внешностивакансиихочу к вамfaqправилавктелеграмбаннеры
погода в сакраменто: 11°C
RPG TOPForum-top.ru
Вверх Вниз

SACRAMENTO

Информация о пользователе

Привет, Гость! Войдите или зарегистрируйтесь.


Вы здесь » SACRAMENTO » Доигранные эпизоды » Блицкриг


Блицкриг

Сообщений 1 страница 15 из 15

1

Таунхаус С.В. | 30/08/2017 |

James Richter & Stella Weinberg
http://funkyimg.com/i/2A39z.jpg

"Каждое слово имеет последствия. Каждое молчание – тоже".

+1

2

Позади непреодолимое противостояние и притяжение. Позади вся смута чувств. Позади первое упоение от глотка чистого кристального удовольствия и липкий страх болезненно удушливой хватки обязательств. Но, не смотря на последнее, почти весь август как один долгий конфетно-букетный, где зрелые сорокалетние люди переживали весну чувств и новый период жизни. Здесь и петелька галстука, ласково накинутая ему на шею однажды утром, не отводя взгляда, распахнутого завлекательным омутом. По вечерам ужины в ресторане или совместные процессы приготовления ужина дома. А после читать документы или смотреть футбол, говорить о коллегах, машинах, музыке или делиться новостями, или даже выбраться вместе на прогулку в пригород, но если с Шельмой, то обязательно в машине Джеймса. Здесь совместные посиделки за кофе в кафетерии в время обеденного перерыва, где благовоспитанность поведения и профессиональная субординация соблюдалась везде кроме откровенно теплых взглядов, которые, уж извините, не заменить и не спрятать.
Еще совсем недавно она была просто адвокатом, неисправимым трудоголиком, но вдовствующей одинокой женщиной. Еще совсем недавно она возвращалась домой за полночь (а иногда и вовсе не возвращалась), проваливалась в сон и утром начинала новый день такой же, как и вчерашний. Она думала только о работе, иногда еще о деньгах и совсем чуть-чуть о работе и деньгах. Но всё случилось иначе. Кто-то словно раскрыл ей грудную клетку, вытащил старое, истрёпанное временем сердце и к высушенным, сочным розоватым клапанам и аортам подключил совершенно новое – девственное и прежде не знавшее этого тела. И вот оно – новичок во внутреннем мире трудится что есть сил, качает кровь, гонит по венам, насыщает влажные, крупные лёгкие, свербит под ложечкой знакомым и, одновременно, совершенно неизвестным чувством. Но проходит всего ничего времени как на пробу, и жизнь вновь внезапно меняет свой ритм. Не явно. Не быстро. Но так тихо и крадучесь, как и всегда быт настигает любую пару. Иногда для новых отношений нужно немного воздуха, а у них образовался смерч. Пожалуй, тогда сидя в своем пустом полутемном кабинете после первой десятки не отвеченных вызовов она в полной мере начала осознавать все произошедшее. Больше невозможно стало отгораживаться, искать разные поводы отвлечься, нарочно занимать свои мысли чего угодно другим. От себя не убежать. Теперь она столкнулась лоб в лоб с тем, отчего пряталась начиная с того самого вечера, когда закрыла за ним дверь. Краткое смс с отмазкой подтвердило ее мысли. Тогда можно было испытывать к нему едкую циничную благодарность. Но не за то, что он лишил ее возможности видеть его, а за то, что дал намек – это все. Смотри, Вайнберг, вот цена твоего безрассудства. Она не вспоминает о слове «трус». Она вспоминает о слове «дура» и клеймит им себя нещадно. Джеймс решил забыть обо всем – и это было верное решение. То, что позволили себе один раз, изначально нельзя было превращать в постоянную страсть, в порочную зависимость. Тогда он не удержался, но теперь решил вырезать из своей жизни, и это правильно. А чтобы вырезать, надо забыть ее, держаться от нее подальше - но смириться с этим для нее пытке подобно.
Она выглядывала в окно в кабинете своего офиса. Стекло забрызгано и запятнано водой. Мир за ним размыт мелким летним дождем в серое бледное ничто. Она могла бы притвориться, что ждет, когда кончится дождь, чтобы уйти, но на самом деле она давала шанс последнему на сегодня посетителю. Давала еще немного времени опоздать к ней. Прийти мокрым и смешным и плюхнуться в кресло, чтобы рассказать как прошел его день. «Ты же знаешь, что он опять не придет». Стелла не стала дожидаться начала девятого. Это было для нее почти унизительно. Она не героиня сопливого молодежного романа, которая пишет письма, но никогда их не отправляет, проливает слезы над телефоном, который никогда не звонит, и снимает трубку лишь за тем, чтобы услышать долгие гудки на том конце провода. Или что там показывают обычно в дамских мелодрамах? Нет, ровно в восемь она невозмутимо закрыла кабинет и спустилась вниз.
Утром другого дня солнце поднималось за окнами, и новый день заставал ее одну в спальне. Где-то со стороны телефон пару раз настойчиво пропищал звуком, стандартным для смс-сообщения. Она зевает, потягивается, выпутываясь из одеяла, пытается найти телефон и от ее движения с прикроватного столика падает груда книг. Мышцы на ее лице не дрогнули от прочтения запоздалого объяснения-извинения. Она отложила телефон в сторонку, спустила ноги с кровати вниз, и ее день начался как обычно. Ей бы смириться и отпустить по течению дальше, в полной убежденности одной простой причины - он больше не сделает этого. Никто ничего не сделает. Совершить бы внутреннюю «работу над ошибками». Кажется, это было то единственное, что ей оставалось. Потому что заставить его взять за шкирку свое мужество и прийти к ней, она не могла. Всегда важна добрая воля оппонента так же, как в запутанных отношениях мужчины и женщины – шаг мужчины навстречу к признанию… да хоть чего-нибудь. Она терзала себя этим, прежде чем узнать от Амелии, что он все это время благополучно лгал ей, а после испытывала непреодолимое желание хоть как-то внешне выплеснуть свои чувства, закипающие за гранью допустимого. Хотела, но не умела и не могла. Ее прерогатива – молчаливое участие, размеренность, ледяная непоколебимая статика перед любой нервной встряской. Может она сейчас и схватилась бы за посуду, или чем там обычно сбрасывают напряжение обезумевшие домохозяйки, но не могла, весь фарфор ее чувств разлетался вдребезги внутри нее. Там же, где кипело одно искреннее открытие о том, что Джеймс Рихтер все это время гнусно лгал ей. Стелла перестала звонить, перестала отвечать. Она безжалостно зачеркивала в графике все визиты в участок, ясно понимая, что если даже случайно на улице увидит его, то очевидно обратится неконтролируемой фурией и ни двигаясь с места уничтожит все вокруг в ближайшем радиусе до окровавленных фаршем трупов и выжженной земли. Это промах. Позорное поражение. Разум, некогда холодный и рациональный, ныне истекающий кровью. И она винит себя, что так глупо позволила поверить ему. Вина преследует по узким коридорам ее разума как осатаневший маньяк и добивает где-то в ее подсознании в темных подтеках и разводах, заросшим мхом, без окон и дверей, без намека на начало или конец, теряющимся во тьме. Ей никуда не деться от вечной груды кирпичей из чувства угнетения, которое она стала взваливать на свои тонкие плечи каждое утро, прежде чем встать с кровати. Она думает, что могла бы все предотвратить. Думает, что разгляди чуть раньше какие-то тревожные звоночки, и все было бы иначе. Она не может не копаться в причинах.
Дни проходят, безымянно, бесследно, похожие друг на друга, как черные бусины четок, разделяемые только ударом часов в полночь. Так же, как они проходили с третьего по десятое, с десятого до семнадцатого и после до сегодняшнего дня. Все идет своим чередом, и все как всегда. Теплый августовский денек не предвещал ни беды, ни угроз, ни сколь бы то ни было серьезных потрясений в этой части Сакраменто. Следов надвигающегося бедлама не было ни в желтом заходящем солнце и еще в по-летнему теплом воздухе, ни в приветливом птичьем пении, и даже перистые облачка прихотливо разбросанные по глубокой лазури неба не таили в себе зловещих предзнаменований. Только особо мнительный прорицатель мог заподозрить неладное в молочной дымке над укутанными нежной зеленью пригородом. Птицы в брачном энтузиазме подобающе галдели, блестящие рыбки благовоспитанно сжирали наживку, яркие бабочки порхали над вазонами с цветами, напоследок хранили свою красу в садах плодовые деревья, менее откровенными становились наряды женщин и теплее провожающие их взгляды. Все вокруг в последние мгновения по-летнему сияло и сверкало, умытыми улицами и черной плодородной землей готовясь начинать новый жизненный цикл.
Женщина в черном брючном костюме не так давно вернулась к себе домой, чтобы уединившись в кабинете продолжить составление правового акта и характеристики на клиента, попутно добровольно разрушая свое здоровье летучими продуктами горения европейского сорта табака и тоже не предполагала, что именно этот вечер пагубно отразится на ее жизни. Грядущим не веяло ни в освежающей лжи документов, ни в ароматном крепком вине, которое она сибаритски пригубила из пузатого прозрачного бокала. Тёплый августовский вечер не предвещал ровным счетом ничего неприятно-экстраординарного и уж тем более никто не предполагал, что не пройдет и часа, как в меру вежливая, в меру тактичная, но неизменно уравновешенная женщина вдребезги разобьет эту напускную эмоционально-статичную идиллию, в единый миг осатанев до неприличия.
Там, в комнате, за темной деревянной дверью, открыто окно нараспашку. Из него видно, как приближается сентябрь, по-калифорнийски спокойно-теплый, багровый, с золотыми подпалинами листьев. Взгляду можно наткнуться на чудный тихий пейзаж. Слушаешь его и слышишь страшный рев мотора – это его мотоцикл паркуется напротив дома. Слышишь шорох - это ботинки гостя приминают позолоту травы, гнут к земле, словно непокорных, втаптывая. Стоя у окна, наблюдая из-за портьеры сверху вниз, она чувствует, как по щиколоткам и коленям проходит влажный вечерний холодок, но она продолжала стоять и смотреть, как среди благопристойного жилого квартала он оставляет свой байк и подходит к двери.
Гнев прохладным плавным покрывалом окутывает ей плечи. Стелла стискивает бокал вина в руке. Внизу отчетливо раздается стук, но она не торопится. Она неторопливо с оттяжкой в каждом движении достает из ящика тумбы свой черный револьвер и прячет его за спину, бесстрашно втыкая рукоятью за крепкий эластичный пояс брюк. Еще один стук. Она медленно спускается на первый этаж, делает еще один глоток вина. После пятого сигнала упорной долбёжки в дверь, она распахивает ее, замирая на пороге мрачной статуей в трех оттенках – черный траур одежды, идеально уложенная белизна волос, и плещется насыщенное бордо по стенкам хрупкого бокала. Молчит и наблюдает. Мир не перевернулся, но изменились переменные, и теперь все остальное менялось тоже. Промежуточное время закончилось, когда он приехал к ней, но ждала ли она его? Сомнительно. Надеялась? Возможно. Она отстранено взирает на его силуэт на пороге и как никогда прежде осознает - каждая ее любовная история на вкус сладка, но с едва заметным привкусом гнили, как перезрелый фрукт. Не вино она чувствует на своих губах, а этот знакомый вкус.

Отредактировано Stella Weinberg (2017-12-05 19:08:11)

