себе под нос, между тем поднявшись с дивана и кинув хмурый взгляд в сторону кошки, которая так и продолжает ластиться к голубоглазому. И где справедливость в этом мире вообще? В рифме, наверное.

Я ухожу, а что там происходило дальше - хрен знает, потому что день был тяжелый, душ был слишком расслабляющий, а кровать - мягкой.

***

До сих пор не понимаю, зачем поперлась в универ, ведь дальше меня ждет неожиданный побег, а это подразумевает под собой достаточное количество прогулов. Миссис Соейр в восторге явно не будет. Впрочем, похер.
Как только заканчивается последняя пара, я подхватываю рюкзак, куда заблаговременно запихнула вещи первой необходимости, включая документы и все те деньги, что были - шмотья взяла по минимуму, потому что таскаться не очень хочется, а купить можно и потом - и быстро топаю к выходу, дабы не привлекать к себе внимание тех, кто любит присесть на уши.

Не удивляюсь, если честно, когда, оказавшись на парковке, замечаю яро выделяющийся на общем фоне автомобиль. Даже щуриться не приходится, чтобы увидеть довольную морду голубоглазого, который с нескрываемым удовольствием ловит на себе восторженные взгляды со стороны девчонок и завистливые взгляды со стороны парней. Слышу, как за спиной перешептываются две девки, поглядывая в сторону мустанга, но отнюдь не автомобиль их интересует; закатываю глаза, фыркаю себе под нос, и топаю к Олегу.

- А че не упряжка с оленями? - закинув рюкзак на заднее сидение, сама валюсь на соседнее от водительского, откидываюсь на спинку, и кошусь в сторону голубоглазого. - Было бы более экстравагантно. - понятия не имею, кому именно принадлежит эта тачка, но не съязвить по этому поводу - миссия слишком невыполнимая.

- Поехали уже отсюда. - бурчу себе под нос, краем глаза заметив девушек, проходящих перед самым носом мустанга и слишком нагло рассматривающих мужчину. - Алоэ, - ударяю его по плечу тыльной стороной ладони. - поехали, говорю.

+1

17

Сижу в машине, значит, курю и примус починяю, гадаю: а кто быстрее объявится? – Воланд, Бегемот или деваха? Что-то мне подсказывает, что шансы примерно одинаковы, потому что деваха из колледжа выходить не торопится, как и Воланд – покидать  родные котлы ада. Стрелки дорогих наручных часов вот уже десять минут как перевалили за одиннадцать утра, хотя мы договорились встретиться без пяти, а от рыжей ни слуху ни духу. Ладно, окей, буду и дальше сидеть, курить и починять примус в томительном ожидании. На самом деле ужасно не люблю ждать, поэтому сам никогда не опаздываю, пунктуальность – мой конек, а вот Польше явно необходимо подарить часы – наручные или биологические.

В ожидании проходит еще несколько долгих минут; сигарета подходит к концу, и я выбрасываю окурок на асфальт через приоткрытое водительское окно. Тут же взгляд цепляется за студенток, которые выбегают из здания, похожего на тюремное, на залитую осенним солнцем улицу. Они лучезарно улыбаются, заливисто смеются, кокетливо стреляют глазками по сторонам, сплетничают, прикрывая ладошками рты, а потом все, словно по команде, поворачивают головы в мою сторону. Девичье внимание для меня, как март для кота.

Небольшая стайка девиц – самых смелых, видимо – отделяется от остальной массы и походкой хищниц приближаются к автомобилю. Я в ответ приоткрываю окно чуть больше и с довольной ухмылкой откидываюсь назад, упираясь лохматым затылком в водительское сидение. Одна из девиц, заметив мое поведение, мысленно включает зеленый свет и подается ближе, нагибается ниже и  кладет локти на спущенное стекло. Я мысленно жалею о том, что нахожусь в салоне, а не позади девахи – тогда мог бы по достоинству оценить вид сзади. В конце концов, она – деваха эта – весьма красива: высокая стройная брюнетка с голубыми глазами. Внешне она напоминает пантеру, а я думаю о том, что всегда любил длинноногих брюнеток.

― Привет, ― кокетливо улыбается она, и я про себя замечаю, что глупое наивное кокетство ей вовсе не идет. Ей бы сразу выгнуться в спине и ноги раздвинуть. ― Кого-то ждешь?
― Уже не уверен, ― ухмыляюсь снова и с показательной неохотой поворачиваю голову в ее сторону, не отрывая затылка от водительского сидения.
― Тогда, быть может, прокатишь меня на своей крутой тачке?
― А что мне будет взамен? ― я не привык что-то делать просто так, даже шевелиться, даже языком шевелить,  а уж катать на своей (ага, блять) тачке и подавно.

