Jack
[fuckingirishbastard]
Aaron
[лс]
Lola
[399-264-515]
Oliver
[592-643-649]
Mary
[лс]
Kenny
[eddy_man_utd]
Mavis
[617-338-767]
Rex
[лс]
внешностивакансиихочу к вамfaqправилавктелеграмбаннеры
погода в сакраменто:
11°C
С момента откровенного разговора в уютном домике в Малибу, через распахнутые окна которого доносился приглушенный шелест волн с песчаного пляжа, многое...Читать дальше
RPG TOPForum-top.ru
Вверх Вниз

SACRAMENTO

Информация о пользователе

Привет, Гость! Войдите или зарегистрируйтесь.


Вы здесь » SACRAMENTO » Назад в будущее » i promise you that


i promise you that

Сообщений 21 страница 26 из 26

21

Прохладная твёрдость дверной ручки сменяется жёсткостью ладони Лазаря - немного более тёплой. Взгляд вычленяет его силуэт с фона коридора как будто даже нехотя, словно не желая фокусироваться, оставляя каким-то призрачным слепым пятном, которое не способен ни проигнорировать, ни увидеть. Может, виной тому белые лампы, создающие по-операционному яркое освещение, призванное помогать поддерживать в коридоре стерильность, может - то, как свет этот преломляется, отражаясь от поверхности подчёркнуто-белого смотрового халата и седины Лукича, или собственная усталость на фоне бессонной ночи, оказывающее своё влияние на зрение и само по себе; возможно, и из-за всего из трёх компонентов понемножку. С секунду Монтанелли ещё молчит, старается напрячь своё утомлённое зрение, но затем с силой смаргивает, опуская голову и проводя по векам большим и указательным пальцами. Прилагать такие усилия и ни к чему. Лазаря он узнаёт и так. И доверяет ему достаточно, чтобы знать о тревоге в его глазах, без необходимости разглядывать её досконально. Но ещё не выветрившиеся запахи геля для бритья и одеколона сообщают о том, что Лазарь, вероятно, всё равно, даже с отпечатком тревоги на лице, выглядит сейчас лучше, чем он. Впрочем, всё нормально. Так и должно быть, когда один часовой сменяет другого.
- Она спит. - так же тихо, будто боясь потревожить этот крепкий сон, отзывается он в ответ; оглядываясь коротко на дверь - придерживая её, чтобы, притворившись, она не захлопнулась полностью, издав язычком своего замка звук более жёсткий и громкий. В этом коридоре, полном одинаковых дверей, не хочется шуметь. Они здесь одни - но это может измениться в любую секунду. Совсем необязательно из-за них - даже лучше бы, если уж и произойти этому, то нарушен покой постоперационного оказался бы не из-за них косвенно или прямо, - просто здесь, в этом месте, идёт сплетение не одной поломанной судьбы. Поломанные, зачастую, резким движением. - Спрашивала про Вас. - не попавшего в этот же самый клубок случайно или едва ли не случайно. Лазарю повезло; хотя Монтанелли мог бы назначить ставку, что он об этом сейчас скорее жалеет, нежели этому радуется. Что само по себе хорошая причина не сообщать очевидного вслух... не давать лишней питательной пищи ощущению вины. Чувству вообще сомнительному и не очень нужному сейчас. - Он ведь поймёт, что делать, если увидит на ком-нибудь свастику, тройное "К", или что-нибудь в этом духе? - переспрашивает Гвидо, но это тоже так, на всякий случай - если уж всё сводить к голой стратегии, то не помешает и момент проговаривания вслух, для усвоения и запоминания это довольно полезно. Что в этом мире, где они живут, где практически всё сказанное вслух может стать опасным - даже ещё важней... наладив и освоив системы прослушек, спецслужбы нанесли удар не просто по их способности говорить, но и по их памяти, и сам образ мышления заставили поменяться. Но больницам Монтанелли в этом плане может доверять, тем более этой, тем более - сейчас, когда провести бы здесь что-то попросту никто не успел бы, особенно незамеченным. Но Гвидо всё же сокращает расстояние между собой и Лазарем, склоняясь к его уху, чтобы звуковая волна не разносилась слишком далеко: - Если залезете рукой под кровать - нащупаете там мой Глок. - если Раду всё-таки кого-то упустит, если кому-то удастся пронести в больницу пистолет или что-нибудь ещё, оставшись незамеченным охраной; если случится что-либо ещё, в результате чего Стелла окажется в опасности - он сослужит хорошую службу, преломив критический миг. Жизнь может длиться сто лет, но когда доходит до главных решений - зависит всё от секунд...
- Это не первая моя бессонная ночь. - отзывается Монтанелли. Далеко не первая. Их было столько, что сейчас даже не хочется зевать - зевоту скорее способна вызвать скука, если всё-таки попытаться начать их пересчитывать. Потому мозг их не старается вспомнить сейчас: потому что отсекает всё лишнее, он и способен в моменты утомления работать, как часы. Даже дёсны под недавно вставленными зубными протезами сейчас ноют не так сильно, скорее это напоминает просто слишком сильное, навязчивое, ощущение присутствия, нежели как таковую боль. - Немного кофе не повредило бы. - хотя это не говорит о том, что он собирается озадачивать Лазаря этой проблемой, конечно; кофейный аппарат есть внизу - а хороший напиток дома. Гвидо может попробовать оба, первый - чтобы просто помог доехать до дома, второй - чтобы начал возвращать миру его привычные краски. И он уже собирался было и начать исполнять задуманное, пропустив Лазаря в палату, когда тот заставил его обратить на себя внимание ещё одним сообщением. Заставив ненадолго забыть и о кофе, и о доме, снова.
- Не уверен, что это было обязательным. Думаю, я и так знаю, кто заказчик. - каких-то особенных доказательств Монтанелли и не требуется; он не судья, не следователь, и ему незачем доказывать, что он умеет складывать два и два. А потому в том, чтобы не удовлетворять просьбу Лазаря прямо сейчас, смысла он не видел. - Чарли Спейси. Вдохновитель Белого Легиона в "Серебряных ручьях". Практически уверен, что распорядился он. - но "Серебряные ручьи" - это тюрьма; к тому же, даже там Спейси окружён своими подельниками - и подобраться к нему не так-то просто. Что не значит "невозможно", но за пару дней это вряд ли сделаешь. Сам Чарли наверняка сейчас или радуется полученным новостям, или потирает руки в их предвкушении - в том, что связь с волей у него есть, Гвидо почти не сомневается. Что ж, радоваться ему не так долго. - Впрочем, что-то мне подсказывает, что исполнитель Вас интересует не меньше, так что не останавливайте своего друга. Пусть его навестит... - то, что попутно ещё один прихлебатель Спейси немного пострадает лишний раз, Гвидо тоже больше обрадует, чем наоборот, даже если и практической пользы от этого не будет никакой. Доставление кому-то боли не приносит ему радости - но при этом нельзя сказать, что он не испытывает удовольствия, когда причиняет её кому-то, кому нравится её причинять. Тем, кто избирает это смыслом своей жизни - так и тем более...
- Лазарь... - сейчас Гвидо усмехается почти вслух, взглянув в лицо Лукича. За время разговора оно всё-таки сумела получить более резкие черты, отделившись от бледности халата сильнее, - потому что Монтанелли к нему успел привыкнуть. Картинка усвоилась сознанием. - Стелла не так глупа, чтобы не понимать: половина тех случаев, когда она оказывалась в опасности, происходили, отчасти - из-за меня. Чего нельзя сказать о Вас... - опустив голову, Гвидо взглянул на Лазаря исподлобья, но затем коротко смерил взглядом свою шляпу, чтобы слегка повернуть её, дабы она устроилась на голове прямо и удобно. Разместив головной убор на своём темечке, он потянул за переднее поле чуть вниз, создавая привычный и комфортный для себя наклон, и чуть кивнул в сторону оставшейся не закрытой плотно двери в палату: - Идите, порадуйте её. - а он уйдёт пока... шурша бахилами, которые снимет, добравшись до отделения скорой; где коротко отсалютует Раду, приподняв ладонь, давая понять, что его заметил - но не будет подходить ближе, чтобы не отвлекать внимание слишком. Сегодняшний день принесёт немало хлопот, но здесь и сейчас присутствие Монтанелли уже не является необходимостью.
"Grazie, Святой Патрик".