+5

3

Июль в этом году в поэтическом смысле напоминал первые дни весны, когда холодная зима отступает, когда солнце ощущается теплее, а голый пейзаж вокруг вновь неспешно наливается блеклыми зелеными тонами. Это то, что происходило в жизни Джеймса, более точно описать будет сложно: в начале месяца у него бушевала холодная метель, затянувшая белый войлоком личную жизнь, а под конец она натолкнулась на встречный южный бриз, улеглась, затихла и после окончательно смолкла, когда он позволил себе переступить черту профессионализма в отношениях со Стеллой. Ужимки прошлого, личные конфликты остались забытыми, заброшенными где-то на задворках подсознания, куда сбрасывают ненужный хлам, они неожиданно обнаружили, что вдвоем вполне можно не только ругаться, но и радоваться мелочам жизни. Это находило выражение во всём, в каждой секунде, что они находились возле друг друга, чувствуя взаимное присутствие порами, взглядами, нежными словами. Того не ведая, они забрались на американские горки, и где-то их караулили резкие изгибы и мертвые петли, когда они знойно и без сожаления отдавались страсти, а где-то их ждал медленный, неспешный подъём – там можно было задержаться, залюбоваться друг другом, взять передышку в бытовых прелестях жизни.
Не избалованный в виду холостяцкого существования, когда холодильник может пустовать целую неделю, Джеймс выпрашивал вечерами у Стеллы что-нибудь приготовить, наслаждаясь домашней кухней, пусть и совершенно чужой и новой его вкусу, а потом просил добавки. Другой раз он становился рядом с ней, наблюдал за хитрым процессом готовки и нарочито  устраивал хаос – то бессовестно вымазывал её щёки в муке, то подхалимски таскал продукты. В трудовые будни он выработал привычку заглядывать за ней в офис и терпеливо ждать в машине, переключая излюбленные треки – чтобы потом встретить на подходе губами, спросить, как прошел день и распахнуть дверцу своей ласточки. В ее просторном доме Джеймс находил скрипящие петли и сломанные приборы, а она компенсировала отсутствие уюта в его берлоге. Он продолжал соблюдать заключенное банное соглашение, меняясь немецкими словами на диковинные звуки идиша. Носил Стеллу на руках, не переставая дивиться её естественной невесомости, подбивал на авантюры, позволял ей проявлять заботу, планировал рыбалку и думал познакомить её с мотокроссом. Это была почти идеальная картина, не без примесей мелких, незаметных споров, которые урегулировались за считанные секунды одним только взглядом.
А потом случилось тринадцатое августа. Случились неудачные посиделки в баре и дрогнувшая рука полуслепого коллеги. После типичных мужицких посиделок за пенистым пивом из бочки Джеймс должен был оказаться в постели рядом с женщиной, которая сводила его с ума, а в итоге оказался на больничной койке. Ещё днем он предупредил, что заявится домой поздно и слегка подвыпившим, поскольку тот вечер он задолжал старому другу, но в ту ночь дверной звонок промолчал. Входная дверь не заскрипела, не зашлась стуком. Молчала лестница в доме Стеллы. Пока она ждала его, хирурги избавляли мясистую плоть от свинца, пока она следила за временем, он медленно терял рассудок от препаратов и мысленно материл Шона за "дружественный" выстрел в самое неподходящее место, какое только можно придумать. Формально пуля застряла в большой приводящей мышце, по существу – там, где начинается у человека седалище. И можно было бы даже посмеяться, прививая этот случай к разряду тех, что оборачиваются народными анекдотами, превратить в шутку, чтобы затем кому-то рассказывать, но Джеймсу было совсем не до смеха. Здесь работал одни простой закон огнестрельных ранений: куда бы ни попала пуля, будет адски больно. Первые дни он не мог не то что сидеть, а в принципе лежать на спине – там, где швы стягивали кожу, сразу начинал полыхать пожар, расходясь нестерпимой гарью по всему бедру и поднимаясь к паху. Стиснув зубы, он валялся на животе, ткнувшись в подушку и стоически игнорируя тупой свербеж в области поясницы – от долгого залеживания на брюхе без движения затекали ноги, а по утрам, бывало, он просыпался с ощущением, что не чувствует собственного тела. И всё это усложнялось его открытым недовольством, иррациональной враждебностью к врачам и грызущим изнутри неподвластным страхом – он боялся больниц, воротил нос от запаха медицинского спирта и бинтов. Его крутило в удушливом водовороте эмоций, в который он ни за что, ни под какими угрозами и пытками не стал бы добровольно втягивать близких. И ни за что не стал бы втягивать Стеллу – сама мысль о том, что она однажды переступит порог палаты, взглянет на него то ли с жалостью, то ли с огорчением, выворачивала его наизнанку. Слабый. Физически недееспособный. Прикованный к  постели. Загнанный в собственных боязнях. Ещё и с чертовски глупым ранением в своей истории возникновения и выбранного места. Логика предписывает, что в таких ситуациях принято рассказывать своему окружению о случившейся проблеме, но в тот момент, охмеленный обезболивающими, воспоминаниями о тяжелых разговорах в невыносимых госпиталях с женой и банальной боязнью показать себя бессильным, Джеймс с логикой не разговаривал – он нокаутировал её одним мощным хуком, решив пойти по уже обкатанной дорожке из матерой лжи. Рихтер решительно сбросил несколько входящих звонков от Стеллы, только через несколько суток сподобившись написать невнятное смс, что ночевал он у приятеля и что его съела работа. Удавливаясь своей неподвижностью, он намеренно выключал телефон, имитируя отсутствие батарейки, не поднимал трубку, потому что опасался проницательности выдающегося адвоката даже на расстоянии, и изредка позволял себе писать сообщения в надежде, что этих скромных объяснений будет достаточно. Пока стучал по сенсорному экрану пальцами, промахиваясь мимо нужных букв, не переставал думать и о том, как её не хватало рядом: её улыбки, столь редкой для всех и столь частой для него, оттого и сакральной; запаха её парфюма, который он привычно вдыхал, зарываясь в молочные волосы. Её присутствия. Ему одинаково в равной степени удавалось тосковать по ней, заходясь отчаянным воем волка, и одновременно делать всё для того, чтобы она держалась на дистанции до определенной поры. Это противоречие и топило, и спасало.
К концу первой недели он мог почти свободно передвигаться без посторонней помощи, но по-прежнему предательски волочил за собой ногу на каждом шаге. После ему сняли швы, предоставляя свежий шрам природным живительным процессам, он начал спать на спине, глядя в беззвучный и серый потолок комнаты. К концу второй недели Джеймс практически не хромал, но по-прежнему ощущал тянущую скованность в мышцах. Трудно описать счастливые лица врачей, выписывающих сварливого пациента – они с надеждой наблюдали за тем, как он собирал скромные пожитки, и умоляли всех существующих богов только о том, чтобы Джеймс Рихтер, изрядно потрепавший им нервы, никогда более не хворал и держался подальше от больниц. В этом их пожелания совпадали. Капитан не намеревался задерживаться дольше, чем требовалось. Стянув с себя тесную рубаху пациента, в которой его лихорадило больше от затхлого больничного запаха, чем от заживающей раны, он уже вечером во вторник спал на своем излюбленном диване рядом с истосковавшейся Шельмой – та всё это время томно дожидалась хозяина, и всякий раз, когда за порогом шуршали обнадеживающие шаги, вместо Джеймса она встречала старушку-соседку. Рихтер сутки пытался дозвониться до той, по которой тосковал в более масштабных формах – через раз перелистывая сохранившуюся переписку, набирал на мобильный, набирал в офис, но в ответ слышал нескончаемые гудки или вежливый отказ Клариссы. Каждый проигнорированный звонок отзывался тупыми ударами в затылке, впивался ядом под кожу, отравляя организм и подпитывая плотный комок сомнений, где на самой верхушке лепился тревожный слой. В какой момент всё пошло не так?
Его легенда – бесконечный поток рабочих дел – казалась правдивым оправданием в рамках его профессии, тем более что они оба по-настоящему успели вкусить досаду в тех моментах, когда их уединение нагло прерывалось мелодией телефона. Он расстегивает на ней блузку – ему звонят и кричат в трубку о трупах, она присаживается на край кровати возле него, чтобы наклониться и обжечь губы дыханием – её совет срочно требуется кому-то из подопечных. Эта вкрадчивая поступь работы на территорию личной жизни стала восприниматься как данность, пусть и горькая, но они осознавали цену своему труду и относились к таким случаям с пониманием, перебрасывая в категорию мелких неурядиц. Джеймс с замиранием сердца слушал гудки, в груди колотилась надежда, а мозг буквально воспалялся от мыслительных процессов: почему не берет трубку? Знает ли она правду? Где он прокололся? В конце концов, это молчание на том конце стало невыносимым, и он, решив, что ничем себя не выдаст при встрече, кое-как оседлал мотоцикл и рванул навстречу неизвестности. Пора было что-то предпринимать, пока шаткий фундамент новых отношений не пустил трещины.
За две недели её район успел измениться разве что в красках – зелень постепенно блекла, сухая трава ломко хрустела под ногами. Повсюду, под окнами стройных рядов таунхаусов и вдоль ровной дороги устроились рваные признаки уходящего сквозь пальцы лета. Прежде приветливый ветер стал более угрюмым, заставлял прохожих поднимать воротники и прятать руки в карманах куртки. День охотливее уступал место царственному вечеру. В остальном всё казалось таким же привычным, не подверженным влиянию беспощадного времени – в том числе и двухэтажный дом, напротив которого он заглушил мотор и слез с мотоцикла, предварительно изучив верхнее окно из-под темного забрала шлема. Там горел свет, там приподнятое стекло гоняло уличный воздух в комнату, где рисовался нечеткий силуэт. Джеймс повесил шлем, не сводя взгляда с размытых и неправильных от освещения контуров тени за плотной тканью, и тяжело зашагал к двери, стараясь идти максимально естественно – от холодного ветра бедро ныло, стягивалось, вынуждало где-то припадать.
Стук в дверь. Предугадывая, что одного раза будет недостаточно, Джеймс стучит ещё – пока что спокойно, не наращивая силы. Не слышит в ответ шагов, не слышит никаких признаков движения сверху. Сжевывая бранную речь, он пробует снова, а когда в ответ ему эхом разливается тишина, Рихтер начинает колотить, чувствуя, что совсем скоро начнёт угрожать снести треклятую дверь с петель. Но она всё-таки распахивается, лишая необходимости надрывать связки, встречает его теплотой комнатной температуры и холодом женщины. Под ледяным взглядом Стеллы тревога внутри разрастается сильнее, первый позыв дотронуться до неё, наконец прильнуть изголодавшимися по ухоженной коже губами, забивается в угол, понимая, что ему не тягаться с таким соперником – Джеймс, едва потянувшись, улавливает отстраненность, и опускает руку, не рискуя сделать хуже, чем уже есть. И где-то рядом ощущается чувство, которым им обоим было так приятно на это время забыть – напряжение. Вязкое, липкое напряжение, с которым каждый шаг как в трясине. С которым на поверхности что-то колкое, режущее по сердцу и сдавливающее горло, когда и слова не произнести.
- Привет, - Джеймс начал с маленького шага вперед, как будто строил карточный домик, следя за дрожью рук и разрушительным дыханием при постановке карт – по аналогии он внимательным взглядом сопровождал ложившееся на лицо Стеллы тени. На ней складки черных тканей, в гибких пальцах зажат бокал, она как всегда ухожена. Но от кожи не испаряется тепло, не исходит намеков на то, что они сейчас бросятся друг другу в объятия, как и полагается после долгой разлуки. За глубиной радужки глаз таится что-то темное, предвещающее беду. Там мрак, там холод, там отчуждение. И что самое отвратительное, от чего надежда лезет в петлю, дабы не обременять ложным присутствием – в этом взгляде нейтральность. Приехал? – ну и приехал. А зачем ты здесь? Вдоль позвоночника от шеи к пояснице что-то ползет, что-то жуткое и скользкое. Джеймс удерживает судорогу, незаметно кусает себя за щеки, чтобы не припасть на одну ногу. – Я пытался дозвониться несколько дней, но ты не берешь трубку, - констатация очевидных фактов в качестве зачина: так проще, когда действительно не знаешь, какие косяки на тебя повесили. С такого разбега, возможно, будет менее затруднительно оценить масштабы трагедии. – Стелла, что происходит? – и смотрит на неё, гадает, что последует: возбужденный продолжительный шторм или единоразовый раскат грома. – Может… Впустишь меня и поговорим внутри? – ему определенно не нравилась обстановка. Порог – не лучшее место для разговора, в котором струны напряжения находятся на грани и вот-вот лопнут, хлестко задевая по пальцам гитариста. Здесь входная дверь, а входной дверью можно хлопнуть в лоб, отрезая любую настроенность беседовать и в принципе устанавливать что коммуникацию, что зрительный контакт. Конечно, если она прибегнет к старому  методу окончания докучавших бесед с сектантами, Джеймс ловко ввернет кроссовок между косяком и проемом, но пока разговор стелился небольшими заминками, капитан надеялся сохранить эмоциональную сухость в этой беседе. – Почему сбрасывала? – он гадает на собственной лжи, вопросительно выгибает брови. – Если это из-за работы, то я с этим ничего не могу поделать. Ты сама знаешь, как иногда наваливаются дела. Я был занят. Но вот я здесь, - и хочется сказать что-то вроде «хватит испепелять меня глазами, пошли пить кофе и обсуждать, чего у тебя накопилось за две недели», но он будто прирос к полу. Мог только молча ожидать её ответа, если она всё-таки снизойдет до того, чтобы общаться с ним вербально, на уровне слов и фраз, а не жестких взглядов. Такую осторожность люди проявляют, оказавшись в опасной близости от дикого зверя, когда одно неверное движение может стоить жизни. В их случае Джеймс боялся сделать то самое движение, потому что оно разорвет те нити, которыми они так стремительно, так легко и беззаботно прирастали друг к другу. Оказывается, разорвать их, ампутируя одну душу от другой, тоже ничего не стоит.

Отредактировано James Richter (2017-12-06 03:52:39)

+4

4

Теперь, спустя совсем немного времени к ней вернулся бумеранг ошибки, запущенный некогда ей самой в тишине ее дома на пороге между мотоциклом, исковерканным сценарием свидания и непреодолимым соблазном вновь почувствовать себя нужной. И столько лет неукоснительного соблюдения всех правил полетели к чертовой матери, когда она вдруг последовала душевным порывам. И к чему они её привели? Иногда люди должны на собственном опыте убедиться, что совершили ошибку. К сожалению, невозможно совершать ошибки других людей вместо них самих. Каждый должен все в полной мере ощутить на собственной шкуре. Ощутить, прожить и вымучить. Выстрадать. А эти последствия ошибок обязательно проявятся сколько бы времени не прошло, они обязательно нагрянут именно тогда, когда, казалось бы, уже и без того задыхаешься, нет, нагрянут и бумерангом прошлого разобьют лицо.
Это больно.
- Здравствуй.
Холодный мрамор умеет болеть и кровоточить, а еще проявляет способности к поддержанию разговора. Стелла не выдает своего неудовольствия, только постепенно на манер чувствительного приемника транслирует напряжение и мучительно медленно распространяет его от себя, натягивая отстраненную бесстрастность и без того врожденную, как тесную перчатку на руку. Сцена тянется с особым изощрением. И вроде бы ничего особенного. Она делает шаг в сторону, приоткрывая дверь пошире и впуская гостя внутрь на территорию поля брани, чтобы затем с глухим звуком закрыть дверь за ним от прочих досужих соседских взглядов.
Она слушает его лепет, но не вскипает быстро, скорее медленно разогревается, как старый чайник на открытом огне. Из таких в какой-то момент идет пар и кипение больше не возможно сдерживать. А пока, она силится обратить его вспять, остужая пламя внутри себя.
- Да, мне было некогда разговаривать, я была занята. - Сдержанно отвечает, выражая всю свою словесную скупость в аналогичной манере изъясняться. Его же формулировками. Поджимает тонкие губы, ведет головой в сторону. - Из-за работы, ты же знаешь, как наваливаются дела. – Это гладкое непроницаемое зеркало из слов, пусть послушает себя. Стелла пытается, силится, поворачивает голову, но смотрит искоса, а потом снова возвращает лицо, окостеневшее, побледневшее и неприятное – к его лицу, неподвижному, спокойному. Впивается двумя стекляшками голубой безмятежности в карие пуговицы Рихтера. Пролезает взглядом сквозь эту выразительную темную радужку и пытается разболтать, словно желток вилкой, черноту его зрачка. И, кажется, ей это удается. Ей иррационально хочется увидеть, как глаза Джеймса нальются тьмой, словно на это смотреть ей будет куда проще, чем на его невозмутимый невинный вид.
- Или нет. - Она крепко сдерживает в себе эмоции, но пальцы свободной руки в кулак все-таки собирает. Позже, через секунду, разжимает их снова. Силится сослаться визуально на банальную судорогу. - Как знать. - Женщина будто лупит молотком по наковальне, так неприятно, отрывисто и почти монотонно звучит ее голос. Равнодушным назвать его нельзя. Сейчас такая отстраненная въедливая вежливость казалась единственно респектабельной возможностью не раскручивать от порога скандал.
Она прошла в гостиную и остановилась у каминной полки. Быть может, ей хотелось бы превратиться в гадюку. В голодную змею, которая медленно подбирается к своей жертве. Извивается кольцами, заранее тренирует своё безупречное удушение, дрожит раздвоенным языком с несдерживаемым желанием съесть целиком. Являясь живым воплощением непоколебимости, Вайнберг благополучно тонет в собственном гневе, всплывающим на поверхность ядовитыми, радиоактивными отходами. Они зловонны, дурно выглядят на безупречной глади прозрачного родника, они грозятся отравить всю эту воду, прозрачную, холодную и свежую. Стелла дышит глубоко и медленно, силясь тем самым унять стук собственного сердца, подстегнутого беспокойным разумом. Но кожа под челюстью вздрагивает под каждым напряженным толчком сонной артерии. Кожа покрывается рябью мурашек, но это не те мурашки, что бывают от холода или приятного волнения. Это ядовитая сыпь негодования, это бьет ознобом раздражение, злость, на себя, на него, на всех. На эту проклятую ситуацию. И с каждым новым толчком вены, с каждой свежей волной дрожи где-то на спине между лопаток, Стелла понимает – ей не справиться, не отвоевать свое спокойствие у себя.
- Зачем ты пришел? Расставить все точки над "и"? - Уголок губ нервно дергается в рывке к злой усмешке. - Унизить меня своей ложью еще раз, глядя в глаза? - Вроде так всегда владела собой, что трудно было понять по выражению ее состояние, но по-женски чувствительная кожа выдала ее сейчас с головой, когда от собственной сердитости заалели скулы. Стелла медленно подошла к подоконнику и остановилась лицом к окну, вновь разрывая зрительный контакт с Джеймсом. Ей больше не хотелось видеть переливы темени его густых волос и дьявольскую красоту в глубоких, как необъятная бездна глазах, которые теперь больше вызывали отторжение, чем притягательность. И в этот момент ее память услужливо перебрасывает ее на несколько лет назад, заставляя смутными пятнами вспоминать ссоры мистера и миссис Вайнберг, когда она точно так же стояла, скрестив руки, охваченная холодной яростью на него с неподвижностью, сталью в голосе, со всем тем, что напрочь корежило ее естественное состояние духа. У нее проблемы в личной жизни. Николас с ней и нет. Осязаемый возлюбленный, и два входящих вызова за четыре дня. Стелла не может не замечать, как он постепенно уходит в себя, замыкается на своих мыслях и не хочет поделиться тревогами. В отношения так или иначе нужно инвестировать. В таких случаях люди что-то делают, пытаются идти навстречу друг другу, но они не делают ничего. У нее то встречи, то поездки, то работа с бумагами допоздна, у него - черт знает что на уме. Стелла смотрит на него, иногда глядит так задумчиво и пытливо через стол, когда они все-таки ужинают вместе, и понимает даже больше, чем нужно. Потом все оправдывается, ложь всплывает и топит все ее жизнь, заливаются в уши, нос и глазницы смачные истории о легких наркотиках, спущенных деньгах в казино и дешевых потаскухах. Он становился таким грубым и жестким к ней, в то время как сама с безжалостностью готова была отвечать тем же, меняя его прорывавшиеся эмоции на собственную пренебрежительную отчужденность. Его злой взгляд. Ее упрямо поджатые губы. Его широкие шаги по комнате. Ее прямая спина и вздернутый в вызове подбородок. Мужские сжатые кулаки с белеющими от напряжения пальцами, и женские ногти, впивающиеся в мягкие ладони, пока зубы закусывают нижнюю губу в попытке умолчать о следующей рвущейся наружу хлесткой фразе, но она все равно будет сказана. О, черт возьми, сколько было таких сцен. Глупых, болезненных, жестоких, о которых потом было вспоминать так стыдно и неловко, когда вспышка гнева оставляла после себя тошнотворное ощущение. Лишь ссоры перед тюремным заключением были иными. Какими-то блеклыми и уже будто обреченными казались они ей, как между теми, у кого и сил не было вцепиться каждый за свое. В настоящем, стоя к Джеймсу спиной, Стелла медленно прикрывает глаза и тяжело вздыхает. Она ненавидела эти флешбэки, но в нынешних обстоятельствах избавиться от них не было никакой возможности. Заслышав позади шаги, она обернулась в пол-оборота.
- Не подходи ко мне и не трогай меня.