Она закусывает нижнюю губу, заискивающе глядя на меня исподлобья, и я понимаю: деваха согласна и дать, и взять. Хранигосподь легкодоступных студенток с длинными ногами и ртами, созданными для минетов! Но, как это всегда бывает по закону подлости, в рай внезапно врывается буря с копной неуправляемых рыжих волос, по-хозяйски плюхаясь на пассажирское кресло. Напрочь игнорируя то, что я немного занят, она привлекает внимание к собственной королевской персоне едким комментарием, на этот раз – про оленью упряжку. Я с показательным «ты че, не видишь, что я занят?» поворачиваю голову в ее сторону и несколько мгновений просто гляжу, разрываясь между тем, что надо, и тем, что хочется.

― Поехали уже отсюда, ― требует деваха и, не получив немедленного нажатия на газ, принимается торопить: ― алоэ, поехали, говорю.
― Ваше высочество, а не пойти ли вам нахуй? Я немного занят. Да и потом, я тебя ждал – ты жди тоже, ― с этими словами я отворачиваюсь от нее и возвращаюсь к брюнетке, но стоит зацепиться взглядом полупрозрачных глаз за двух копов, ошивающихся неподалеку, и от меня – от нас – и следа не остается на парковке возле колледжа.

Пока мы катаемся по городу – молчим, но стоит выехать за его пределы – на автостраду, и я включаю негромкое радио с неизвестным мне блюзом. Отлично, остается только достать бутылку виски, забросить сигару в рот и осесть на перекрестке, чтобы вызвать дьявола и заключить с ним сделку. Впрочем, рыжая уже это сделала. Интересно, догадывается ли сама?

― Кошку на кого оставила? ― задаю единственный вопрос, который меня волнует на данный момент. Люблю животных, люблю намного больше, чем людей.

Отредактировано Oleg Onegin (2017-11-05 14:15:17)

+1

18

Удивляет ли меня тот факт, что рядом с голубоглазым вижу одну из студенток? Ни сколько. Удивляет ли меня тот факт, что рядом с голубоглазым вижу именно Одри? Вообще ни разу.
Одри - студентка факультета прикладной математики, звезда своего курса - да и не только его, впрочем - и та еще заноза в задницах преподавателей, которые возлагают на девушку большие надежды, искренне восхищаются ее познаниями в областях вычисления, и каждый раз разочаровываются, потому что Одри куда больше нравится высчитывать количество привлекательных парней, появляющихся в поле ее зрения, нежели чахнуть над бесконечными задачами.

У девушек ее возраста - да и у всех женщин в принципе - существует всем известная альтернатива развития собственной жизни: кто-то с самыми искренними и не под каким напором не ломающимися надеждами терпеливо дожидается той самой любви - безграничной, чистой, трепетной, которая воспевается в миллиардах имеющихся песен, а потом проливает океаны слез, стоя на побежденных коленях над разбитыми вдребезги розовыми очками; а кто-то посылает все эти слезливые, приторно сладкие мечты к дьяволу, самостоятельно выбрасывает те самые очки в мусорный бак, и пускается во все тяжкие, придаваясь исключительно беспорядочным половым связям и воспринимая это, как банальную игру и не более того.
Одри выбрала отнюдь не первый вариант. Одри все вполне устраивает, потому конкретно сейчас она стоит возле мустанга в позе, открывающей то, что открываться чужим взглядам в принципе не должно, а оттого проходящие неподалеку студенты то и дело зависают, сбавляют шаг, взгляды в нашу сторону кидают, но делают это не потому, что белоснежный мустанг внимание привлекает, а потому, что не желают упустить возможность исподтишка увидеть у Одри то, что по собственной воле она вряд ли позволит им увидеть.
А еще прожигающий взгляд, устремленный на меня из под длинных, едва способных удержать тонну косметики, ресниц, отчего-то вызывает во мне не приступ паники, а, скорее, желание усмехнуться.

Впрочем, ничего подобного я не делаю, потому что мой собственный взгляд вдруг съезжает в сторону голубоглазого, который всем своим видом показывает, что мы никуда не поедем ровно до того момента, пока он сам не решит.
Посмотрите на него: занят он, блять; ждал он меня долго, блять.
Я злюсь - и это совершенно неудивительно. Удивительно лишь то, что мне не до конца понятны мотивы этой самой злости, мне не удается зацепиться за ту разумную мысль в голове, которая выведет меня к логичному ответу на вопрос: почему любое действие Олега вызывает во мне противоречивое желание притянуть его к себе и коснуться губ в настойчивом, показательном поцелуе - пусть все еще стоящая возле автомобиля Одри поймет, что вовсе тут не к месту, - граничащее с бесконечно сильным желанием проехаться звонкой пощечиной по его небритой морде?
Мне хочется верить, что дело тут не во всепоглощающей ревности, потому быстро нахожу необходимую отдушину: списываю все на необходимость как можно скорее уехать из этого города, а злюсь потому, что голубоглазый упрямо этот момент оттягивает, предпочитая погрузиться в дела более важные, как ему кажется.