OST

Отредактировано Guido Montanelli (2018-04-01 00:53:39)

+2

22

От него веяло усталостью от бессонной ночи и каким-то особенным сортом чувства вины. Когда человек испытывает её глубоко внутри, но при этом изо всех сил старается не показать снаружи. Это сквозит через морщины, через усталость почти бесцветного взгляда, - хотя у итальянца глаза карие, и редко, когда этот оттенок может отождествлять безразличие, его чаще приписывают голубым, серым, как оттенкам холода и равнодушия, - через вежливую, но слишком напористо сдержанную улыбку. Лукич молча кивает, не издавая лишних звуков, когда Монтанелли шепчет ему о том, что Стелла спит. Это очевидно. Чудом их обоих допустили к посещению в послеоперационный период, когда даже близким родственникам запрещается навещать пациента до определенного момента восстановления всех жизненно-важных функций. Да и любая инфекция может сыграть с больным злую шутку, отправив его на тот свет не дождавшись выписки. На короткое и сдержанное «спрашивала про Вас», Лазарь кивает также коротко. Это может выглядеть со стороны, как равнодушие, если бы албанец не был так жив лицом. И в первую очередь потому, что Стелла довольно бодро пришла в себя, позволив себе пробыть в глубоком сне только одну ночь и выйти из него так мягко, что позволило ей даже разговаривать и мало-мальски соображать. Вздрагивают на смуглом лице иностранца и уголки губ, но жест этот настолько неоднозначен, - и может читаться, как нервозность, - что определить по ним радость от услышанного также не просто. Гвидо же, напротив, в этот момент испытывает не то разочарование, не то смущение. Он человек вежливый, сдержанный, а Лазарь не так уж и хорош в распознавании человеческих эмоций. С эмпатией у него не складывалось всегда. — Раду узнает этих людей с закрытыми глазами и по запаху, — вставляет свои пять копеек албанец, когда Гвидо интересуется, насколько же румын натаскан на местных нацистах. Лукич бы изъяснился и внятнее, сказал бы, что натаскан и ещё как. Ведь горстка таких же ублюдков отделала его в Нью-Йорке до полусмерти. И только выносливость цыгана и его природная воля к жизни позволили ему сравнительно быстро встать на ноги, да ещё и раздать пиздюлей представителям весьма нешуточной группировки, тем более по меркам крупнейшего мегаполиса Америки. — Он не ошибётся. — Вдобавок ко всему подчёркивает Лазарь и уверенно кивает головой. Этому человеку он склонен доверять на все двести процентов. И если Дитмар может схалтурить, или прикорнуть в самый неподходящий момент, или вовсе забить на весьма ответственное задание, посчитав его не таким уж и значимым, то Раду – нет. Этот человек, пусть и хмур, да любитель посквернословить, способен выполнить любую задачу, самостоятельно находя к ней выгодные подходы. Раду – молодец. Верный товарищ.  Да и Гвидо, в силу своего опыта и возраста, как следствие, предусмотрел все нюансы, даже в хорошо охраняемом отделении клиники. Да и что таить греха, вероятно благодаря ему, им обоим разрешено тереться здесь против всех известных правил. — Спасибо, надеюсь, что он не пригодится. — И ставит себе на заметку избавиться от ствола, а точнее удалить его из-под койки, если, - а точнее «когда», - Стеллу переведут в другое отделение. Не хватало санитарам такого сюрприза. Имя заказчика Лукич четко фиксирует в голове, но не торопится порвать на себе тельняшку и сняться с якоря в сторону тюрьмы с одной только мыслью о возмездии. Человек он разумный, прекрасно понимает, что не потянет в одиночку и совершенно точно не сейчас, не в то время, когда он должен быть здесь. О том, чтобы выпотрошить весьма влиятельного ублюдка в ближайшие несколько дней, разумеется, речи не идёт, но Лазарь злопамятный. Такие фортели оставить без внимания ему не позволит совесть. Если до Спейси дойдёт молва, - а она совершенно точно дойдет рано или поздно, - о том, что Стелла осталась жива и сравнительно невредима после произошедшего, он сперва снимет шкуру с исполнителя, - но Лазарь доберётся до него совершенно точно быстрее, - а потом примется за исправление ошибок руками более компетентных негодяев, чтобы подчистить все неудачные хвосты. А что же до исполнителя, то у него осталось сравнительно немного времени на то, чтобы хорошенько понять, какую ошибку он допустил. Дитмар, как охотничий бигль прошерстит округу носом, найдёт нужных людей и с большим удовольствием вытрясет из них информацию. Что касается отлупить кого или допросить с пристрастием, тут Рыжему нет равных. Албанец снисходит до кислой ухмылки, ведёт плечами. — Если бы я подъехал к ней с вещами сам, этого всего не случилось бы, но она оказалась проворнее, и приехала за ними сама. И вообще, — он пожимает плечами, — разве есть нужда решать кто прав, а кто виноват, когда это уже случилось? У неё достаточно врагов и неприятностей