+4

5

Разрешение пройти в дом Джеймс воспринял как хороший знак, но когда за спиной хлопнула дверь, пропуская в привычную глазу обитель, почему-то не полегчало. Дом, до того встречавший его нараспашку, где они в сплетении тел собирали углы, как будто враждебно выстроил вдоль стен штыки и грозил пустить их в ход в любой момент – сделай только шаг в сторону. Стальная выдержка Стеллы, читаемая во взгляде и осанке, её почти армейское спокойствие, сохраняющие натянутый диалог на низкой тональности, работали в режиме противоречащих законов химии: отсутствие эмоционального, накаленного до предела реагента всё равно провоцирует реакцию, вынуждая Джеймса путаться в собственном смятении. Внешне она будто обросла бесстрастностью, в ней ещё не было откровенного презрения, но Рихтер чувствовал, что в чем-то его вина за двухнедельное молчание в глазах хозяйки дома набрало на полтонны или тонну больше, и теперь где-то внутри неё, вероятно, закипали вперемешку претензии, непонимание, злость и ещё раз злость – по крайней мере, такой букет чувств всегда выбрасывался наружу у его бывшей жены, стоило только задеть какой-нибудь едва затянувшийся в отношениях нарыв.
Джеймс, сделав несколько шагов вперед, замер на конце стены, где висела картина Тёрнера, и повернулся к Стелле. В подсознании его сбивает, мучительно терзает за подкорку головного мозга её избегающий взгляд – как если бы всё, что он олицетворял эти дни, теперь вызывало у неё только что-то мучительное и неприязненное. И её ответ, эхом отдающий прахом ушедших в несуществование забытых обид, всплывает на поверхность загрубелостью, отражая в него собственные слова. Джеймс чуть сдвинул брови, словно беззвучно укорял её за этот отзвук издевательства и вопрошал, чем он заслужил этот подход. Но она не внемлет ему, она идет дальше, до болезненного конца, колючей проволокой сдавливая возле запутанного разума. «Как знать?» - мысленно переспрашивает себя, ощущая, как к голове приливает горячая кровь от услышанного: какого черта это значит? Но тихо произносит, избавляясь от встрявшего в горле кома и самых неприятных мыслей, которые он не подпускал ближе, чем они расположились сейчас за чертой разумного и возможного:
- Как прикажешь это понимать?
Джеймс провожает Стеллу требующим ответа взглядом до камина, упирается в её острые лопатки – каждый шаг её звучит как настырная секундная стрелка глубокой ночью – а затем в холодную муть синих глаз, которые старательно скользят мимо, отказываясь идти на контакт. Теперь смятения в нём еще больше, но где-то рядом еще набухает что-то отдаленно напоминающее злость – на то, что не говорит прямо, а действует в рамках стратегии, когда им по душе было задевать друг друга словами и разрывать кожу тонким скальпелем фраз, оставляя на поверхности легкую недосказанность. Раньше эту недосказанность можно было с легкостью расшифровать, ведь они оставляли очевидный простор на самостоятельное разрешение загадки, но сейчас эта недомолвка раздражала. Словно считав его чувства, Стелла задает звучащий громом вопрос – как молния рассекает небо, так её слова задевают за больное, поднимают секундную вспышку жара от пят до головы. Это предательская естественная реакция организма на раскрытие диверсии, сокрытое от невооруженного глаза, но доступное для чтения детекторам лжи – пульс учащается, температура повышается, у кого-то даже усиливается потоотделение, и ладони становятся сырыми. Последним Джеймс не страдал, но все остальное накрыло его на какое-то мгновение нещадным десятибалльным шквалом, заставляя забыть о своей предыдущей претензии и задаваться только одним вопросом: какую часть правды она знает?
- Унизить? О чем ты? – встречными вопросами он осторожно ступает на тонкий, хрустящий лед, как желающий избежать праведного наказания уголовник, шедший в отказку и не принимающий выдвинутое обвинение во лжи. Делает первый шаг вперед. – Стелла, я приехал, потому что соскучился, - Джеймс разводит руками, но его жест врезается в слепоту спины. Стелла не смотрит на него, а прячет глаза за летним пейзажем в окне, и единственное, что он замечает в этом, что чувствует – что она не хочет его видеть. С женой всегда было иначе, с женой было проще: она открыто бомбардировала его упреками, горячо и безжалостно сотрясала стены повышенными тонами и массированной жестикуляцией, от которой скучивается воздух. А Стелла будто избегает яростной конфронтации, предпочитая выцеживать небольшими порциями ядовитые, болезненно вкрадчивые до стиснутых зубов своей едкостью слова. – У меня были дела, я не мог выбраться. Чертовы две недели, когда не было возможности поговорить, но я со всем разобрался, и теперь стою здесь. Раньше нас работа не смущала, так скажи мне, почему вдруг мешает теперь? Стелла, - он зовёт её, с этим тоном требуя обернуться, взглянуть в глаза, попутно делает еще несколько шагов ближе. – Это уже несерьезно…
Он уже в двух шагах от неё, хочет коснуться плеча, чтобы успокоить ожесточенный циклон её враждебного настроя, но встречает исступленное отторжение. На голову сваливаются жестокие, резкие слова, разрывающие путы, которыми они добровольно себя стянули – с таким же треском рвется хлопковая ткань на лоскуты. Неприятно, чрезмерно мучительно этот звук грохочет в барабанных перепонках, извращенно выкручивает наизнанку самообладание. Стелла напоминает шипящую кошку, грозно выгнувшую спину со вздыбленной шерстью и теперь пожирающую потенциальную угрозу в виде Рихтеровской руки своими вертикальными зрачками – только попробуй приблизиться. Джеймс руку не опускает, но на миг замирает на месте. Злится на её реакцию, пускает по кругу в голове мысль о том, что именно известно Стелле об этих двух неделях одиночества. Несмотря на роковое предупреждение, он всё-таки делает движение вперед, сокращая дистанцию до полушага, нарушает запрет врываться в её пространство, но соблюдает второй, вытягивая согнутую в локте левую руку на уровне её поясницы – пока что не касается, чувствуя подушками пальцев только каленый воздух, но едва сдерживается, чтобы опустить ладонь на талию и развернуть её лицом к себе.
- Какого черта происходит, поясни мне. Какого черта случилось за это время?
И по библейским канонам первородным грешником продираясь через сады, срывает печать на оставшемся воспрещении, всё-таки дотягивается до неё пальцами вопреки любым возможным последствиям и легким давлением призывает развернуться. Потому что он так хочет. Потому что противится её словам и отказывается разрывать между ними связь.

Отредактировано James Richter (2017-12-06 17:44:41)

+5

6

Прошлое Стеллы Вайнберг всегда упрямо. Она могла сколько угодно надеяться на лучшее, готовиться к худшему, и ничего, кроме этого. Но из раза в раз, прошлое возвращалось и настойчиво напоминало то об одном, то о другом. И неважно, что это было – люди, события, слова. Иногда они тянули, прицепившимся к ноге якорем, оставляя возможность только дергаться как паралитику, в попытке освободится, вынырнуть на поверхность и глотнуть воздуха, но не тут то было. Каждый такой раз в ее взгляде горечь. Без нее тоже никуда. Она была тогда, несколько месяцев назад, когда сидя со сцепленными руками на груди, раскрывала под сенью казенного номера свою личную жизнь и другие незабываемые моменты, она была и сейчас, когда Джеймс запальчиво реагирует на любое ее слово и предпочитает задавать наивные вопросы, лгать снова и снова. Каждым словом. Одним видом.
- Может, потому что ты лжёшь? – Звучит отчетливо на его вопрос о том, почему вдруг теперь мешает работа. Кладет ладонь на прохладную поверхность подоконника и чуть опирается о нее, прежде чем развернуться даже в половину корпуса. Каждое ее движение наполнено тем внутренним напряжением, что сложно описать, но можно лишь почувствовать. В ней незримо взводится курок каждую чертову секунду, когда она словно в замедленной съемке поворачивает голову к нему. - Что, устал делать идиотку только из меня, решил сам прикинуться дурачком, чтобы веселее было скармливать мне ещё одну порцию лжи? - мягкая розовая губа, холеная даже когда надкушена до трещинки, кривится. Вдруг улыбнулась льдисто, звонко, зло. Вся светская сдержанность, все воспитание и умение считать до двадцати и обратно рядом с дурашливой невинностью Рихтера и вовсе расползались тонким, капризным штапелем. Теперь нужен был только спусковой крючок, чтоб слететь, выплеснуться на него неудержимой, искренней злостью, когда уже не до попытки сохранить лицо, пусть и понимала, что это куда разумнее. - Раз уж нашёл в себе смелость прийти, расскажешь, когда все началось? В Лос-Анджелесе? - С толикой язвительной вежливости, пока адреналин от агрессии втолкнулся рывком под дых, допуская сглотнуть не сразу внезапный ком в горле и продолжить. - Узнал моё больное место и там придумал как следует ударить по нему и отыграться за все? Представляю, как тебе понравилось заливать мне про доверие все это дерьмо, чтобы потом втоптать в него же. – А ведь все это время ее голос негромкий и не срывается вверх на ноты крика, она проговаривает все приглушенно и отчетливо, желая вонзить каждое слово ему в мозг. Ее штормит от этой напускной ядовитости к полноценным эмоциям, что просятся наружу. От злости подскочил пульс, и участилась дыхание, психологическое одурело прорывалось к физическому, напоминая о взаимосвязи всего в организме человека. Шальная артерия желала рвать кожу шеи в лоскуты; так отчаянно колотилось сердце, и она невольно прикрыла глаза – раз, два, три, - чтобы распахнуть их снова и обретя по новой свой безапелляционный тон, продолжила:
- Надеюсь, ты собой доволен.
Стелла проклинает его и себя, и весь этот гребанный мир. Она ненавидит себя за робкую попытку внимать его словам, его обещаниям и нежным взглядам, так и невысказанным важным словам. Не жила хорошо, нечего было и начинать. Вокруг нее менялись люди, но их суть оставалась неизменной. Мужчины Стеллы Вайнберг не приносили ей ничего кроме боли и гибели душевной. Ложь и предательство как едкая зараза. Как черное проклятие, источником которого она являлась сама, селила семена этой отравы в пойманных мужчинах, и когда та грязь прорастала в них, зацветала во всей красе у нее на глазах, сама же и обрушивала на них свой всеобъемлющий гнев. В истинности же кармической – кругом ее вина. Джеймс Рихтер - ее терновый венец на ледяном куске, что именуется сердцем. Сколько бы Стелла не надеялась тайком на эфемерный шанс милосердных чувств, хотя бы в память о былом, было так нестерпимо больно от его слов и поступков.
Так пусть же будет больно и ему.
Сумрак, зыбкий, бурлящий в противоборстве холодных и теплых вязких размышлений, толкает ее прочь из ее мраморного, бездушного окоченения. Он становится ей противен так, что даже для пощечины она не хочет его касаться. В характере Стеллы бить словами и уходить с поля боя. Но этот раз она находится за гранью ее мироощущения, а потому… Только ощутив его прикосновение, даже еще толком не осознавая своих действий, она качнувшись, сдвигается с места, отстраняется от него как от чумы.
- Я сказала, не трогай меня! - В неком до крайности отчаянном рефлексе Стелла резко дергает рукой, что все это время сжимала бокал красного сухого и направляет его снизу вверх, щедро выплескивая содержимое в его лицо. Вдруг есть ощущение, что чертово «Шато Марго» выплескивается невероятно медленно и под беззвучную классическую музыку. Это все игра воображения, но Стелла, только что обретя душевное равновесие Калигулы, вдруг ощущает удивительное удовлетворение от этого зрелища. Алкоголь насыщенно-алого цвета выплескивается на его голову, тут же в щедрых брызгах растекаясь по лицу, ушам и затылку, а еще часть заливается дальше куда-то за шиворот. И можно было бы оценить, как темные пятна расползаются по его рубашке, но содержимое бокала, из которого она дегустировала, заканчивается быстрее, чем она ожидала, однако ей пока вполне достаточно подобной компенсации. Она ставит пустой бокал на подоконник и стремительными шагами отходит обратно к каминной полке, не желая находиться вблизи с ним.
Стелла не понимает зачем он еще здесь, чего ждет от нее, и зачем она сама наблюдает за человеком, который внезапно вывел из себя ее и самого себя с легкостью властелина мира, который ему не принадлежал. Может хотела увидеть в его глазах ответ на вопрос – это правда? Неужели правда ты просто хотел поглумиться надо мной? Неужели это все был спектакль и фальшь, и ты уже нашел себе в баре подоступнее и посговорчивее, как вы обычно любите делать, когда все приедается? Но ей не нужно озвучивать вереницу всех этих вопросов, она не уверена, что в действительности хочет знать на них ответы. Зачем, когда можно отдышавшись и без того измучить себя потом кошмарными мыслями о собственной ущербности.
- Ты такое же лживое ничтожество, как и Ник. Ничего нового.
И бьет по понятию мужского достоинства. По гордости, чести, всему тому стержню, который обычно прививается с детских лет и культивируется в обществе как нечто важное и значимое для сильного пола. Потому что Стелла тоже хочет сделать ему больно. Чтобы проняло, продрало до нутра и тоже заболело.