Я вот так не думаю, потому что нехорошее предчувствие все еще топчется рядом. Меня видели друзья, которые удивлялись наличию рюкзака на левом плече, хотя раньше я наведывалась на учебу либо налегке, либо с небольшой сумкой. Но больше всего меня настораживает то, что все это видел брат, которому не требуется быть Шерлоком, чтобы сопоставить факты. Мы - близнецы, а это в подобных ситуациях намного хуже, чем небезызвестный Холмс. Мне всегда нравилось, что Леон способен раньше других узнать обо всем, что со мной происходит, и для этого ему не требовалось подключать королевскую гвардию, искать какие бы то ни было следы, или еще что-то. Он просто узнавал. Как именно - не знаю, не могу объяснить, но это было, и это есть до сих пор. Поэтому и переживаю так, ведь если сейчас на эту парковку въедет отцовский джип, то я совсем не удивлюсь.
Пожалуй, я злюсь именно из-за этого, да.

Раздраженный скрежет моих зубов слышно, кажется, на другом конце планеты. Его могли бы услышать все, но не слышит - или не хочет слышать - Олег, который возвращается в исходное положение, переключая внимание на девчонку. Я тоже в исходное положение возвращаюсь, отворачиваюсь к окну, бездумным взглядом проскальзываю по снующим туда-сюда студентам, и не горю желанием что-либо мужчине говорить и куда-либо с ним ехать. Был бы выбор - давно бы свалила. Но его, по закону подлости, нет. Или есть, но просто я не могу отыскать.

В конечном итоге мы все-таки уезжаем, а для меня так и остается загадкой причина такой быстрой смены настроения. Тишина в салоне мустанга напрягает; молчание - давит, мысли отказываются собираться в кучу, а я все-таки же наблюдаю за меняющимися пейзажами, не желаю начинать разговор, и не хочу видеть лицо голубоглазого. Именно поэтому, когда он задает вопрос, я несколько долгих минут молчу, а потом отвечаю, но так же не поворачиваюсь:
- Ее забрал Джонни. - медлю немного, бесшумно выдохнув. - Куда мы едем?

+1

19

― Куда мы едем?
― На север.

В подробности вдаваться не хочу, да и не могу, если честно, потому что сам не знаю, куда заведет нелегкая. Север выбрал вовсе не потому, что соскучился по дождям, по туманам и по промозглому ветру – в Питере хватило по горло – а потому что видел многочисленные пейзажи на фоточках в социальных сетях. Там красиво, там мрачно, там таинственно; там перед глазами расстилаются идеально ровные дороги, окруженные густыми темно-синими лесами; там луна серебристым диском отражается в темных, почти черных озерах. Только в таких местах, где холодно и равнодушно, можно целиком погрузиться в собственные мысли и обрести себя. Не знаю, надо ли оно мне, но рыжей точно пригодится.

Но сперва нужно покинуть штат – Калифорнию – и только потом размышлять о высоком. Делить шкуру неубитого медведя чревато тем, что медведь нагонит и  сожрет на ужин. Дело в том, что мы сидим в угнанной тачке, весьма приметной к тому же, и в любой момент рискуем быть пойманными копами, связанными и скрученными, вдавленными воровскими мордами в капот. Я этого постараюсь не допустить, конечно, потому что встретиться с копами для меня все равно, что получить серпом по яйцам. Вор, мошенник и аферист, сумевший за месяц пребывания в Штатах обвести вокруг пальца несколько влиятельных особ, пребывающий в гостях у дяди Сэма нелегально к тому же, лакомый кусочек для мелкого офицеришки, желающего завладеть еще одной звездой для погон. Или как тут эти полицейские дела делаются?

Честно говоря, предпочту получить пулю в лоб, чем срок за все содеянное.

― Сколько у тебя денег с собой? ― на нее не смотрю – ровный взгляд полупрозрачных глаз гладит дорогу, что расстилается впереди. ― Наличка? Заебись, нам хватит.