с такой-то работой. Не вините себя. — И спрашивать о том, что было причиной внезапного визита фашистов в жизнь Стеллы, Лазарь не стал. По крайней мере решил не стращать этим измученного Монтанелли, сколько бы тот себя не корил, всё случилось по воле обстоятельств. Позже, о предшествующих нападению событиях Лукич спросит у первоисточника. Он уверен даже сейчас, что она обязательно расскажет ему всё. Если не в подробностях, то кратко и тезисами – безусловно. Они обмениваются рукопожатиями, Гвидо коротко прощается и, шурша бахилами, скрывается в коридоре больницы. Лазарь же тихо закрывает дверь и, как было сказано ранее, недолго топчется на пороге и вскоре оказывается в жестком кресле подле её кровати. Стелла спит некрепко, под тонкими, почти прозрачными веками устало подрагивают глазные яблоки. Какой-то поверхностный бледный сон вынуждает работать глазные мышцы. Если отбросить картинку подведенных к её телу трубок катетеров и проводов датчиков, а также многочисленные царапины от осколков на лице и ровный вертикальный разрез в районе трахеи, то может показаться, что Вайнберг просто спит. Ей присуща эта постоянная аристократическая бледность и кожа её всегда кажется тонкой и хрупкой. Она больше напоминает рисовую бумагу, такая она тонкая. И чтобы эти однотонные щёки тронул выразительный румянец, нужно сильно постараться. Албанец сидит в кресле сперва подавшись вперёд, молча, поставив подбородок на кулаки изучает её лицо, зацепляется глазами за светлую ткань подушки, за кромку пшеничных волос, за скулы, аккуратные и гладкие, за волевой подбородок. Потом, откидывается на спинку кресла и бесцеремонно вытягивает ноги, разгибая их в коленях и пряча щиколотки под больничной койкой. Накатывает знакомая усталость, наливая свинцом каждый мускул его тела. Хочется закрыть глаза, опустить голову на грудь и под монотонное жужжание и писк мониторов, задремать, при этом хорошо слыша обо всём происходящем вокруг. Веки тяжелеют тоже, пересыхают глаза, Лукич реже моргает и ловит себя на мысли о том, что неизбежно засыпает. И вот, он чувствует в теле предательскую лёгкость, ему снится какой-то глупый и быстрый сон, будто он спотыкается и летит через порог. Такое случается часто, когда засыпаешь напряженным, расслабляя и раскидывая собственные мышцы. Они сокращаются и будят, грубо выдёргивая из сна, инсценированного мозгом, и заставляют встрепенуться в кресле одновременно с её тихой шуткой про кофе. Побледневшие сонные глаза исполняют крайне озадаченный и растерянный взгляд Лазаря. Он пробегается по её лицу, ныряет к подушкам, окну, по кровати и возвращается к глазам, обращённым к нему. На лице, слегка остывшем в случайном сне, нарисовывается рассеянное «что?» Но не на долго. Секундой позже черты смягчаются, албанец успокоившись оседает плечами и отнимает ладони от подлокотников, в которые впился пальцами только что. — Нет, — переварив шутку за правду, Лукич хмурит лоб, пытается скорее прийти в себя и принимает в кресле более цивильное положение, воткнув локти в колени, шуршит бахилами — это тебе не…Хилтон, — а немного погодя разочарованно добавляет, — к сожалению.
На её просьбу задёрнуть шторы после непродолжительного молчания, отвечает согласным кивком, и поднявшись из кресла со скрипом не то коленных суставов, не то предмета мебели, неторопливо и устало проходит через палату к окну, возится с этой проклятой пластиковой палочкой и шнурками не одну минуту, но, наконец, погружает палату в приятный полумрак, застывая силуэтом недалеко от окна, у её кровати. Она благодарит его, мягко, ненавязчиво, не забывает о манерах даже сейчас, после тяжелой операции. Забавно, но в лучшее своё время, миссис Вайнберг пренебрегала такими словами порой, особенно в смутные времена его работы в качестве охраны. Кофе – это в порядке вещей; приехать за ней вовремя – обязанность; подать руку – воспитание; за это, стало быть, не благодарят. А здесь осенним дождём «спасибо» и короткое «пожалуйста», как эхом в тазу в ответ. — Я в порядке, об этом ни стоит беспокоиться. — И не лукавит. Руки и ноги целы, нервы – с этим хуже, но в целом в норме, задето царапинами лицо, но это меньшая из возможных проблем, верно? Он возвращается к креслу, устало опускается в него, чувствуя локтями сохранившееся на коже тепло. — Да, Гвидо был здесь и минутой ранее ушёл. Я вынужден был уехать, так что почти всю ночь он пробыл с тобой рядом. Как самочувствие, Стелла? — И вроде бы вопрос неактуален. Вечно насмехался над такими выпадами в американских фильмах – герой истекает кровью или страдает от душевной боли, а тот, второй, малодушно спрашивает «как ты, чувак?» Глупый неуместный вопрос, тем не менее, прозвучал сейчас и весьма звучно. Лукич внутренне хмыкнул. — Тебе что-то нужно? — А вот этот вопрос резоннее. — Может кому позвонить?   