+6

7

Отвертеться от брошенного в лицо справедливого обвинения во лжи не вышло, продолжать отпираться было глупо, но ему нечего сказать. Даже откровенную правду, которую он уберегал, как думал, во благо двоих. Не сводя взгляда со Стеллы, Джеймс слушал, как в ушах стучала кровь, как в одном потоке с ней смешались вместе и чувство стыда, что он лгал, и чувство смятения, что оболочка их отношений неожиданно проявила себя скудельной, а затем – и чувство возмущения. Последнее хлынуло с особым остервенением, ошпарило рьяным кипятком, подметая под собой все прочие эмоции. Память вежливо подбросила фрагменты канувших воспоминаний, нашептала на ухо несколько фраз, произнесенных в потертых стенах отеля, помогая протянуть логическую цепь рассуждения в молниеносном диалоге с собственной совестью:  «Чего больше всего боялась Стелла?» - «Быть повторно обманутой. Она говорила, что самый большой страх – это разбитое сердце.» - «Кто её обманывал?» - «Её муж.» - «Знает ли она, где ты был эти две недели?» «- Нет?..» - «Так о чем она думает, по-твоему?»
Правда – чудодейственное лекарство от облыжных обвинений. Когда ею делятся несвоевременно, она имеет свойство специфическим образом менять окраску с главного алиби на ключевую улику и работать в обратном направлении, против ответчика. Она как скоропортящийся продукт, где-то переждал – уже поздно пользовать, остается молча выбрасывать в мусорное ведро. Джеймс, убежденный в своих лучших мотивах и решивший, что вместо горечи истины им требуется приторный обман, упустил тот момент, когда еще можно было сознаться в своей невиновности. Но слова Стеллы глубоко задевают за живое, за давно затянувшиеся рубцы, оставшиеся после развода, за лучшие побуждения, провоцируют его на ответную реакцию.
Рихтер знал цену перебежкам и сторонним случкам, когда на безымянном пальце у тебя обручальное кольцо, знал слишком хорошо и горько, чтобы ещё раз в жизни, ввязавшись в серьезные отношения, снова повернуть голову налево. Это табу. Собственноручно выработанный запрет, который он по-монашески соблюдал, практически как аллегорический целибат в своеобразной форме. И Стелла, которой он никогда не раскрывал прямо причину развода, нещадно режет скальпелем по его вышколенной выдержке, по чести, разворачивает её края и впивается под корку его личных ограничений. Рубит словами и добирается до самой глубины, где он хранит неподдельное чувство симпатии к ней, привязанности и любви – в которой так и не сознался. Он не знает, на кого уже сердиться – на неё, за искореженную на свой лад правду, где всё, что он проявлял к ней, сводилось к низменному, непотребному и достойному звания главной сволочи желания сделать ей больно из корыстных убеждений; или же на себя – за то, что без повода позволил усомниться в себе. На каждое обвинение у него только сильнее сокращается расстояние между бровями и темнеют глаза – он тоже внешне холодеет, черствеет, пока под кожей просыпается вулкан.
- Ты не можешь говорить серьезно – ты не смеешь так говорить, - где-то в горле стоял плотный, непроходимый ком, слепленный из нанесенного чести оскорбления. Нет, даже не чести – а его чувствам к ней. Настоящим. От этого еще больнее, от этого еще ощутимее становится распаляющаяся в груди злость, за которой приходится собирать пальцы в кулаки. Вполне уместно было спросить, неужели в её понимании всё, что происходило между ними – гнусная ложь. Всего лишь уловка, трюк и злая шутка со стороны капитана, чтобы затем с каким-то зверским удовлетворением  взирать на неё сверху вниз и ухмыляться? И Джеймс, сцепив от негодования зубы, продолжил, – ты действительно думаешь, что я на это способен? Что для меня всё это – просто еще одна игра в том конфликте, шанс проучить тебя? Ты себя послушай – это даже звучит параноидально. Всё, что я говорил – правда. Всё, что между нами было – правда. Я ни разу не лгал. Ни разу! – он не заметил, как размеренный тон голоса неожиданно набрал в звучании, потолстел на несколько отметок громкости. – Ты сама-то этому веришь? Стелла, это бред…
Возмущение хлынуло наружу, сминая плотину самообладания. Джеймс сильнее сомкнул фаланги пальцев, напоминая о своем присутствии через слой темной ткани костюма, за что мгновенно поплатился. Когда неосмотрительно лезешь в мышеловку голыми пальцами, будь готов к тому, что их защемит. В его случае вместо щелчка сработавшего механизма и хруста сдавленных суставов раздался плеск вина – он даже не отпрянул, не успел сделать шаг назад, а только отвернул лицо, прикрывая глаза и с плотно сжатыми губами в напряженном молчании принимая на себя выброшенные из бокала эмоции. И чувствуя, как с ощутимым запахом благородного алкоголя её злость стекает с виска, неспешно ползет от затылка к шее и льет куда-то за шиворот, остается только спрашивать себя, насколько он заслужил это. И насколько сильно прямо сейчас Стелла ненавидела его, если в непривычной для ее хладнокровной натуры позволила себе этот секундный срыв. Когда Джеймс вновь открывает глаза под тяжелый выдох, Стелла исчезает из поля зрения, оставляет его сделать отрывистое движение рукой, чтобы стряхнуть угодившие на кожаные рукава капли и подтянуть к лицу пострадавшие футболку – что её, что задетую рубашку предстояло отправить в химчистку. А вот что уже не отстираешь, так это запечатленные в памяти слова.
«Молчание. Храни молчание,» – настоятельно просило чутье, предостерегая от любых неосторожных слов, на которые его подбивал просыпающийся гнев. Теперь он, стоя в окружении светлого интерьера гостиной, отдаленным эхом слышал супружескую брань с бывшей и принимал происходящее не иначе как за истерику – только вместо обвинений было вот это самое вино. Отерев следы женской ненависти цвета бордо с лица, он повернулся к ней. И даже миг-другой следовал рекомендациям внутреннего голоса – но до тех пор, пока не принял еще один удар по самолюбию и гордости. Мелочное сравнение с её, Стеллы, бывшим мужем. С человеком, о котором он знал по паре фраз в отеле Лос-Анджелеса и о котором даже из этих скудных обрывков у него сложилось неприятное впечатление. О покойниках либо никак, либо с достоинством, но Джеймс полагал, что усопший мистер Вайнберг выбивался из общей категории; всё, что он знал об этом человеке из собственных догадок – это то, что он не сторонился измен и праздности, будучи окольцованным, жил за пределами супружеских обязательств. «Ничтожество» - теперь Стелла так называет Рихтера. Грубо, нещадно, жестко. И тем самым подносит зажженную спичку к запалу, поджигая конфликт. Черты лица заметно стали суровыми, мрачными, побледневший от злости Джеймс обрастал гневом.
- Ты действительно полагаешь, - шаг ближе к Стелле, - что я эти две недели, - и ещё один, как отказ держать дистанцию и молча соглашаться с вынесенным приговором, он ещё поборется за правду, - шлялся, где попало, и трахался с кем-то направо и налево? – конец получается слишком громким, отскакивает от стен и дребезжанием отзывается в голове. Он вновь подходит вплотную, опирается ладонью о стену и наклоняется ближе к Стелле, встречая несправедливость её слов хмурым, разгневанным взглядом. – Не смей меня равнять с этим человеком. Не смей обвинять в том, чего я не делал. Я тебе не подзаборная потаскуха. Повторю, но только раз: я был занят одним делом, - удается вновь снизить голос. Он не шипит, но слова цедятся через зубы. Это почти рычание голодного зверя, зажавшего между лапами добычу. – И тебя оно не касается.

+5

8

В определенный момент гостиная погружается в тишину. Слышен только глухой стук настенных часов с маятником, сухое дыхание и звуки, доносящиеся с улицы: проезжающие мимо автомобили, прохожие, детские выкрики. Улица наполнена жизнью, вечер, все пришли с работы, делятся новостями, ужинают в кругу семьи и смотрят телепередачи. Время останавливается только в этом доме. Тяжелый округлый маятник часов, кажется Стелле, постепенно замирает. Он замедляет свой ход. Щелчок – удар реже попадается на слух, маховик времени останавливается. Джеймс говорит то, что говорит и этого уже не обернуть назад, не заставить проглотить собственные слова и совершенно точно уже нельзя передумать. Жгучая обида хватает за внутренности. Стелла не верит в то, что только что услышала. В тоже время эти слова все и каждое по отдельности еще пульсируют в ее сознании. Она не замечает за всем этим как тонкие полумесяцы ногтей впиваются в ладони, неосознанной копиркой жестов Джеймса. «Не делал? Ну да, ты же у нас непогрешимый святой с высокой моралью, как я могла забыть» - все в ней усмехается в ответ его словам.
- Да, полагаю. – Так твердо, как может говорить человек, абсолютно уверенный в своей правоте. - Я все это уже проходила, даже не интересно. – Она по невербальной привычке скрещивает руки на груди, все в том же подсознательном желании отгородиться от него любыми способами. - Не касается? Конечно. Кто я тебе, Джеймс? Скажи мне. Никто. Верно? Никто, чтобы ставить меня в известность. Или может ты сам считаешь меня потаскухой? Потаскухе можно лгать о работе, на которой ты не был, и не заботиться о том, что она думает и чувствует, так? – Язвит с ядом в каждом отчетливо брошенном ему в лицо слове, глядит в его черты, подернутые теперь злостью и не щадит ни его, ни себя. Это было бы так смешно, если бы не было так грустно. Стелла Вайнберг в борьбе за искренность и открытость, уму не постижимо. Стелла Вайнберг, обладательница атрофированной совести и профессионально не имеющая стыда сейчас ратовала за честность. Стелла Вайнберг, работающая в интересах криминальных структур и защищающая их интересы поперек закона, в чем она никогда не признается, прямо сейчас упрекала во лжи, не примеряя на себя свои же слова. Возможно, будь она не так напряжена, будь она в покое от собственных эмоций, она бы сама поиронизировала на этот счет. Но прямо сейчас она была как никогда далека от анализа своей загадочной женской души и все больше желала раскровить душу напротив – мужскую, живую, кипящую. Потому что прозябая во лжи и беззаконии, желала честности хотя бы в личной жизни, как в отдушине.
- Ты ведь знал, как это важно для меня. Знал и тебе было плевать на меня все это время. Ты просил меня довериться тебе. Помнишь? Трижды, - упрямство создалось раньше нее. Уже оно одно могло встать на пути приливной волны гнева. Вопрос в том, что долго оно само по себе не выстояло бы. Гневу и упрямству явно мало было женского человеческого тела. Они исторгались из нее в словах и взглядах, готовые разорвать в процессе дележки. - Засунь это доверие себе знаешь куда? - Светлые, пасмурно-голубые глаза смотрели холодно и дерзко, упрямый подбородок с достоинством топорщился над шеей, бросал густую тень на острые, воинственно выпирающие ключицы - все в ней, от пяток до уложенной макушки, стремилось к победе. Любой, над любым и любой ценой. И это безобразие продолжается. Джеймс жонглирует словами, настежь отворив дверь запретной темы. Стелла в ответ срывает все замки, и они оба мысленно припоминают каждый свое прошлое, облитые дрязгами и слезами дни, мучают словесно друг друга, заставляя хорошенько вспомнить те моменты, когда, напротив каждого из них были другие люди, а эмоции были те же. И эти картинки, подстегнутые словами, всплывают у него и у нее в головах так, словно вчера они видели все это своими глазами.
- Жалкое ничтожество, трус и эгоист, – в этом больше горечи разочарования, чем передоза злости и досады на него, в этом слышно бессилие что-либо сделать и невозможность сбежать, чтобы не видеть его. - Все, мне больше нечего тебе сказать. Спасибо за бесценную возможность узнать какой вы на самом деле, капитан Рихтер. - Тяжелый взгляд. Она замечает, как медленно он начинает подходить к ней. Отвратительно медленно, прямо и уверенно, надвигаясь как нечто неизбежное и роковое. Вид исподлобья недолог, Стелла чуть склоняет голову к правому плечу, продолжая наблюдать за тем, как он попирает ее наставления и угрожающе сокращает между ними расстояние. Его не останавливают ее слова, не пугают расплесканные по лицу алые влажные всполохи. Ей кажется, что она не знает этого человека, что милые слова и нежный шепот остался в ее памяти от кого-то другого. Это Джеймс Рихтер тех времен, когда они презирали друг друга и оба питались конфликтами. Его ладонь настырно упирается рядом с ней в стену, разрушая все тщательно забаррикадированное от него личное пространство, и она с отвращением слушает его хищное рычание.
Это уже не было похоже на обычный грозовой фронт раздражения. Волна поднималась со дна, с тех неведомых мрачных глубин, в которых огненными ранами таилась изнанка натуры. Случается такое, когда даже не понимаешь, как ей управлять, да и не очень стремишься к этому. Утлые лодочки надстроек сознания с аляповатыми надписями "Порядочность", "Рассудочность", "Вежливость" снесло первыми, а "Человечность" и вовсе перевернуло. Она тонула в ощущении безвозвратной потери, и в то же время не могла оценить всю изысканность вкуса свежего для себя оттенка этого чувства, видимо исследовательская жилка забилась песком не произнесенных вопросов и галькой непонимания.
- Я больше не верю тебе. – В противовес его громкому агрессивному тону, она говорит тихо и смотрит прямо в глаза, близко ощущает его рядом, хоть и пытается отстраниться, жаль уже некуда. Теперь не верится, что еще неделями назад на точно таком же расстоянии, она притянула бы его сама для поцелуя. Не верится. В этом неверии влачится медлительное время, выкипают и тлеют нервы. Маски содраны вместе с кожей. Каждое прикосновение к Джеймсу как к нерву. И это только начало. Скоро она себя и в самом деле будет ненавидеть. За эту сучью слабость, за то что не смогла тогда в баре отказаться от этой связи, дурно пахнущей серьезностью намерений. За то, что привязалась, за то что могла что-то испытать, страшно даже помыслить что. Так с хрустом окончательно ломается ее лед. Стелла вжимается в стену, прячет руку за спину, сцепляя пальцы на холодной тяжести рукоятки. Драпировка черной блузы сминается, пропускает тихо крадущуюся узкую хозяйскую руку. Перехватывает крепче, так же понизу возвращая обратно. S&W44 своим черным распахнутым глазом смотрел в брюшину Джеймса, разделяя собой между ними расстояние, вкрадываясь как третий собеседник в их споре. Дуло – дыра в стволе, глаз, из которого пуля вылетает со скоростью в два раза превосходящей скорость звука. Оно смотрит, тычется под мановением женской руки, стискивающей револьвер в исступленной безысходности.
Этот заряженный пистолет – это квинтессенция всех ее чувств. Любовь Стеллы Вайнберг - это дымящееся дуло и обожженная свинцом кожа, это щелчок, это вылетающая пуля, тот самый момент, тот самый свист, когда она летит к чьей-то жизни.
- Держи дистанцию, Рихтер. – Пауза, тоненькая и острая. - Я предупреждала.
Если бы он только знал чего ей это стоило. Если бы он только представлял, что должна пережить внутри себя женщина, чтобы схватиться за оружие. Не позволяла до него доверяться и не позволит уже больше никогда. Больно видеть его, больно слышать. Хотелось, чтоб выцвела вся их недолгая история, вылиняла, истрепалась и распалась на сухие гранулы праха вместе со всем этим миром. Сейчас. Здесь. Навсегда. Без возможности воссоздания. Без права на сотворение. Хаос предвечный и нетленный, он ядом растекся в женских жилах, он яростью смел кристальную упорядоченность разума, диким воем древнейшего инстинкта заставил вывернуть себя в одном единственном броске, чтобы сомкнулись руки на смертельном механизме...
- Проваливай. – Шепотом. Тихо-тихо. Но он, конечно же, услышит. - Пожалуйста.