Больше ничего не говорю, ничего не поясняю, только радио выкручиваю громче, как бы намекая, что общаться не намерен. На самом деле ничего не имею против бесконечного трепа Польши, но сейчас мне хочется тупо помолчать, а она, кажется, не против вовсе. В молчании легче думается, а мне необходимо сообразить – и как можно быстрее – что сделать с тачкой, чтобы выскользнуть из штата незаметно, в конце концов, полагаться на везение – идиотизм чистой воды. Я угнал мустанг этой ночью и уверен на сто сорок шесть процентов, что его уже объявили в розыск. Это дело времени – когда нас схватят за яйца. Штаты – не Россия – тут патрульные машины на каждом втором шоссе бдят, глаз не смыкают, и иногда и ног.

Ладно, будем придерживаться плана «А». На случай провала есть еще тридцать две буквы.

Спустя два с половиной часа беспрерывной езды по ровным американским дорогам, я резко выворачиваю руль направо и под скрип колес останавливаюсь возле небольшой автомастерской – старой и потрепанной, заблеванной всеми языческими божками. Мне навстречу выходит старик, глаза у него слишком уж честные, а на дряхлом, покрытом  многочисленными венами, запястье сидит браслет, свидетельствующий о болезни. Не подходит.

― Слышь, отец, ты один здесь работаешь?
― Нет, я с ним работаю, ― отвечает не он, а пацан, с интересом выглядывающий из-за плеча старика. Пацан мне нравится больше – кажется сговорчивым. И где-то я его уже видел.
― Отлично. Дело есть. Пошли отойдем, покурим, ― я киваю в сторону.

Пацан, ловко закинув грязное полотенце на смуглое плечо, отходит в сторону под напряженный, настороженный взгляд отца. Старик еще некоторое время следит за нами, но, не найдя ничего интересного в курении и в бытовых разговорах о погоде, медленно возвращается в помещение. Только тогда я перехожу к делу.

― Надо тачку покрасить и номера перебить. Сколько?
― Ты за кого меня принимаешь?
― Не еби мне мозги, я твое рыло по местным новостям видел.
― Ладно, ладно, ― он выставляет руки вперед, словно пытаясь оборониться, защититься от меня, ― все сделаю за две тыщи баксов.
― Ахуел? Ты тачку или частный самолет красить собрался?
― Дело твое. Как хочешь. 
― Так, слушайбля, ― приближаюсь к пацану явно не для того, чтобы по головке погладить, ― ты послушно пиздуешь красить тачку и номера менять, а я не говорю бате, что твой  долг вырос в три раза. А батя у тебя, как я успел заметить, сердечник.
― Сука!
― Сукой я буду, когда его удар хватит.
― Ладно, ― осклабляется он, ― покрашу и номера поменяю. Пятьсот баксов.
― Умничка, ― я елейно улыбаюсь и отдаляюсь от пацана, поворачиваюсь в сторону рыжей и киваю, чтобы вываливала собственное тельце из машины. Когда она это делает, я отхожу к ближайшему забору и присаживаюсь на него задницей, продолжая безмятежно курить. ― С тебя полкосаря баксов. Отдашь ему, когда закончит.

Отредактировано Oleg Onegin (2017-11-07 21:37:52)

+1

20

Я по-детски наивно рассчитывала, что все мои мысли, рьяно друг другу противоречащие, перестанут докучать, как только белоснежный мустанг - его колеса с характерным скрежетом несколько раз прокрутились вокруг своей оси и отметились заметный следом на асфальте - сорвется с места, оставив далеко позади не только осточертевший колледж, но и все те проблемы, свалившиеся на мои плечи так неожиданно. Я искренне верила в то, что чем дальше мы будем от города, тем проще мне будет расслабиться, наконец таки выдохнуть с необходимым и таким желанным сейчас облегчением, и хотя бы на несколько последующих часов перестать дожидаться подвоха, который во всей этой ситуации обязательно присутствует потому, что так велят злоебучие законы подлости и жанра. Потому, что это отнюдь не безобидная комедия с обязательным хэппи эндом, а самая настоящая драма с примесью остросюжетного боевика.
Понимаю прекрасно, что все это - глупость, но ничего не могу с собой поделать.

Пейзажи за окном стремительно сменяют друг друга; точно так же меняется и погода, которая на востоке отзывается тяжелыми свинцовыми тучами, нависающими над неровной темно-зеленой полосой лесных массивов и изредка рассекаемыми ребристыми, нервными проблесками молний. Атмосфера под стать настроению, царящему в салоне автомобиля и разбавляемому лишь негромким урчанием магнитолы.