+1

23

Стелла все это время смотрела на него. Как просыпался, как сбрасывал с себя остатки сна и включался в разговор, нахмуривая лоб. Ее лицо не выражало никаких эмоций, казалось только, что глаза, наблюдавшие за ним, хранили какую-то тайну. А так - ничего, как смола, загрубевшая на коре дерева, в ней застыло какое-то болезненное спокойствие. Она не глядела на мужчину с широко открытыми глазами и не кралась по его облику, словно кошка по незнакомому карнизу. Наблюдала, как он с глухим хрустом поднимался, шел до окна, закрывая собой оконный проем, возился с жалюзи, дергая то за одну нить, то за другую. Не было в Лазаре и тени той неуклюжести, напротив, он принадлежал к числу тех немногих, в ком грация крепкого телосложения прекрасно чувствовалась. Каждое его движение рукой было уверенным, неторопливым. За секунду от того, чтобы быть скрытым солнце коснулось рук – светлое и золотистое – ни дать ни взять шампанское, лишающее тени и объема. Лицо, прежде отмеченное ссадинами, испещренное следами аварии, которые, появившись, ложились, будто грязные брызги, теперь казалось почти ясным и чистым.
- Все в порядке. – Отозвалась Стелла на вопрос о самочувствии. Она не в порядке, совсем не в нем, как может быть человек лишившийся селезенки, но ведь и он спрашивает, прекрасно наблюдая все воочию. А Стелла просто не привыкла жаловаться даже сейчас, исключением оставляя в памяти однажды с нажимом сказанное "мне больно", которым некогда желала манипулировать Лукичем. Теперь все это в прошлом. Теперь это сущие пустяки и пустое кокетство. С больничной койки все кажется немного иным, мелким, незначительным, почти ирреальным. Кажется, где-то близко к этому пониманию есть то, что называется переоценкой жизни, верно сделанные выводы и прочие психологические штампы, культивируемые в обществе и масс-медиа. - Ты сделал мне самый лучший подарок. – Тихо произнесла она, не нуждаясь в его ответе на это, озвучивая мысли вслух и привыкая к собственному слегка сиплому голосу. Отдыхающее сознание всецело думало, собирало фрагменты – слова, мысли, они вязкие облепляли разум, перетекая из формы в форму – от темы к темы. Вайнберг находила некую иронию судьбы в произошедшем, но не хотела ударяться в фатализм, анализируя покушение. Метафизические дебри могут скрасить досуг, но в остальном на ее прагматичный вкус были и оставались совершенно бесполезными. И дремлющая натура хватко цеплялась за подкидываемые фразы Лукича, она тормошила ими саму себя, заставляя отвлекаться, думать о них, направлять мысль по их руслам.
- Клариссе. Моему секретарю. Пусть отменит все встречи. - И вот тут-то ворочался вопрос об одиночестве. Ну да, он самый. Сухой, знакомый, тяжелый, волочащийся, избыточный от и до. И в недрах всех своих начинаний, которые казались Стелле хаотичными, она привычно вернулась к одной неизменной цели: изгнать из себя существование подобного вопроса, избавить каждую секунду от его наслоений, выжать его, высушить, самой очиститься и отвердеть в цельнометаллическом спокойствии. Без жалости и неуместной сентиментальности. Сухая констатация факта. - Больше мне некого предупреждать. – Ей не хотелось вспоминать о Рихтере. О человеке, которого могло бы волновать ее состояние жизни, смерти или болезни какое-то время назад. Ни одно резкое слово не слетело с ее уст. Она не смогла бы придумать ни одной причины, по которой теперь ее самочувствие могло бы стать ему интересным. И она оставалась чуждой к этому. Она бросила Джеймса, но не так, как бросают раскаленный кирпич или горячую картофелину. Это было сделано с бесконечной мягкостью, тихо, как катятся слезы, которые она не проливала, когда приняла решение поступить так как поступила, во благо им обоим. Ничего плохого Стелла не стала говорить про полицейского, даже не упомянула его имени, только улыбнулась один раз-другой чуть грустной улыбкой, да и усмехнулась про себя. Но ее улыбка была как смертельный удар, наносимый умирающему из сострадания, а ее усмешка – камнем в могилу.
Стелла слегка наклонила голову, рассматривая Лазаря рядом в кресле, готовая долго пробыть в этом положении, чувствуя прежнюю предательскую слабость в теле, усталость, шум в ушах. Ей хотелось приподнять руки, провести ладонями по волосам, огладить лицо, ощущая подушечками пальцев сколькими новым шрамами ее одарила так по-кошачьи потерянная жизнь. Она не сделала ничего, оставаясь внешне безучастной к своей внешности, к своему самочувствию, обращая все свое внимание вовне – на Лазаря, на его слова и вопросы. Теперь ей приятно даже приятно слушать этот голос, - низкий и спокойный, - раздающийся сейчас рядом, присутствующий, помимо звука приборов и собственных мыслей. - Что с моей машиной? И где мои вещи? – В этом просвечивала былая потребность держать все под контролем, недостаток информации и невозможность использовать привычные рычаги управления собственной жизни, мелочи, за которые она всегда цеплялась. Одежда, сумка, документы – как будто наличие под рукой этих неотъемлемых фрагментов ее жизни могли бы хоть как-то изменить ее нынешнее положение. Но она все еще цеплялась за них, в иллюзорной надежде что с любым своим барахлом она сможет почувствовать себя не такой… беспомощной и бесполезной. Пустой белый сосуд, болтающийся на волнах отступившего шторма и носимый бессмысленным течением. - Да, нужно. Ты не мог бы принести мне что-нибудь почитать? А лучше мой ноутбук. И… - Дыхание ровное. Сердцебиение без синкоп. Когда-то, в давние времена, человек с удивлением прислушивался, как в груди раздается стук размеренных ударов, и не понимал, что это. Тело представлялось клеткой, тогда как внутри нее находилось нечто, что смотрело, слушало, волновалось, думало и удивлялось. Ничто в ней не всколыхнулось, когда она обдумывала и озвучивала свои просьбы, - …приходить сюда иногда, пока я не уговорю врача выписать меня? - Спорить с врачами – себе дороже. Сказали не волноваться, значит, так и надо делать. Тем более, что сил на это пока не находилось. Но она себя знала. Пройдет пару дней и окрепнув, Вайнберг изведет своего врача настойчивыми просьбами выписать ее поскорее на домашний больничный. - Некоторое время. – Добавляет она голосом без эмоций. - Это не обязательно, если ты занят. – Она не говорит "навещать меня", но и не испытывает смущения или любого другого окраса чувства дискомфорта от своей просьбы. Потому что через несколько минут, полчаса или может быть час Лазарь уйдет, а Стелла останется. Одна. Лежа на спине, точно испорченный кусок мяса. И вот в таком положении, когда нечего делать и некуда идти, - это все равно что очутиться на вершине холма, вдали от людей, вдали от звуков. И здесь ты можешь сколько угодно думать, пробуешь во всем разобраться. Даже в том, над чем прежде никогда не задумывалась. Или над тем, над чем не стоит задумываться. И ни люди, ни шум не помешают размышлять полезными или непрошеными мыслями. Причем размышляешь ты только о себе, и ни один посторонний пустяк не отвлечет, хотя иногда это необходимо. Необходима поддержка, хоть от одного лица, которая бы подсказывала принять ее. Не противиться. Не раздумывать. Не смущаться. И не волноваться. Чтобы ее приняли не против своей воли, а с совестью и разумом. С благодарностью. С пониманием того, что наверное еще одно сохранение и еще одна жизнь дана не напрасно.
- Лазарь… - теперь взгляд застыл где-то за плечом албанца. Туманный и задумчивый взгляд. Непонятно было, видит ли Стелла что-нибудь или нет, слышит ли. Она не сразу принялась спрашивать, но отчетливо произнесенное имя с самого начала задевало слух, и теперь сделалось символом чего-то и вступлением к важному для нее, - можно узнать что-то о том, кто стрелял?