Отредактировано Stella Weinberg (2017-12-08 09:18:52)

+5

9

- Да твою же мать, - Джеймс подавляет рвущийся из груди звериный вопль, оборачивая тот в приглушенное хриплое рычание, на секунду-две роняет голову на грудь и глядит в чистый пол. Стелла ему не верит, не хочет верить, отказывает в самом праве на презумпцию невиновности: он заранее осужден без следствия, и никакие слова, никакая правда уже не в состоянии что-то изменить.
Категоричной отстраненностью, находящей выражение в напряженной осанке, в холодных глазах, в ядовитых испарениях от провозглашаемого приговора, она отталкивает от себя жалкую истину, которую он пытается преподнести хотя бы в половинчатом виде – тянет за собой, как расчлененный вдоль линии таза труп, надеясь, что и это сгодится для доказательства. Его гордость в исступлении вопит, скребет изнутри, требуя справедливости. Где-то над ними пошла вдоль потолка сокрытая от глаз трещина, сдавленно скрипела миг-другой, а потом разошлась до червоточины. Из раскрывшейся бездны потоком хлынуло прошлое. Беспощадное, неумолимое, попирающее тот уют, который они нашли для себя. Оно подпитывало гнев, горечь, обиду, злость, ярость – всё то, что в совокупности выжигает человека изнутри, распаляя в мозгу извращенно приятный сердцу запах жженной порядочности. И когда они оба наполнились прежними чувствами, прежним отношением профессионального презрения друг к другу на грани открытой ненависти, в черную дыру засосало взаимопонимание. Она втягивала в себя крупицы найденного единодушия, которое рассыпалось на глазах в прах сквозь колкость обвинений. Всё это метафорично, всё это на уровне воображения, и только с виду гостиная кажется самой обычной комнатой, где разговаривают два человека.
Джеймс смотрит на Стеллу и угадывает прежний взгляд, если только не более насыщенный ненавистью, чем раньше – до того, как они попробовали жить нормально, без взаимных перепалок и прикрытых сарказмом оскорблений. Теперь оскорбления сыпались безо всякой прозрачности, откровенно. Короткой вспышкой ему хочется отговорить её от произносимых слов, где-то на дне подсознания просится пресловутое «я не то хотел сказать», но там же и рассыпается в тленную пыль, потому что песок в часах для подобных фраз уже давно отсыпался – они подобрались вплотную к точке невозврата. Условная критическая линия, переступив которую назад головы не повернешь. Там, за этой чертой, остается только сухая, одинокая боль, и прощение в попутчики она не берет. Никогда.
Сказанного не воротишь – Джеймс молчит, сохраняя искривленную гримасу негодования. У него темные, забитые неистовым гневом глаза, и когда они сужаются, обозначая неглубокие возрастные признаки на лице, в них громко бушует только одна фраза: «ты это серьезно?» А Стелла принимает на себя выскочившие в порыве гнева слова и крутит ими, вяжет перед ним в ответную цепочку, перекладывая на его плечи тяжелые звенья вскрывшейся обиды.
«Кто я тебе, Джеймс?» - она что-то продолжает яростно выговаривать, а у него в голове крутятся только эти четыре слова, взращивая две полярные мысли. Первая отчаянно ищет ответа на вопрос, в действительности ли она приняла его ухаживания за пустой звук – от услышанного желудок сводит, как у больных язвой, щемит в груди. Может, даже хуже: он уже не осознает физических ощущений, кроме тупого ноющего бедра. Вторая мысль попирает первую под каждым новым оскорблением из уст адвоката и кричит: действительно, а кто, капитан? А?
- Ты уже перегибаешь, - голова разбухает от сбитого потока мыслей, они толкаются там, просятся наружу. Джеймс качает головой, зажмурив глаза, сдавливает переносицу пальцами, чтобы восстановить сбитое дахние. Он выхватывает единственные слова, которые кажутся ему подходящими – в глазах Стеллы, конечно же, всё, что он теперь произносит, механически превращается в буквенный мусор. – Стелла, довольно. Хватит нести эту чушь, только послушай себя. Прекрасно знаешь, что небезразлична мне. Я тут как кретин распинаюсь без толку, но нет же. Нет же, чёрт возьми, ты уперлась, как дура!
Потом, как аналогия выплеснутому в лицо вину, случается порыв – ярость толчком выпихивается наружу, рвет сдерживающие прутья и торжествует. Джеймс, резко отвернувшись, в мимолетной секунде пытается задавить дрожь в пальцах, проводит рукой по лицу, но в следующий момент его ладонь резко выбрасывается в сторону – находит настольный светильник и отправляет куда-то в сторону. Попавший под раздачу торшер улетел в направлении кухни и с диким воплем разбился о кафельный пол; от удара плафон оторвался от ножки, как голова осужденного на плахе. Нисколько не полегчало и не помогло, но ему нужна была краткая разрядка, нужно было что-то, что можно было бы разбить.
- Не был я на работе, да, – громко чертыхнувшись самыми отборными словцами, Джеймс ыновь всей тенью надавил на Стеллу, выкрадывая сам воздух из-под носа столь близким присутствием в агрессивной позе, когда она зажата у него между руками. Ей некуда уходить – сзади только стена. Они очень близко, но парадокс играл по своим законам, и чем теснее Джеймс прижимал воздух вокруг Стеллы, тем сильнее они отдалялись. – И представляете, мисс Вайнберг, - он принимает её возвращение к истокам, - у людей иногда так бывает, что помимо работы случается что-нибудь ещё, - «я сделал, как было лучше для нас обоих,» - но оставляет эти мысли при себе. – Если я не мог тебе позвонить, на то была своя причина. Но я не изменял тебе. Слышишь? Не посмел бы.
Он не срывался на крик через сведенную челюсть, но звучал достаточно громко, чтобы со шкафа осыпалась пыль. Совсем не в тон тихому женскому шипению. И снова, снова будто вырисовывается контраст между ними. В простой миниатюре столкновения двух характеров они опять противопоставлены друг другу: лёд и пламя. Открытый гнев и спрятанная ненависть. Когда Джеймс оказывается еще ближе, уже на расстоянии дыхания между лицами, Стелла выделывает финт, которого он совершенно точно не ожидал. Потому что он и представить не мог, что для этой встречи она заготовит револьвер – не игрушечный, не дамскую замаскированную зажигалку, а самое настоящее оружие, у которого холодное дуло, сорок четвертый калибр и ощущаемое в гибких пальцах Стеллы превосходство. Сколько женщин у него было, сколько обид на него ни держали, а ни одна ещё угрожала ему дулом пистолета. Пощечины – были. Вино в лицо – тоже далеко не первый раз. От летящей посуды уклонялся, получал дверью в нос, даже нарывался на кулаки, но чтобы женская ярость была сосредоточена в гладком стволе, который заряжается под стрекочущий звук  барабана – такого не было. Все случается в первый раз.
Чувствуя, как в естественной реакции от первого прикосновения холодной стали по позвонкам скатывается холодная лавина, Джеймс замер. Как и застыло время, не слышно даже стрелки часов. Медленно, неторопливо он скосил взгляд на левый бок, где угрожающий селезёнке и прочим внутренностям «Смит и Вессон» продавливал под острым углом кожу. Джеймс прикрыл глаза, рот сам растянулся в паскудной ухмылке – из груди исходил едва сдерживаемый порыв зайтись истеричным хохотом. Зачем, зачем ему эта полицейская работа с ловлей преступников, зачем оставленные за решеткой с мыслей о мести враги, когда в его жизни близкие люди сами не прочь помахать дулом перед носом и всадить в него добрую порцию горячего свинца?
- Пристрелишь? Что, правда? – разгладив нахмуренное лицо, Джеймс вновь ухватился за её глаза, только теперь, несмотря на пистолет под боком, сомнительно скользящий вдоль кожаной куртки, казалось, что давил он еще сильнее – одним только пронзающим насквозь взглядом. «Ты меня настолько презираешь, да? Хорошо. Но мы оба знаем, что ты не выстрелишь. Не сможешь.» И дело даже не в чувствах – дело в банальном прагматизме. Сорок четвертый калибр с такого расстояния пустит на фарш его внутренности. Как только палец доведет до конца курок, горячая пуля выпотрошит ему всё нутро, выстрел поднимет на уши всю округу. Светлая гостиная окажется забрызганной кровавыми ошметками, в особенности пострадает белый коврик подле камина – никакая химчистка его уже не спасет – и окропленная стена. За одно нажатие Стелла обзаведется бездыханным телом полицейского в гостиной и тем самым подпишет себе пожизненный срок. И именно это – это, а не вовсе какая-то надежда на остатки чувств, селила в Джеймсе убеждение, что жизнь его находилась в относительной безопасности. И лучше бы ему оказаться правым в своей убежденности. – Пожалуйста, вперед, дерзай, - Джеймс легко оттолкнулся ладонями, отклоняясь назад с разведенными руками – ноги при этом не сдвинул, вёл только корпусом. Всем распахнутым видом словно приглашал Стеллу сделать контрольный выстрел, даже слегка подсобил, встречным движением принимая сопротивление пистолета. На деле же испытывал её. Дрожит ли рука? Есть ли в глазах туман сомнения? - «Трус, ничтожество и эгоист» – как ловко придумано. Последний сукин сын, который не удосужился поднять трубку, – он выдержал паузу, чтобы она еще раз попробовала эти слова. В затылке неожиданно пролетает глупая, несуразная мысль, что левый бок ему еще никто не простреливал – ну вот, как раз осталось «просквозить» для полной коллекции и симметрии. Джеймс вывернул одну ладонь, рисуя в воздухе жест обращения, – а ты? – и  коротко кивнул, предлагая перебросить внимание со своей ненавистной персоны на зеркало. – А ты, Стелла? Как насчёт тебя? То, что отказываешься слушать, зато с радостью принимаешь свои предположения на веру – это, по-твоему, что? Что говоришь мне, будто все было ложью – это что? Не эгоизм? Не трусость? Должно быть, чертовски здорово считать себя правой во всём.
В воздухе некоторое время клокочет зловещая тишина. Потревоженное бедро неожиданно вновь начинает тянуть, напоминая, что лучше бы обойтись без случайных выстрелов. Джеймс глубоко вздыхает, приостанавливая яростный потомок эмоций где-то у самого горла.
- Убери ствол, хватит глупостей.