Голубоглазый нарушает тишину как раз в тот момент, когда городские улицы, пестрящие и охотно ловящие на себе последние лучи медленно заходящего солнца, сменяются загородными пейзажами - монотонными, клонящими в сон, медленно поддающимися прохладному вечеру. Впрочем, тишину нарушает не только безразличный голос, но и телефон, настойчиво вибрирующий и надрывающийся где-то в недрах брошенного на заднем сидении рюкзака.
Отвечать мужчине не спешу, но и бросаться к мобильнику не спешу тоже, потому что прекрасно знаю - звонят родители. Или брат. Одно другому не мешает, но все так же остается нежелательным. Меня же не прельщает перспектива выслушивать долгие и нудные трели, потому упираюсь ладонями по обе стороны от себя, подтягиваюсь слегка, а затем подаюсь в сторону; сев вполоборота, правой рукой упираюсь в ребро спинки водительского сидения, чувствую, как локоть едва касается мужского плеча, но внимания, как такового, на этом моменте не заостряю; свободной рукой подтягиваю рюкзак к себе и пытаюсь отыскать мобильник, который находиться совершенно отказывается, чем неимоверно меня раздражает.

- Около, - все-таки нахожу злоебучий телефон, который прекращает разрываться, стоит мне взять его в руку. С выражением лица "ты серьезно, блять?!" возвращаюсь в исходное положение. - может... семь сотен или вроде того, - неопределенно веду свободной рукой в сторону, в то время как взгляд прикован к яркому дисплею с пропущенным - от родителей, как и предполагалось - звонком. Звонок тут же повторяется, но теперь беспощадно пресекается моей рукой. - Наличка. - утвердительно киваю, а взгляд все же уходит в сторону Олега, но надолго не задерживается, потому уже через секунду я вновь увязаю в пучине своих сомнений.

Проходит достаточно времени. Голубоглазый молчит, потому что на разговор не настроен, я - потому что не знаю о чем говорить. У него на первом месте корыстные интересы, у меня - банальная безысходность. Точек соприкосновения нет и, кажется, никогда не было. Возможно, что и не появится.

На улице достаточно темно и прохладно, когда мустанг останавливается на скудно освященной площадке перед мастерской. В таких местах - одиноких и практически безлюдных - царит своя атмосфера безмятежности; она лишь изредка нарушается подобными моментами, когда обстоятельства вынуждают путников обращаться за помощью. Нам тоже пришлось - так решил Олег, а спорить с ним я не стану как минимум потому, что просто не хочу разговаривать. Не из-за того, что разговаривать придется именно с ним, а просто по факту. Молчание - золото, а платить нам предстоит слишком часто и абсолютно за все.

Мне вот, например, придется отваливать пятьсот баксов за работу, которую предстоит выполнить мальчишке, что как-то странно косится сначала в мою сторону, затем в сторону голубоглазого, а после, перехватив брошенные ключи, заваливается в салон. Я успеваю оказаться возле водительской дверцы прежде, чем та захлопнется.
- У вас тут магазин какой поблизости есть? - спрашиваю, переминаюсь с ноги на ногу, смотрю на парня исподлобья.
- Ближайший в паре километров. - ну ахуеть теперь. - В мастерской есть кофейный автомат. - он будто мысли мои читает и как-то по-доброму улыбается, вызывая во мне странное чувство спокойствия. Оно, впрочем, исчезает моментально, стоит мне кивнуть вместо избитого "спасибо" и поднять голову, краем глаза заметив голубоглазого. Он сидит неподалеку, курит, выглядит так непринужденно - не мужик, а одно сплошное безразличие.

Возвращаться к Олегу не очень хочется - и тут можно сказать что-нибудь заезженное, на манер "дело не в тебе, а во мне" - но все-таки приходится. Возвращаюсь, когда не без боя выбиваю из злоебучего автомата не менее злоебучий, отвратительный кофе. За неимением большего... Горячий пластиковый стакан обжигает ладонь, прохладные порывы ветра заставляют ежиться, взгляд голубоглазого как и прежде насмешливый, но не такой колючий. Странно.
- Полтора часа, хреновый кофе, и хреново покрашенная тачка. - зачем-то озвучиваю свои мысли, присаживаясь на забор рядом с мужчиной. На него не смотрю, хотя и едва заметный шлейф пара, тянущийся от быстро остывающего напитка, не кажется мне предельно интересным. - Она ведь не твоя, да? - искоса поглядываю на мужской профиль, делаю небольшой глоток кофе, морщусь - горько и не слишком приятно. Прям как последние несколько дней моей жизни, если не считать некоторые моменты. Было бы даже забавно, если бы не было так скверно.

Отредактировано Ida Cramer (2017-11-08 00:03:07)

+1


Вы здесь » SACRAMENTO » Реальное время » Атлант расправил плечи