+1

24

Подозрительное и не сказать, что приятное чувство испытывает Лукич всё то время, что находится в палате. От запахов и картинок, до пронзительно звучащего кардиомонитора и резких всполохов солнечных бликов на стенах. Албанец ощущает себя камнем, расколотым от удара молнии. Он всё ещё хранит целостность, но уже обезображен внушительной трещиной, разделяющей его на две ровные половины. Лазарь чувствует усталость, сопереживание и какое-то невесть откуда взявшееся стеснение, которое делает его замкнутым и напряженным. И речь здесь идёт совсем не о том, что сорочка Стеллы слишком свободная и в силу обстоятельств не затянута тесьмами по бокам. Неловкость возникает с того самого момента, как они оказались прижатыми к отбойнику в искорёженном Плимуте. Лазарь не чувствовал себя героем, да и не был таковым, когда скользкими ладонями зажимал на её животе внушительную кровоточащую дырку. Скорее он чувствовал себя уязвимым, а факт, что албанец позволил себе без умолку тарахтеть о том, что кипело внутри, делает его перед ней сейчас совершенно голым. Ему неловко ещё и от того, что всё произошло по большей части по его вине. Не зная деталей и обстоятельств седой думает о том, что стал причиной трагедии, попросив её об одолжении – подкинуть. И не будь она в том месте в тот час, вероятно избежала бы аварии и ранения. В действительности, ему просто не хватает сил подумать и смекнуть о том, что хвост тянулся за Вайнберг ещё за долго до того, как она приняла решение заехать к нему за вещами. И если бы они не оказались оба в машине на трассе, влетев в ограждение на приличной скорости, то в этот момент при других обстоятельствах Стелла могла быть уже мертва. К счастью в этой вселенной стрелок промахнулся, занервничав или избрав не слишком удобоваримый метод убийства цели – на ходу машины, на приличной скорости, в плотном потоке. Окажись он у неё за спиной со вскинутым стволом, в тихом районе города, он не промахнулся бы, спустив курок прямо в затылок. Но додуматься до такой цепочки иных обстоятельств Лукич сейчас был не в силах. Он провёл бессонную ночь, а перед этим – совершенно сумасшедший вечер. И как бы он не старался отвлечься от произошедшего, постоянно думал о ней и тем самым набивал оскомину у себя в голове и имя ей – Стелла. И это тоже смущало его не меньше, потому что пусть и в такой напряженной ситуации, думать без конца об одном объекте – это что-то из подозрительного, с флёром романтизма. А надо ли оно ему? И вместе с тем, отрицая свою озабоченность произошедшим, Лазарь сидит в кресле, растекаясь от набегающего сна и борется с тем, чтоб не уронить голову с ладони. Вместе с тем, Лукич посматривает в её сторону глазами-щёлочками и размышляет о том, больно ли ей сейчас или той порции обезболивающего, заряженного в капельницу, достаточно, чтобы ей было спокойно и комфортно. Вместе с тем, Лазарь посматривает в широкий разрез на боку и замечает там тонкие росчерки обнажённых рёбер, даже видит край синяка и почему-то ему хочется рассмотреть его полностью. После чашки дешевого, но очень крепкого кофе, в голове и вовсе является наполовину откровенная мысль о том, что не будь Стелла в таком плачевном состоянии, он бы запер палату изнутри и тоже задвинул жалюзи. С иной целью, разумеется. И благо она просыпается вовремя или он, пропустив этот момент в замешательстве вздёргивает себя на стуле, снимая ногу с ноги. А? Что? Они о чём-то говорят, она о чём-то просит, он что-то отвечает, исполняет, находится в странном тумане ровно до того момента, пока она не отвечает на его глупый вопрос зеркальным «всё в порядке». И почему-то Лазаря не устраивает такой ответ. Он кажется ему сухим и безжизненным, но на деле седой только пожимает плечами, дескать, хорошо.  Стелла молчит некоторое время, словно собирается с мыслями, следит за ним – перетаптывающимся с ноги на ногу, провожает глазами рваную походку обратно до стула, потому что стоять у кровати, уткнувшись ладонями в поручни койки у ног как-то не комильфо. Не выспавшемуся Лазарю кажется, что надави он ладонями чуть сильнее и койка Стеллы взметнётся в вертикальное положение, выплюнув подопечную на кафельный пол. Очень странно ведёт себя мозг, когда ему недостаточно сна. И когда только успел растерять сноровку бодрствовать сутками? Где вся та юность? А потом она тихо говорит о подарке, а албанец только кисло хмыкает, совершенно не понимая смысла сказанных слов. И даже не представляя, что под «подарком» подразумевается его боевая сноровка из прошлого. Ну что, Лазарь, бороться со сном ты значит не в силах, а вспоминать полевые навыки очень даже. На просьбу предупредить секретаршу албанец только утвердительно кивает – исполним, а после между делом вставляет ироничный комментарий, что для этого ему потребуется телефон «-чик» секретарши. Скользко шутит, но мягко стелет, на деле, совершенно не интересуясь другой женщиной, только во благо общего дела. И ещё добавляет: — это удобно, когда нет нужды обзванивать половину страны родственников, а потом терпеть их у своей кровати, чувствуя себя, как на смертном одре.