+5

10

Она часто дышала, вздымаясь грудью, трепеща жилками на укутанной черным шелком шее. Все быстрее и быстрее, а когда стало совсем невыносимо - запрокинула лицо, подставляя его словам, хриплому голосу, горло, ртутью беззвучно выдыхая в высокий потолок: "Остановись, Джеймс Дэниел Рихтер. Не трогай меня. Не смей ко мне прикасаться, слышишь!" Сквозь ткань и кожу, сквозь эти его озлобленность и ее неприятие пустой изворотливости, проступали ожоги. Расцветали вспышками по всему контуру нервной сети. Там, в номере, в баре, на пороге своего дома она настроилась на него, вобрала его в себя, почти сроднилась, почти влюбилась и сейчас он ей вульгарно за это созвучие платил. А она почти не успевала справиться с собой, разорвать, обрубить, заставить себя поверить, что повреждения критические и надо закрыться от всего, отстраниться, немедленно. Сейчас, пока что-то не произошло, пока она не разломилась пополам. Если она разломится, то где-то, конечно же, произойдет землетрясение, сдвинутся плиты, выплеснется лава, зачадят вулканы, а поднявшаяся волна смоет какую-нибудь деревушку, потопит чьи-то корабли. И будут жертвы, жертвы, жертвы… Все ее прошлое - пунктирная линия предательств против жизни настоящей. Под его взглядом она каменела, прорастала в стену гостиной рудными нешлифованными жилами.
- Ты вернулся не потому что соскучился, ты пришел оправдаться, потому что тебе есть за что оправдываться. Поверь мне, я знаю, как выглядит вина. Не пытайся выкрутиться, Джеймс, и не подменяй понятия. - Стелла стояла к нему до интимного близко. Так, когда ничего не стоило сейчас же поцеловать его или ударить коленом в пах. Но вместо всего этого, Вайнберг с апломбом продолжала отвечать ему, цепко выхватывая прямой контакт глаз. - Ты сам не доверяешь мне. Ну же, признайся в этом. Не учитываешь меня в своей жизни, не думаешь обо мне и моих чувствах. Для тебя это не имеет значения. Твоя бывшая жена не рассказывала тебе, что в отношениях принято думать друг о друге? Что так поступают люди, которые друг другу… как ты сказал, небезразличны? – В какой-то момент ее голос чуть дрожит, доказывая, что она все же не железная, и где-то там быстро бьется взволнованное сердце. Она замолкает на долю секунды, чтобы окрепнуть связками и прежде чем залепить ему в лицо новую фразу и чтоб побольнее. - Знаешь, тебя ничему не научила твоя бывшая семейная жизнь, а меня моя научила чересчур многому. – Она замирает, вздрагивает плечами, с ног до головы напряженная, когда Рихтер внезапно размахивается и с грохотом исступленно швыряет дизайнерскую настольную лампу. Та с лязгом отлетает в сторону, ударяется, захлопывается и откатывается капризно по полу. Стелле кажется, что с этим грохотом сейчас обрушивается что-то внутри нее. Стелле кажется, что она явственно слышит рядом, как выплеснув часть раскалённого гнева, Джеймс медленно остывает, пока снова не переполнится до краёв.
- Почему я должна тебе верить? - выдохнула ртутно, горько, как окалину со вскипевшего в крови металла, вдохнула чадно, терпко-сигаретно, сложила губы презрительно. - Назови хоть одну причину. Я не лгала тебе. Я не пыталась скрыться. Но я знаю, чем заканчиваются эти сказки, даже если речь не про измену. В них нет ничего хорошего, если у тебя кишка тонка вовремя в них признаться.
Она все еще сопротивлялась. Била ладонью по поверхности жизни, разгоняя круги, вздымая брызги, заставляя толщу бытия колыхаться и мелкой волной озорно трепать берега. Она все еще воевала: с собой, с ним, с самим навязываемым ей порядком дел. Она все еще боролась, задавленная вещаемым на всех частотах отрицанием, но уже все тише и тише, оставляя барахтанье где-то внутри, на откуп перетруженным нервам. Она не еще не сдалась. Держала руку с пистолетом на уровне живота, теперь от нервов ноющего, тянущего, будто женщина и впрямь не меньше минуты назад совершила аборт им, вот этим вот плотным, крупным, угрюмым телом, с устоявшимися взглядами на жизнь, с загнанной в самую глубокую из оркестровых ям доверчивостью, с лживостью и агрессией. Скинула с себя, из себя, исторгла как чужеродный объект, отягощающий ее эфирную, эфемерную совесть долгами, вот только пуповину обрубить сил у нее пока не доставало, потому и вцеплялась как в свою поддержку в револьвер. Морозя изнанки век синим холодным льдом, она следила как тянется сизая скользкая эта нить их недолгой связи то к окну, то к низкому приземистому столу, как шуршит она ковролином, цепляется, путается в углах и ножках, вычерчивает зигзаги, как нежно пульсирует натяжением истончаясь, почти звенит отголосками былого здесь смеха и нежности, резонируя в затылке, до вязкой кислой слюны.
Стелла подалась всем корпусом, сделала вперед шаг, передавила жилу щиколотками: лучше иметь «Смит и Вессон», чем развитое воображение. Лучше иметь под боком удобное одиночество, чем жить с растерзанной душой.
- Замолчи. У нас был шанс, но ты все испортил. Очень глупо, - сорвалось с ее злого языка, сорвалось боевой шрапнелью, звонко цокало ему в лицо, поспешно округлялось обезличенным и выскобленным. Она стала надвигаться на него. Шаг, еще один, и еще. От камина, мимо столика, рядом с креслом, к выходу. Не отводила пушку, давила ей в податливое мужское тело, двигала оружием и собой, заставляя его отступать, танцевать шаги назад наощупь по ее гостиной. - Знаешь, я больше не хочу. С меня хватит. Это слишком…  больно.
Если ты утонул, то не имеет значения сколько на это было причин: одна или тысяча. Сможешь после этого выбраться и сделать парус из шкуры столкнувшего тебя с трапа - честь и хвала, но пока соленая горечь рвет легкие - наслаждайся глубиной. Если ты, озверев, потерял лицо, то жалкий лепет про несвойственное поведение и обычную выдержку не интересен никому из присутствующих. Свершившиеся факты безжалостны к тонкостям душевной организации. Навыки правильного общения с людьми нарабатываются годами, а теряются в один миг. И в этот беспощадный миг главное помнить, что люди существа хрупкие, ранимые и при этом деликатные. А главное, смертные. Помнить и не перепутать, а то, чего доброго, и до геноцида доведут расстроенные чувства. "Если женщина не права, извинись перед ней" - напутственно заметил бы знаменитый хитрый южно-китайский философ, неустанно формулируя основной залог выживания в своей философии, - "Хочешь достучаться до разума женщины, излечи ее эмоциональность". Но зло и весело ворочается холодное дуло у ливера потомка чистокровного немца.
- Не провоцируй меня. – Угроза ли, просьба ли, мольба ли, она и сама не знает, но оторваться от этих черных глаз напротив невозможно, как невозможно не давить его заряженным пистолетом в ответ на его попытку взять ее «на слабо». - Уходи. – В который раз настаивает Вайнберг, обнаруживая под своей расколотой ледяной собранностью обычную женщину, которой больно и противно. Она вновь шагает навстречу, сдвигая его своей решительностью к дверному косяку из гостиной в прихожую, пока он не впечатается в него широкой своей спиной, более не претендующей для Стеллы на звание «как за каменной». Она заходила все дальше и дальше, без возможности к отступлению, но с шансом попробовать пометаться в чужой паутине чувств и дальше, и после ошеломлено взирать на свое безумство. Его внимательный, исчерна-насмешливый взгляд испытывал женщину на прочность совместно с его издевательскими ухмылками. А ей только и оставалось, что кипеть жгучей лавой внутри себя, через силу заставляя себя выслушивать его живописные провокации. Ее лед, в который она так привычно и старательно пряталась, продолжил давать трещины в этот момент. Они проползали, вспарывая ее самообладание медленно, но верно, рано или поздно грозясь любым спонтанным импульсом. Если бы кто-нибудь только знал, как в этот момент сводило палец на курке. Если бы кто-нибудь только знал, как рвались из нее запечатанные внутри эмоции.
Она быстро успевает отвести пистолет правее, выпрямляя руку в локте, когда раздается первый выстрел. Хлопок и звон в ушах. Под отдачей крепко сжимает руку. Пуля мгновенно и безжалостно дробит в куски то, что осталось от изувеченного торшера на полу. Паркет усеян осколками и распотрошенными частями изысканной фурнитуры. Повсюду крупные и мелкие стекла причудливых форм, словно в художественном порыве овеянные приглушенно-бежевыми удлиненными лепестками натянутой ткани, безжизненными частями деревянной подставки и крошевом лампочки. Элемент декора ее гостиной распотрошен в мельчайшие куски. Тематическая художественная картина ее жизни. Стелла замечает, что пуля застряла в подставке и думает, что не удивилась бы, если бы один из осколков сейчас со всей дури впился бы ей в ногу. Она еще не опустила пистолет. Она еще не сдала свои рубежи.

Отредактировано Stella Weinberg (2017-12-09 10:36:42)

+4

11

Чем дольше длилась эта сцена, тем больше деталей минувшего прошлого в ней проявлялось, как на выцветшей пленке: конфликт, столкновение, противостояние. Слово за словом они проступали все явственнее, обретая четкие контуры и отсвечивая чем-то болезненным. За каждой фразой ощущается  размашистый удар под дых, спирающий воздух – там, за стонущим каркасом ребер, пульсируют каждое на свой лад сердца, еще какие-то дюжину будней назад стучавшие в едином ритме. Но они слишком заняты обоюдной неприязнью и выкачиванием ожесточенной злобы, чтобы притереться друг к другу в былом порыве. Оберегаемое чувство зависимости друг от друга чахнет на глазах, разбивается на глухое, тонущее в спертом воздухе эхо. От растерзанного настоящего уже было никуда не деться, понимание оказывается погребенным под непроходимым слоем недоверия, и сверху на него нещадно давит пресс из обидных, задевающих по вновь развороченным ранам слов. Джеймс смотрел в глаза напротив каждый раз со слабой надеждой, что прорвется через дебри скептицизма, что убежденная в своей искривленной правде женщина прислушается к его голосу, как и прежде. Но её взгляд не отвечал ему ни единым намеком на что-то теплое – там муть недоверчивости, там отчуждение, там гнев оскорбленной женщины. В надежде смысла столько же, сколько в уверенности охотника соваться в берлогу медведя с палкой наперевес. Всё зашло слишком далеко, и выскочивший из-за пазухи пистолет – как знамение того, что это конец.
- Зато у тебя доверия было выше крыши, да? – он плотно сжал зубы – до той степени, что свело челюсть. Джеймс отказывался принимать весь удар на себя, пытался расширить сузившуюся картину до обоюдной вовлеченности в это болото обвинений и упреков. – Всего две недели, что меня не было – а ты уже шьешь мне измены и кобелиную натуру. Говоришь о доверии, но тебе самой так легко клеймить на свое усмотрение. Я тебя не обманывал, мне сознаваться перед тобой не в чем, и оправдываться я не собираюсь. Но, безусловно, ты лучше меня знаешь, почему я здесь, – слова бросались резко, отрывисто, нарываясь на роковое нажатие спускового крючка и удушливую композицию из запаха пороха, человеческой крови и смешанных чувств от случившегося. Джеймс чуть скривил рот, когда пистолет особенно не любезно подполз под ребро. Он не горел желанием искушать судьбу, когда преисполненная чувством глубоко нанесенного оскорбления женщина стискивала свои тонкие пальцы на рукояти револьвера, а его дуло постоянно напоминало о себе настойчивым давлением на брюшину. Но он оказался в плену собственного характера, и сбежать уже не мог. Эмоции, одна яростнее другой, бушевали внутри неспокойным океаном. Когда его начинало знобить от переполненности, они выбрасывались волной на берег, но только затем, чтобы отступить назад для короткой передышки и пенисто вновь вгрызаться в разбухающий конфликт. – Прекращай стелить мои слова на свое усмотрение. В этом вся проблема, Стелла – ты даже не хочешь слушать. Знаешь, у людей принято обсуждать проблемы, прежде чем сжигать мосты, но ты придумываешь себе хрен знаешь что, убеждаешь себя, что все пошло по понятному только тебе сценарию и тычешь мне в бок револьвером, потому что сама не знаешь, чего хочешь.
Он вовремя одернул себя, чтобы не сделать шаг вперед. Пистолет. Пистолет! Пистолет – у неё пистолет, идиот, не искушай! – стенографировал мозг, вынуждая перерубить на корню зарождающиеся нервные импульсы к движению вперед. Насколько позволял накал, бетонирующий мышцы, Джеймс глубоко вздохнул, возводя глаза к потолку с тем же лицом, с коим всякий проклинает самый дерьмовый на свете день, и устанавливая хваткий взгляд обратно на искрящихся от негодования голубых минералах. Без разницы, как сильно он не верил в кровавый исход конфликта: опаснее разъяренной женщины может быть только разъяренная женщина с оружием в руках, и совершать необдуманные движения, растирая открытые на её сдержанности мозоли, умно почти так же, как совать палку в глаз спящему льву. Все, чего он хотел – достучаться до Стеллы, убедить ее снова внимать низкому голосу, а уже потом думать над тем, что они успели наговорить за этот недолгий, но пресыщенный событиями промежуток времени. Но под ногами не было твердой опоры, все его доводы рассыпались. Он будто балансировал на тонком канате, где столкнуть в пропасть труда не составит, и все аргументы на руках рассыпались в прах. От этого и понимание, от которого все равно хочется откреститься – что бы он ни сказал, его слова натолкнутся на глухой барьер неприятия.
- А вот здесь осторожнее, - голос мгновенно понизился до скрипучей хрипоты. Джеймс нахмурился, пропуская через каждую мышцу изнуряющее напряжение – упоминание семьи и бывшей жены всегда оказывает примерно тот же эффект, что и природный катаклизм, свалившийся на неподготовленный к стихийным бедствиям городок. Это неистовый ураган, в котором крутятся обрывки воспоминаний и эмоций: там счастливая Ариана бросается ему на шею, когда он возвращается домой с дежурства в пять утра, и там же она обессилено колотит ему кулаками в грудь и обвиняет в том, что кроме своей работы ему в жизни ничего не надо. Там обрамленная в горечь картина, когда она узнает о его левых подвигах. Там патогенный процесс развода, за которым рисуется беспробудная пропасть из случайных знакомств и алкоголя. Там любовь и смятение, там гамма чувств, которую он обсуждать не намерен. По инерции от задетого самолюбия он слегка наклонился вперед, но вынужденно замер по приказанию угрожающего дула, оставляя зазор между лицами чуть больше, чем в локоть. – Почему ты должна мне верить? Да потому что я говорю правду, черт возьми!
Продолжить он не смог – язык сам окостенел, когда Стелла сделала шаг вперед, вынуждая Джеймса послушно отклониться корпусом назад и двинуться спиной навстречу к выходу. Опасность револьвера была сосредоточена у него под боком, и истязать его жажду плоти было глупо. Потому – недолгое выверенное молчание под шаг-второй и третий, когда глаза неотрывно питают встречный ненавистный взгляд.
- Опусти оружие, - это какая-то старая привычка полицейского находить слова призыва к благоразумия там, где мелькают потенциальные гильзы. У него вертелось на языке еще что-то – про то, что такими вещами не балуются – но чаша весов определила, что невысказанность вслух этих слов куда более насыщена рациональностью. – Стелла, - склонил голову, показывая, мол: довольно, это уже даже не смешно.
Рихтер слепо шаркал подошвой по полированной поверхности пола, задел ногой за столик, пронзивший эту мизансцену тихим стрекотом, и в какой-то момент уткнулся в дверной косяк лопатками, а затем и затылком приподнятой головы. Стелла максимально, насколько того хотела, вжала его в угол, и ему оставалось разве что слиться с дверью. Натянутые на грани разрыва секунды он ощущал неприветливое отверстие пистолета под ребром, а потом оно резко откатилось в сторону, наполняя светлые стены дома звуком выстрела. Громкий хлопок, которых Джеймс за свою карьеру услышал предостаточно, дергает за сердце. Оно будто совершает сальто и зависает в воздухе в какой-то момент, как штангист на перекладине, делающий верхнюю стойку. В нос бьет едкий, угадываемый запах выпущенной на волю свинцовой злости, и просачивается в мозг. Если внешне Рихтер откликнулся достаточно блекло, в естественной реакции моргнув глазами и сморщив лицо, то внутри он успел заново пережить целую жизнь. Отзвуки выстрела раскатываются эхом вдоль нашедшего стену позвоночника, отдают пульсирующей тревогой в барабанных перепонках и застревают в горле, у кадыка. Представлять потенциал сорок четвертого калибра на собственном теле совсем не хотелось, и Джеймс мысленно был признателен за то, что расплата настигла разбитый светильник и он сам не успел отхватить второе огнестрельное за один месяц. Другая же его сторона беззвучно кричала в приступе возмущения и негодования: а если бы не отвела руку?
Капитан сопровождает периферийным зрением незаметные движения кисти и хождение пальцев вдоль рукоятки, как вновь чуть сгибается острый локоть. Внешне в его глазах теперь стоит только один вопрос: «ну как, полегчало?», а в голове назойливо бьется намерение забрать оружие, пока эта игра в русскую рулетку не привела к реальным жертвам. Скольких усилий ей потребовалось на то, чтобы сменить мишень? А если этих усилий окажется недостаточно в следующий раз? Сомнения режут по прежней убежденности, и теперь начинается тернистый путь к тому, чтобы лишить Стеллу стального козыря в руках, и начинается он с тихих слов:
- Может, я не прав. Но поступал так, как правильно было для нас обоих, - упрямая, упертая убежденность в лучших побуждениях. Джеймс оценивает расстояние между ними, но его все еще недостаточно для момента внезапности, когда успех в дерзком налете мог бы переползти от сомнительной отметки в девяносто девять целых и девять сотых процентов в сторону полновесной сотни. В таких делах непозволителен никакой люфт, даже в самых ничтожных показателях. – Я не хочу уходить, слышишь? Потому что все, что у нас было, для меня важно, и я не хочу это терять. Убери оружие. Поговори со мной, Стелла, просто выслушай, - Джеймс держит сфокусированным внимание пистолет, следит за указательным пальцем – ждет, когда тот вновь окажется снаружи спусковой скобы и ляжет на ствол. – Я не прошу о невозможном.

+3

12

Хаосотворец и беспринципная разрушительница стояли не шелохнувшись, и было в их совместной позе, во взглядах что-то такое, что хоть сейчас рисуй с натуры. Отчего люди так слабы? Отчего ищут к чему прислониться им? Отчего пускают в душу всякую дрянь? Стелла в который раз замечала у этого представителя безалаберного пола полное отсутствие инстинкта самосохранения. Нет, ложь, не отсутствие, а крайне замедленную реакцию на угрозу – Джеймс Рихтер будет целовать чудовище, свято уверенный в безопасности этого действия, пока монстр не схватит его. А ведь она собственноручно спасала его. Гнала прочь от себя, а значит навстречу спасению. Навстречу жизни легкой и свободной, с теми, кто не хлебал по жизни горечи, кто легок на подъем и нежен, кто даже осатанев от жизни своей не хватается за оружие. Она спасала его от самой себя, а он, упрямый, не понимал этого.
- Осторожнее? - переспросила голосом чуть грубыми связками с циничной насмешкой. - Помнится, ты говорил, что уже не винишь себя за развод. Соскучился по бывшей жене, Джеймс? – Бессовестно стегала его крапивой по разбереженной душе. - Кажется, я не подхожу на замену твоей бывшей семье, с ними ты, наверное, ничего не скрывал. - Между их репликами проходили минуты, где-то рождались религии и погибали утопии, где-то микро-миры разрастались до размеров вселенных, из нуклеиновых кислот впервые собирались цепочки простейших живых организмов, а за окном кто-то проживал свои жизни. Между их репликами клубилось холодное, пороховое, почти военное молчание как под блиндажами в ожидании нового разрывного снаряда, змеилась потерто черно-белая лента немого старого кино. - Кто дал тебе право единолично решать, что будет правильным для нас обоих? Но теперь уже нет никаких «нас». Есть только ты и твоя больная фантазия.
Гробовая тишина в очередной раз повисает в комнате и слышно, как за стенами дома настойчиво сигналит такси, пытаясь пробраться через перекресток как можно скорее. Кто-то из детей визжит на соседнем порожке, лает соседская собака, в неплотно закрытых оконных рамах свистит сквозняк. Идеаллистическая картинка, где в одном из домов стреляет рассерженная женщина. Мир вокруг нисколько не изменился с того самого момента, как Вайнберг дала себе слабину и волю сорваться на прямые опасные угрозы. Зато ее внутренний мир сломался его хлесткими словами об абсолютной своей самостоятельности, о нежелании доверять самой. В трещины ее самообладания забиваются его слова о надуманности проблем. И пусть Стелла не комментирует их, они разъедают ее. Стелла не та, кто будет жаловаться на подобное. Кто будет считать это оскорбительным. Просто смолчит. Вот как сейчас. И крепче перехватит рукоятку пистолета.
А ведь прогоняя его прочь, она искренне не собиралась поводить все до такого, надеялась где-то здесь найти точку их разговору. Выжать стоп-кран и дать обоим отдышаться по разным углам, унять самих себя пока не стало слишком поздно. Понимала, что надо бы, во благо, так же осознавала как свое нежелание опускаться до уровня стервозной хабалки, которое и озвучивала, но на деле все ее желания, нежелания и слова летели под горочку к чертовой матери под силой неудержимых эмоций Рихтера. Казалось бы, единственный способ вырваться из капкана чужих эмоций – броситься прочь на улицу, ведь уже находила себе в том точку для ссоры, просто бросив «с меня довольно». Иногда спасаться бегством не так уж постыдно, особенно если думать, что рубишь этим непрекращающийся поток унижений, упреков и оскорблений. Но это явно не тот случай, Стелла у себя дома, ей некуда бежать, а Джеймс, что за непроходимый упрямец, все еще маячил перед ней, и Вайнберг заходила все дальше и дальше, без возможности к отступлению.
Когда звон в ушах от первого выстрела утихает, и плечи плавно опускаются вниз, «Смит и Вессон» поднимаются обратно выше. Точно так же, без предупреждения, трепещут что-то понявшие ресницы, и револьвер скользит дулом вдоль ребер сквозь футболку Джеймса. Она протягивает к нему вторую руку и осторожно пальцами дотрагивается до его губ. Она так противилась его прикосновениям, так не желала его чувствовать рядом, боясь, что это подарит ей безволие, а теперь сама рискует, пробуя на ощупь его разгоряченную кожу и губы, что целовали ее в этой самой гостиной, где теперь открыты боевые действия. К чему скрывать, в глубине души любила опасные ветхие переходы над пропастями, где неловкая интонация – отмашка к спуску лавины. Главное, быть подкованным в правилах каждого такого бойцовского клуба, будь это сражение в зале суда или войнушка чувств. Везде нужна изящная провокация или достаточно захотеть. Правду ли говорят, что секс и драки - вещи сродни? Неправду. Неправду, нет. Но есть в них нечто одинаково гипнотическое и здоровое с точки зрения инстинкта.
- Хорошо. – Свободная от оружия ладонь скатилась на пружинный подплечник пижонской куртки. Адвокат подступила ближе, вступая в зону доверительного шепота, который щекочет небритую скулу Джеймса теплом. Вот так, почти интимно она была не непорядочно, а беспорядочно требовательна. Само по себе это согревало грудную клетку, когда не было соединено с опасностью для здоровья. - Я выслушаю тебя. Расскажи мне, чем ты занимался все это время и почему лгал мне про работу. – Она отстраняется от него, будто сделав на словах последний вдох его запаха, будто по-настоящему прощается с ним. - И сделай это так, чтобы я тебе поверила.«А потом уходи». Стелла поднимает выпрямленную руку выше, почти на уровень глаз, обнимает пальцем курок, держит его под прицелом и отходит назад, увеличивает расстояние между ними ровно на шесть шагов. Шесть. Помнит ли он, как считал ровно столько же, прежде чем догнать и поцеловать ее?
«Не надо меня уговаривать. Я все равно не уступлю. Если бы ты знал меня лучше, еще лучше, чем знаешь, ты бы понял и принял: нет смысла спорить. Когда впереди маячит моя истина, так близко, что только руку протяни, дерни за хвост, и она начнет преданно лизать тебе пальцы, ты не переубедишь меня, не заставишь отступиться.
Просто остаться в памяти друг друга. В сердцах. Остаться беззаветным прошлым. Парадоксом разума и феноменом чувств. Фантомной болью. И прости меня, мой упрямый, прости, если ты уже пожалел, что однажды узнал меня».

Отредактировано Stella Weinberg (2017-12-10 16:17:04)

+2

13

Звук выстрела всё ещё грохотал в ушах, напоминая, что в барабане остались не стреляные патроны, сдерживаемые исключительно силой воли Стеллы. Её палец всё ещё держится на курке, остальные плотно обхватывают холодную рукоять. Есть одна простая мудрость: если ружье выстрелило один раз, никто не может давать гарантии, что не последует второго. Однако почему-то риск угоститься металлом не ставился приоритетным в голове Джеймса, гораздо больше его заботили слова, которыми они швырялись друг другу в лицо, вздымая волны гнева то с одного берега, то с другого. Рихтер заметно мрачнел на глазах, когда Стелла безжалостно трогала его за те самые струны, от которых яростью сводит мышц. Семья. Это тема, на которую он условно накладывал вето – там осталось слишком много личного, чтобы распространяться о ней, как о погоде, и чтобы без труда сохранять жалкое самообладание и не искажаться в гримасах. Последнее давалось с особенным трудом, о чем говорили сведенные дуги темных бровей, плотно зажатая между побледневшими от злости губами линия рта и проступившие следы напряженных лицевых мышц. Ему есть, что сказать, но он предпочитает отмолчаться и прыгнуть с головой в котел собственной желчи – но не чтобы сохранить остатки порядочности в их пародии на разговор, но чтобы отстраниться от болезненной темы. На мгновение он разорвал натянутую между ними цепь, опустив взгляд в пол и прикрыв глаза. Там, на идеальных стыках половиц ему мерещится, что под каждое слово Стелла метко выпускает на свободу гильзы – всего лишь игра ощущений, но вместо пулевых шрамов на память остаются шрамы абстрактные. Почему они опять возвращаются к тому, от чего с такой легкостью убежали в беззаботном июле? Что есть эта очередная безумная пляска? Есть ли в ней лимиты, хоть какие-нибудь пределы дозволенного?
Они ходят по тонкому льду, и тот уже изрядно потрескался, облупился, а темные воды под его ненадежным слоем грозят утащить на дно – туда, откуда нет возврата. Именно поэтому – чтобы сохранить между ними хоть какое-то подобие надежды – Джеймс предпочитал, чтобы злость съедала изнутри, вместо того, чтобы рычать и огрызаться в ответ. Был и второй момент: стратегия. Что мог знаменовать второй выстрел? Конец для Джеймса, конец для Стеллы – если пуля вонзится в плоть, будет слишком поздно думать о случившихся последствиях. Значит, пистолет подлежит ликвидации. Стелла находилась в идеальной близости от него, чтобы уклониться в сторону и попытаться её обезоружить, но мешала стена за спиной – вжавшись в неё, он потерял простор для действий, в такой тесноте не развернуться. Рисковать же впустую, надеясь на то, что кости выпадут шестерками, было слишком опрометчиво: он должен был думать за двоих и брать ответственность за двоих, потому и молчал, подбирая лучший момент. Медленно менялись задачи в голове, перерабатывались приоритеты, и на первое место выходили два незамысловатых действия: заговорить зубы – отвлечь внимание – и отобрать револьвер. Может, он только сильнее ее рассердит, доводя уже до пикового состоянии фурии, хотя куда тут заходить дальше, нежели она всерьез угрожала ему сквозным отверстием в районе поджелудочной; но иного пути не было...
Когда Стелла в полузабытом от сумбурности текущей картины жесте дотронулась фалангами до его губ, Джеймс замер, преисполненный всего одной мыслью: вот теперь он ничего не понимает. Она щекочет ему ребро дулом смертоносного оружия, бросает в лицо жестокие слова, не лишенные горькой правды, а он неожиданно начинает думать о том, как ждал хоть какого-то прикосновения. Когда она резко объявила ему новые запреты, исключая близость, он забылся о внутреннем голоде по ее теплу – и это было простительно, учитывая вынырнувший из-за пояса пистолет. Сейчас, даже ощущая опасность ее гнева, он не смог подавить это чувство, когда всю его сущность тянет отозваться – протяни руку, прикоснись. Но нельзя. Она не пускает. Она держит на расстоянии, вычерчивая в воздухе новые правила, что можно, а что нельзя. Ей дозволено его искушать, дразнить и трогать, ему – нет. Ему можно только косить на неё взгляд сверху вниз, сопровождать движение руки по плечу и тешиться безмолвием, пока в кожу проникает её дыхание.
Он делает глубокий вдох, чтобы нацепить маску внешнего спокойствия, когда Стелла отдаляется от него ровно на шесть шагов. Это трудно, это непросто, когда под кожаной курткой спина обливается потом от напряжения, но ему удается, потому что иначе – провал. Шесть шагов – это немногим больше четырех метров. Для постороннего наблюдателя цифра ничтожно малая, для полицейского, намеренного изъять оружейный трофей – это слишком много. Джеймс, не выдавая истинных намерений сократить расстояние хотя бы до трёх шагов, оттолкнулся спиной от стены, показывая всем видом, что это вопрос комфорта – не очень удобно беседовать, когда лопатками скребешь по дверному косяку. Минус шаг.
- Когда я поехал на встречу с другом в баре, там случился форс-мажор, - проглотив встрявшие в горле слова, Джеймс начал издалека, намеренно растягивая свою исповедь. Застывшее в воздухе время для него двигалось вновь, ему нужно было усыпить бдительность Стеллы словами, пока он за натуральными в своей природе жестами чертит в воздухе руками полукруги – как и любой оратор, подыскивающий помощь у невербальных знаков. Вот только весь спрос Джеймса на такие манипуляции тела сводились к корыстной задаче незаметно подобраться ближе к взведенной женщине. – Пожалуйста, без подробностей, я не могу… Это сложно. Просто поверь на слово, не спрашивай и слушай, - он включил все свое природное обаяние, чтобы не оказаться перебитым на полуслове – взвел в беззвучной просьбе брови, испрашивая разрешения, потушил яростный огонек в глазах. Сантиметр за сантиметром по чистому полу он обрастал внешними признаками кающегося грешника, который готов излить свою вину перед падре. Внутри него же сидел совершенно другой человек – его тело, как взведенная пружина, и сам он готов на решительные действия в  критический момент. – У меня возникла деликатная проблема – я должен был ее решить. Сам. Почему? Потому что не хотел тебя беспокоить, потому что не хотел тебя впутывать, не хотел, чтобы ты волновалась. Потому что так правильно, - за разведенными в сторону руками, за скачущими по предметам интерьера глазами он крадет для себя еще один шаг. – Я думал, что так будет лучше. Но да, я облажался, и мне очень жаль, что всё обернулось… Вот так, - он застывает, сохраняя новую дистанцию, и теперь двигается по горизонтальной линии, как тигр вдоль клетки – так, в качестве перестраховки, чтобы не похерить весь план на самой его прелюдии. – Можешь упрекать меня в чем угодно, можешь считать ничтожеством или полагать, что я ни разу не подумал о тебе – но я думал. Слишком много, иначе бы принял другое решение. Моя ошибка в том, что я совершенно не рассчитывал на такой исход. Полагался на ложь, считал, ты поймешь, если я прикроюсь работой. И это работало – до поры, - теперь два с половиной шага – или чуть больше. Угрожающе близко, чтобы его намерения раскрыли, а значит – самое время действовать. Джеймс незаметно сжал-разжал пальцы, разгоняя кровь, вновь опустил взгляд в пол и поднял обратно. Короткий вздох. – Мне жаль, Стелла, - в том числе и того, что она вынуждает его делать дальше.
В эту же секунду, когда в воздухе еще звучит второй слог латинского имени, грешник срывает с себя робу и являет свое истинное лицо. Это опытный полицейский, это бывший военный, это решительный человек, исключающий возможность риска. И дальше все завертелось, как на страницах учебников. Подворачивая плечо, Джеймс ныряет ей под руку, уходя с линии огня и одновременно заряжая туловище для следующего действия – в те же доли секунды правая нога скользит по полу вперед и врезается в женское бедро, выбивая опору. Далее – совокупность зазубренных опытом техник. Одновременно с этим напористым движением он вновь вытягивается, уже рядом с ней, когда правая кисть плотно обхватывает руку немного выше запястья и подворачивает, оттягивает в сторону и назад, под яростным давлением вынуждая разжать пальцы на рукояти излюбленного револьвера. Синхронно левая рука обвивается вокруг тонкой шеи в армейском захвате и рывком тянет на себя – как если бы она тонула, а он вытягивал её со дна – а затем роняет копчиком на пол и давит коленом. Легкое, невероятно эфирное туловище Стеллы податливо прогибается, и, вероятно, в плече у неё вопит дикая пульсирующая боль от неестественной выгнутости руки. Джеймсу остаётся только выхватить пистолет из онемевших пальцев и отступить на три шага назад, по привычке взвести руки вверх и принять боевую стойку.
В висках стучит кровь, подогретая адреналином, но он совершенно не колеблется – после двух секунд короткой отдышки, Джеймс все с тем же железным лицом резко дергает кистью в сторону – отягчающий руку «Смит и Вессон» послушно выталкивает наружу барабан, пустующий ровно на один патрон. На глазах у Стеллы Джеймс свирепо вытряхивает оставшиеся заряды, и те звонко падают на пол, подскакивают и разбегаются по полу – кто под комод, кто поближе к ногам хозяйки дома. Когда ритуал потрошения заканчивается, Рихтер на всякий случай прокручивает барабан еще раз, затем вставляет на место под звучный щелчок и осматривается по сторонам. Всё еще под дробь напряжения он подходит к шкафу и небрежно закидывает револьвер на его пыльную макушку – на тот случай, если Стелла вздумает опять угрожать ему, ей придется сначала сбегать на кухню за стулом. И только в тот самый момент, когда пистолет отзывается сердитым бряцанием по деревянной крышке, Джеймс раздраженно бьет основанием ладони по дверце шкафа. И наконец выдыхает – проводит двумя руками по разгоряченному лицу, затем по взмокшей шее, и вдавливается спиной в стену, чувствуя, как под слоем куртки футболка прилипает к коже.  «Чёрт бы тебя побрал, Стелла! Черт бы тебя побрал, что вынудила… Чтобы хоть еще раз…» Оставалось надеяться, что у неё под чулками не припрятана «бабочка». Что, впрочем, было крайне сомнительно – сколько раз Джеймс не стягивал эти чулки, никакого холодного оружия под юбкой у Стеллы так и не находил.
Наверное, в такие моменты люди чаще всего закуривают сигарету, сжимая фильтр дрожащими пальцами. Джеймс не чувствовал этого желания; он вообще ничего не чувствовал, кроме какого-то опустошения. Пару секунд он так и стоял, не замечая вокруг ни стен, ни мебели, ни летних звуков с улицы, а затем пришел в себя. Осторожно приблизился к Стелле, уже махая рукой на любые её возражения: когда он вырвал у неё клыки, теперь она могла разве что щипать. Сочувствующим взглядом он изучал её руку на расстоянии, очень надеясь на то, что не перестарался и вместо вывиха оставил ей разве что пару грубых синяков. Хотел подойти к ней вплотную, опуститься рядом на корточки и спрятать в руках. Хотел сказать ей одним объятием, что всё это – дурное прошлое, что они оставят этот эпизод позади, но не был уверен, что не сделает только хуже. Что-то случилось в коридоре между гостиной и кухней, что-то, отчего ему подсознательно воспрещается сделать шаг ближе.
- Я ничего этого не хотел.