Уж об одиночестве ему говорить не приходится. Даже не нужно намекать. Слишком достаточно даже опускать глаза в немом сожалении. Он всё прекрасно знает об этом, но совершенно не тоскует, чувствуя себя обособленной единицей в обществе. Да и вообще, если так посудить, о каком одиночестве может идти речь, если их здесь двое? Он сидит рядом с ней и не испытывает при этом никакого принуждения, ему просто нравится_сидеть_рядом_с_ней. А она лежит в койке и как минимум терпит его присутствие, а как максимум – желает. Она не одна, её не окружают незнакомые люди, а напротив, вполне себе известный индивид, которого связывает с ней пусть и небольшое, но общее прошлое, и в чём-то даже немного интимное, но размытое. Это уже не одиночество, это уже «два» и обязательно в обособлении друг друга. — Я привёз твои вещи, достал из машины сразу. — Лазарь кивает через плечо, где на небольшом столике ютится единственный выживший букет лилий. Их прилично помяло, а в одноразовом горшке, собирающем цветы в ладный пучок, всё ещё достаточно стеклянной крошки. Лазарь даже готов поспорить, что где-то на цветках, повёрнутых, словно в наказание, к тёмной стенке, есть брызги крови, запёкшейся на тонком шёлке бутонов. Но об этом Стелле знать совершенно не обязательно. Рядом с цветами женская аккуратная сумочка. Привычка Вайнберг хранить всё в одном месте её прилично выручила. У Лазаря не было времени ковыряться в бардачках и залезать жменью в искорёженный подстаканник, так что целостность, всегда сопровождающая Вайнберг в голове, вещах и делах, её прямо скажем, спасла. А вот с машиной сложнее. О том, что господин Монтанелли распорядился забрать Плимут со штрафстоянки после того, как его обмацают полицейские на предмет пулевых отверстий и прочей требухи, Лукич не знал. У него в голове сохранилась довольно скорбная картинка того, как дорогой, роскошный автомобиль, который ещё полчаса назад блистал хромом и красовался иссини чёрной краской, теперь был намотан на отбойник разорванным носом. — С машиной хуже. — Скупо отвечает Лукич, морщит переносицу и смотрит на неё виновато, но не стремится развивать дальше повествование о том, как Плимуту настали кранты. Любимая машина Вайнберг безвозвратно утеряна. Восстановить такие повреждения с точки зрения дилетанта почти невозможно, а если и можно, то переворотив всю машину. Ведь потеряется при этом душа? На деле, всё не так плохо, видимо, раз господин Монтанелли взялся за это дело с какой-то фанатичной страстью. Но Лазарю об этом ничерта неизвестно. — Это сейчас не главное. — Строго заявляет иностранец, видя, как взгляд Стеллы неумолимо гаснет, заплывая тоской и разочарованием. Единственный предмет, к которому она была достаточно привязана, при том неодушевленный, и тот умер. Это ли не повод затосковать? — Эй, — седой громко вздыхает, ёрзает по креслу, придвигаясь ближе, и тянет к ней сухую ладонь. Запястье, обрамлённое аккуратным манжетом джемпера и сорочки лениво переваливается через металлический ухват кровати, пальцы находят тонкое запястье с катетером, лежащее поверх шерстяного одеяла, и сгребают худые, холодные пальцы в тёплую охапку. — Не переживай, я что-нибудь придумаю. — И это обо всём остальном. О вещах. О ноутбуке. О книгах. О домашней еде. О машине. И вдобавок ко всему утвердительный кивок на её просьбу приходить. — Об этом не беспокойся тоже, ещё устанешь от моей компании, мисс Вайнберг. — И это действительно так. Не нужно рассчитывать, что Албанец исчезнет сразу же, после этого свидания, как недобросовестный ухажёр. Пожалуй, он заглянет к ней ещё раз десять под разными предлогами. Все они будут выглядеть нелепо и комично. Как попытки оправдаться. Наивному Лазарю они будут казаться вполне удачными и подходящими, но женский глаз наверняка уловит тот факт, что в действительности повод совсем другой. — Я навёл справки о том, кто это был. Стрелка я пока не знаю, — но скоро узнает и живого места на ублюдке не оставит, — а вот заказчик – человек из Белого Легиона. Как сказал Гвидо, сейчас он отбывает заключение в тюрьме «Серебряные Ручьи». — Лазарь выразительно смотрит на Вайнберг, подмечая на её лице любые изменения. — Тебе что-то известно об этом? Это твой бывший клиент? Лучше скажи мне, если что-то знаешь. — И хорошо бы не сейчас об этом толковать. Дать ей выспаться, сказать, что придёт позже, завтра или в выходные, что привезет ей чего-то пожевать вкуснее этой больничной бурды. Словом, успокоить. Но Лазарь душевно фригиден здесь и сейчас, хоть его и подъедает чистая злоба. И он кажется не живее сухой ветки интеллектуально тоже.  Однако всё же на один правильный шаг его хватает: — Я порядком испугался за тебя.
И сжимает её руку в пальцах. Это ли не откровение.