Отредактировано James Richter (2017-12-12 12:49:00)

+2

14

«Как странно», - подумала Стелла, слушая его речь и боковым зрением цепляя развешенные вдоль дороги апельсиновые фонари. – «Чем ярче раскрашивать огнями ночь, тем она темнее. И беспощаднее. Будто город сам предупреждает о своей ядовитости: не подходи, не прикасайся – отравишься».
Сегодня городские вечера она невзлюбила особенно.
Все случилось слишком быстро для нее. Она все еще была в иллюзии своего контроля над ситуацией, когда все резко изменилось. Все ее мироздание в этот момент - это панический пульсирующий страх и ненависть, отчаянное стремление высвободится, лишь бы только не чувствовать рядом с собой эту нестерпимо болезненную хватку.
...коленом, бедром, боком и ребрами, разогнанное центробежной силой, тело Стеллы влипло во всю геометрию движений Рихтера, сразу изламываясь рядом с ними как шарнирная куколка...
...скорость и инерция заноса его скоординированных отточенных многолетней практикой действий возобладали над ней, бросили и перекинули, распяли в неестественности заломанной руки. На мгновение еще растерянная Стелла попробовала было хоть как-то сопротивляться, но от жгучей боли в плече, зажмурилась, обмякая жертвенной безвольностью под хваткой за горло...
А после рывок, и комната вращается так быстро, так тяжело падает на пол ее тело под издевательский шелест тканей и скрип черного дерева гнутых ножек, сбивчивое дыхание в ошарашенном сопротивлении, бешенство пульса.
...обняв саму себя руками, баюкая ноющее предплечье, поджав колени, втянув голову в плечи, и максимально расслабив все, что возможно было расслабить, прижатая к полу, терзаемая перегрузками удара и внутренними демонами, распластанная на полу своей же гостиной, среди дорогой, но лаконичной мебели и портьерам в тон ковролину, сидела не мина в фарватере – колючая и взрывоопасная, - а обезоруженная женщина с самыми синими глазами...
Расфокусированный, от возраста близорукий взгляд Вайнберг упирается лишь в пол по левую сторону ботинок стоящего в сторонке Джеймса. Находит разбросанные, бежево-белого цветов осколки лампы. Она водит, лениво, словно мокрой тряпкой по загрязненному стеклу, своим блуждающим взглядом по этим двухцветным частичкам. Какой абсурд. «Какой абсурд», - это ей так думается, пока на мгновение в голове всплывает мысль о том, что Рихтер обезоружил ее как преступника. Она не уверена, что конкретно испытывает из-за пережитой – с грубой натяжкой названой так – драки. Она ожидает – она хотела бы – ощутить в себе триумфальный подъем, победоносную ухмылку, облегчение от полученной так себе правды, от выпущенной ярости и «излитой» души, но откровение это не делает ее хоть самую малость счастливой. Она устала, ей больно, она, в общем-то, доигралась и получила именно того, чего добивалась с самой первой минуты их сегодняшней встречи. Она не испытывает никакой радости по этому поводу, зато чувствует, как кратко скручивает желудок – от нервов. Вряд ли она чем-то отравилась, если только это не их с Рихтером отношения. Странное ощущение абсолютной мысленной опустошенности, какой-то эмоциональной потерянности.
Она не выдержит встречи их глаз. Стелла закрывает свои самые синие глаза и прячет лицо в ладонях. Она чувствует только тепло и темноту своих рук и не видит, как Джеймс прячет от нее пистолет, как от маленького нашкодившего ребенка, не видит, как исступленно он лупит ее мебель, хотя слышит и догадывается. Вместо этого она чувствует, как бешено пульсирует каждая частичка собственного тела – даже не обязательно было прикасаться к заветной точке, чтобы отмерить частоту ее сошедшего с ума пульса. Чувствует, как расцветут в скором времени фиолетовые синяки на месте его хватки. Напоминанием останется в жизни Стеллы на ближайшие несколько дней – каждый раз, просыпаясь и двигаясь к зеркалу, она будет смотреть на себя и видеть следы, оставленные Джеймсом на ее теле. Вспоминать, какой след оставила она сама – словами по его душе и сердцу. Она постарается на день вырвать себе выходной и запереться дома, отвлекая себя чтением материалами дела или правовых справочников. Потом. Тогда, когда все закончится. Прекратится. Не сейчас. Быть может.
Она уже не думает: я хочу отомстить и причинить тебе боль. Но думает: я хочу, чтобы ты посмотрел на меня, посмотрел, во что обрушил меня, нас, и понял, кто я есть на самом деле.
Мышцы продолжают ныть, оставляя впечатление, что за ночь вся душевная боль перекочевала в телесную. Стелла не двигается и говорит ничего, словно в параличе, и дышит вязким, словно сгущенное молоко, напряжением между ними. Глотает что-то тяжелое, подступающее к горлу и почему-то глазам, и думает, что заплакать сейчас было бы гораздо проще, ведь, кажется, так обычно поступают женщины, когда им невыносимо плохо. От своей беспомощности, например, или от жалости к себе, или от банального, ставшего чужим одиночества. Можно было бы, конечно, конечно можно, но не получается даже это. Может она разучилась? Может у нее атрофировались слезные железы? До горечи забавно, что понимание, осознание происходящего никак не сваливаются в полной мере; Стелле кажется, что все это происходит будто и не с ней, будто и не с Джеймсом, будто с героиней немножко дурацкого фильма или книги. Легкость, ясность, опустошенность. Может быть, сейчас она проснется и обнаружит, что ничего этого не было. Ни-че-го.
- Не знаю, что хуже, - она истратила все свои силы на этот эмоциональный всплеск, порыв, нет, настоящий взрыв и слова даются тяжело. - Понимать, какую ошибку совершила я, - она говорит, имея в виду ее попытку довериться ему и попробовать завязать отношения, а не угроза оружием; но не уточняет, даже не думает о том, как двусмысленно это может прозвучать. Вновь игры в подтексты и сокрытые метафоры между строк, и Стелла устала настолько, что ей плевать – будет ли она понята правильно. Она говорит в пустоту перед собой, говорит в воздух, говорит в осколки, в разбросанные кругом пули, говорит собственным покрасневшим от жара пальцам. - Или понимать, как все это время я ошибалась в тебе, - вдох-выдох. - А в любом случае – ошибалась я, - выплеском скопленных за долгое время эмоций приходит угнетающее чувство опустошения. Все чувства вовне, а внутри, знаете, ничего не осталось – нечему занять их место. - Прошу тебя, Джеймс, пожалуйста, уходи обратно к своим делам и не попадайся мне на глаза. Так будет лучше для нас.

+2

15

С того момента, как он переступил сегодня порог её дома, все события протекали в каком-то огненном смерче – был накал эмоций, было бушующее пламя выплеснутых чувств и циничных слов, за которыми рвется душевная прослойка. Был летающий светильник, была гремящая дверца шкафа, был пистолет – теперь они хаотично разбросаны по опрятному интерьеру дома, как смольные пятна, и остаются доказательствами жаркого конфликта, пусть и скоротечного. В этом вся причуда свойств времени: на то, чтобы построить, требуются недели, месяцы, года; на то, чтобы разрушить – дни, часы, минуты. Приятные воспоминания беспорядочно разбросаны по полу, как те самые осколки лампы, и сбирать их никто не возьмется. Не сейчас уж точно, когда эта битва вытянула все жизненные силы и оставила задыхаться от нехватки воздуха среди оседающего пепла на поле брани. Под подошвой Джеймса что-то хрустнуло, превращаясь в бренное крошево, когда он передвинул ногу вперед – тяжелый шаг навстречу к Стелле оказался слишком тяжелым, словно вместо ноги у него был  металлический протез, и получился медленным, осторожным движением.  Как осмотрительная поступь к дикому зверю внутри клетки.
Джеймс застыл от неё на расстоянии полушага, смотрел вниз с высоты своего роста и не мог избавиться от какого-то щемящего чувства под ребрами от одного её вида. Им было хорошо это время, они вместе двигались к чему-то теплому, к тому, в чем приятно увязнуть на пару с откликающимся взаимностью сердцем. А потом все пошло по одному месту, зашаталось под рассыпающимся на бесплотные частицы фундаментом и, в конце концов, ухнуло в разверзнувшуюся пропасть. Туда, где обитало их прошлое, кровавое, жестокое и ненасытное до ужимок, встречной неприязни и бессмысленных споров. Почему всё должно было завершиться так? Это очередное издевательство со стороны неподвластной ничьим рукам фортуны, ехидный урок или что-то третье? «Ошибка», - теперь это слово, тихо вытолканное Стеллой из середины груди, вгрызалось в мозг Джеймсу. Оно пыталось задавить россыпь любезных сердцу воспоминаний о совместных вечерах, об интимной близости, о простых разговорах на бытовые темы, но Рихтер сопротивлялся, как любой утопающий пытается сопротивляться неизбежной смерти среди безлюдного океана.
Последние серьезные отношения в его личной жизни имели какое-то свойство заходить в тупик – в большинстве случаев там не было истерик, не было грубых и жестоких слов, и уж точно не мелькал револьвер, грозящий разорвать печенку, селезенку или любые другие потроха. В какой-то момент он приходил к осознанию, что двигаться дальше некуда, что на две души в одной комнате места слишком мало – к тому же осознанию приходили и женщины, заканчивая очередной период стабильности цивильным разговор о том, что «порознь будет лучше». Что касалось отношений со Стеллой, то они даже на шаг не подошли к этому финалу, когда в конце забега нет мочи подталкивать друг друга вперед. И даже после произошедшей бури Джеймс точно не сомневался в одном: это было что угодно, но только не ошибка. Ему оставалось стоять рядом и слушать, отзываясь одним только молчаливым дыханием, и упорно твердить одним взглядом отказ принимать её слова. Но Стелла не смотрела на него. Она находила глазами что угодно вокруг себя, но напрочь игнорировала его самого, обросшего чувством вины и сожаления – что не уберег их от глупого случая, от собственной уверенности, от риска. Джеймс глубоко вздохнул, опустил голову вниз, в пол, где распределились мелкие осадки конфликтной бури. Думать уже было не о чем – внутри стало пусто, в голове прекратилась борьба мыслей за поиск правды и виноватых. У него закончились слова, как и закончились устные аргументы, что-то перетянуло леской горло. Где-то там, на улице, привычным чередом шла жизнь, совершенно отстраненная от вакуума вспыхнувших в доме эмоций. Там люди доживают очередной вечер в привычном ходе дел, совершенно не задумываясь и даже не чувствуя того, что рядом с ними случилось нечто фатальное.
Джеймс медленно перебрался с открывшейся тонкой щиколотки вверх по узким брючинам строгого костюма к потрепанной блузке, к задетому болью плечу Стеллы, к аристократическому профилю, прикрытому за завесой спутанных волос. Смотреть было трудно, но он смотрел, четко осознавая, что сам приложил руку к этой драматичной, безобразной в своих мрачных эмоциях картине. Он не рассчитывал на прощальный ответный взгляд, но все-таки надеялся еще раз встретиться глазами – тщетно. Медленно, размеренно он повернулся на сто восемьдесят градусов, оказавшись лицом напротив двери, и в те же шесть шагов окончательно отстранился от Стеллы, в снисходительном молчании позволяя ей наконец обернуться в одиночество и пропитаться им. В его груди из-под ребер все еще настырно пульсировала злость, но ломать тишину раскатистым грохотом двери он не хотел – и прикрыл её за собой, как в самый обычный день.
Слепую ярость он предпочел выпустить позже, когда оказался на одной из длинных улиц – там было тихо, пустынно, и он разогнал мотоцикл до попирания скоростного лимита. По инерции объезжал редкие кочки и бугры на асфальте, повинуясь мышечной памяти, что вела его через трущобы города обратно в родной район. Дорога протекала в каком-то бессознательном состоянии, когда все мелькает вокруг неприметным фоном. Не ощущался ни встречный ветер, не задерживались в памяти оставленные позади улочки – Джеймс машинально, на одном инстинктивном уровне держался за руль и вел мотоцикл в направлении дома.
Дома был скотч – сомнительнее лекарство от проблем и гиблых отношений. Скотч, холостяцкий диван и заблудшее одиночество. Ничего из того, о чем он тосковал.

+3


Вы здесь » SACRAMENTO » Доигранные эпизоды » Блицкриг