+2

25

Она лежит перед ним живая, больная, переломанная как тот букет лилий на столике – немного растрепанный, с памятью осколков и крови, на котором нет живого места, одна упрямая скотская воля. Взгляд замирает на цветах, она не испытывает никакой тайной тихой жалости, хотя это ее любимые цветы, и ей вдруг живо представляется, как посреди долгой ночи Лазарь вытаскивал из салона эти измученные стебли и соцветия и нес сюда, как ставил во взятую у медсестер вазу, и все эти картинки кажутся ей калейдоскопом одного из ее сюрреалистичных сновидений. От них можно проснуться, а от цветов можно отвлечься. Слова про машину и тон скупой и скорбный, в котором Лукич говорит о ней, выдергивают Стеллу из созерцания. Почти сразу она напрягается внутренне и хмурится внешне, складкой межбровной отмечая свое к тому отношение. Чуть приоткрывает губы в сиюминутном желании что-то спросить как интересуются здоровьем тяжелобольных, но передумывает за секунду, не определившись о чем именно спросить так, чтобы понять весь масштаб горя – его первоначальной реакции было достаточно. Она пытается припомнить разбитые стекла, изрешеченную дверцу, смятое об отбойники крыло и, наверное, что-то еще, дальше в пленке воспоминания о машине отходят на второй план – она помнит лишь бордовую кровь толчками бьющую из теплого тела, пропитывающее нарядное алое платье, помнит лицо Лазаря, его слова, и как она старалась держать глаза открытыми, но, утомленное ее сознание меркло, и ночная темнота растекалась по нему, словно теплый сироп, успокаивая тело и мысли, заставляя чувствовать ее так, словно вся энергия из ее мускулов ушла, и она стала тяжелой как камень, засыпая от изнурения. Плимут был некогда больной страстью покойного мужа, перешедший ей и с нежностью хранимый до сей поры, как символично в этот раз сгинувший когда и ей пожелали сдохнуть. Она похоронила мужа, похоронила свою прошлую жизнь, похоронит и машину, если этого будет достаточной платой для того, чтобы самой продолжать раз за разом выкарабкиваться в эшелон выживших и ныне живущих потребителей кислорода Сакраменто. Стелла повернула голову, чтобы посмотреть Лазарю в глаза. Погрузилась в их стекло, будто на самом деле ей уже не нужны были какие-либо ответы, будто она могла всё прочитать в его взгляде, узнавая и чувствуя куда больше, чем из простых, сухих фраз. А в это время грубая, в ссадинах и мозолях ладонь обжигала ее руку. Она взглянула вниз, на свою, истыканную иглой и на пальцы Лазаря, так странно и непривычно накрывшие ее. Стелла чувствовала их раньше мельком, когда передавала что-то или забирала, и руки сталкивались в непрямом контакте. Она помнила его прикосновения к своей коже, от которых сначала держала строгую дистанцию и которую дозволила позже в касаниях под маской медицинских манипуляций или чувственной похоти, где хватка была по шее и бедрам и между ними до волнительного жара в промежности. Но она не помнит, чтобы хоть раз он брал ее за руку вот так, в жесте простом и эмоционально близком, и это прикосновение кажется намного интимнее любого из того, что было ранее. 
- Тебе не обязательно хлопотать с этим. – Она старается не выдавать то легкое замешательство, которое вызывает в ней его слова и жесты, полные заботы. - Ты ни в чем не виноват и ничем не обязан. – Мысль о том, что он станет возиться с ней, испытывая подспудно чувство вины, несуществующего долга, угрызений совести или еще какой неуместной ерунды, ей противна. Он уже давно не ее охрана и уж точно не возлюбленный, чтобы чувствовать необходимость оказывать ей помощь и внимание. Ему не нужно придумывать для себя объяснение этому. Это вопрос выбора. И Стелла не упрекнет его, если больше он не появится на пороге палаты, она все прекрасно поймет и как всегда справится сама, свои собственные ресурсы ей безусловно знакомы. Кровоподтеки посинеют, ссадины зарубцуются, но еще некоторое время будут готовы пустить кровавую слезу. Плоть все стерпит. Через две-три недели на теле все заживет. Память заживать будет медленно, но и она рано или поздно оставит ее в покое. Потому что так бывает всегда, знала, что вся история сольется на нет, сотрется потихоньку из памяти, зарубцуется на связи, сделает ее чуть менее подвижной как, бывает, упрямится сердечная мышца после инфаркта, но все еще живой. И больше не будет кровоточить. И так вся расштрихованная.
Мимолетная улыбка таится в очертаниях ее губ от его обещаний утомить ее своими визитами и, кажется, это первый раз когда ее лицо может оттаять чем-то более живым кроме болезненной отрешенности. Она не успевает улыбнуться, прячет обратно по беззащитным ямочкам талое тепло еле-еле пробуждающихся эмоций как раз под упоминание стрелка, легиона и тюрьмы. Прежде чем ответить, Стелла замолкла и опустила голову, не раскрывая век. А за веками - начало и конец, лента восьмёрки, созвездие рыб, что поглощают хвосты друг друга и медленно вращаются по кругу в звёздном супе. Точно так же, как жизнь и смерть.
- Нет, не клиент. Но мы познакомились там. Это было в июне прошлого года, когда я оказалась заложником в ходе тюремного бунта. - Воспоминания закопошились в ее голове, желая вдохнуть глоток свободы. Воспоминания порождали воспоминания. - Я оказала сопротивление. Чарли и его другу остались на память следы на лице. А так же незабываемые ощущения от удара по яйцам. - Пока звучал равнодушный голос, ее мозг начал полниться полосами, а потом и пластами воспоминаний - именами, лицами, эпизодами. Рытвины на мужском лице от множественных ударов шпилькой туфельки. Воткнутая в щеку нациста ручка, смешавшая чернила и кровь. Стрельба и удары. Поджог своих вещей и темнота. Все это было связано между собой и падало на соответствующее место в безумной головоломке, снами о которой она мучилась месяцами, и теперь получила продолжение картина, которая имела смысл. Когда происходит подобное, она уже знает, что вновь будет собирать себя по кусочкам. Внешне, это было больше похоже на сход снежной лавины. Сначала небольшой комок снега соскользнул вниз. Потом вся масса снега как будто дрогнула, и снег стал спадать со склона сначала грядой, потом неровными ступенями, пока с увеличивающейся скоростью не рухнул с горного склона, увлекая за собой все, что могло попасться на пути.
- Я думала, ты больше ничего не боишься. – Страх – естественное чувство живого организма. Его не знают или глупцы, или трупы. Но чего бояться тому, кому нечего терять? Смятение и недоумение от его озвученного откровения, которое она ни за что не представила бы себе, не увидев здесь и сейчас вживую, стали осыпаться как старый нанесенный лак, пока в чертах не появилась привычная задумчивость - твердыня спокойствия. В словах Лазаря она обнаружила для себя колоссальную поддержку, которой захотелось ответить тем же. Но это намерение превратилось в неуклюжий кивок, как будто первоначальное удивление обновилось, подивилось и, наконец, запуталось в больничном постельном и ее несуразной рубашке. - Не знаю, как в полной мере выразить свою благодарность. Я признательна тебе. - Она кивнула с присущей ей сдержанностью, которая только и делала, что отгораживала от людей. А на самом деле - между собой и Лазарем это не было барьером, это было их сходством, созвучием между людьми отнюдь не отличающимися разговорчивостью о себе как о человеке с чувствами и чутким сердцем. Они выжимали из себя слова, так что казалось, для них они не были средством общения с миром; о движениях души оставалось догадываться по фразам, редким восклицаниям и отрывистым жестам. Лазарь был и оставался человеком, которого нимало не тревожило, что о нем думают: условности не имели над ним власти. И это давало ему свободу, граничившую со святотатством. - За свою спасенную жизнь. Снова. – Она чувствует пожатие его руки и думает, что никогда прежде не видела его таким прежде. Она не знает, что думать об этом. И не хочет заниматься трактовками. Сил на это нет, но есть на то, чтобы тихо дрогнуть рукой в ответ. Потянуться навстречу его ладони и пропустить пальцы сквозь его пальцы, сцепляясь в замок. И только так способна передать свою признательность. - Тебе стоит поехать домой выспаться. – Он выглядел измотанным и отяжелённым беспокойными мыслями. Они накидывали ему еще возраст, не смотря на выбритое лицо и наряд с иголочки. Как сейчас выглядела она сама, Стелла даже думать не хотела. Скоро будет обход. Осмотр. Рекомендации от врача, пререкания о выписке и порция лекарств еще внутривенно или перорально. Не важно. - Навряд ли кто-то из легиона придет добивать меня здесь. – Она расслабила пальцы, ослабляя замок и позволяя ему избавиться от касаний в любой момент, когда ему захочется и почувствуется необходимым. Она нуждалась в его присутствии, она желала знать, что он рядом, но не имела на это прав, не удерживала и не хотела быть неправильно понятой. Для Стеллы это были ни на что не похожие взаимоотношения с мужчиной. Им не было верного определения. Но в своей исключительности они были близки к идеалу.

Отредактировано Stella Weinberg (2018-04-16 19:27:47)

+2

26

Страх – это явление сугубо личное и индивидуальное. У каждого страх свой. Кто-то живёт с ним всю свою жизнь, отказывая себе в путешествиях, потому что боится летать, или во встречах, потому что боится любить; кто-то испытывает его регулярно, но находит в себе силы превозмочь и идти вперёд; а кто-то, вот как Лазарь, встречается со страхом крайне редко. Если бы страх Лукича был вещью материальной, или, допустим, личностью вполне физической и живой, то он был бы хмурым, небритым стариком, напрочь лишенным манер. Он приходил бы только тогда, когда это действительно было нужно ему. Он входил бы в дом албанца без стука, не вытирал бы грязные сапоги о коврик у двери, ворчал без продыху, и был бы напрочь лишенным манер. Такого гостя Лукич принимает. Редко, но терпит, потому что прекрасно понимает одну простую истину – бояться – это вполне нормально. Он равнодушно провожает сутулый силуэт в плаще взглядом и также равнодушно бросает ему в след «бери, что хочешь». Тот хозяйничает в холодильнике, гремит пивными бутылками, везде разбрасывает крошки, проминает любимый диван иностранца, а потом также молча уходит прочь, оставив после себя настоящий бардак. А Лазарь принимается его убирать с несвойственной ему покорностью. Словом, он совершенно не сопротивляется этому чувству. Напротив, оно делает его вполне человечным, а в крайних случаях позволяет думать, что живой и жизнь эту надо беречь. Не сказать, что инстинкт самосохранения у Лукича не развит – это было бы неправильно, любой живой организм стремится к двум вещам: выжить и размножиться. И седой – не исключение. Когда он боится, он чувствует, что жив. И даже когда боится за кого-то, то непременно понимает, что есть в нём что-то настоящее и человеческое. Когда он держал ладони на животе Стеллы, изо всех сил пытаясь остановить кровь шарфом, совершенно для этого непригодным, он вспоминал невольно своё прошлое. Нет, не копался в памяти и не сравнивал с тем, что было. Прошлое само пришло к нему и наложилось на настоящее полупрозрачной калькой. Удивительно, но все линии совпали. Кроме одной. Линии жизни. Та, прошлая, старая, поселившаяся глубоким рубцом внутри, прервалась много лет назад. Вышла тупиком на кожистой ладони. Эта, настоящая, получила только опасную насечку, но прошла дальше по ладони, жадно обвивая запястье. Вот и вся разница. Но даже будучи скупым на анализ и сопутствующие ему чувства, Лукич прекрасно понимал и понимает, что эта схожесть почти на грани пугающей. Разумеется, сравнивать Стеллу Вайнберг со своей почившей супругой Лазарь не стал. Они были слишком разными. Его чувства к этим женщинам – тоже. Но чувство боязни утратить было совершенно одинаковым. Как если бы он потерял дорогую монету и любимую зажигалку, уж извините мне такое сравнение. Поэтому сейчас, сидя у койки Стеллы, албанец упирался в поручень подбородком и устало держал женщину за руку. Женщину, которая вытрепала когда-то из него все нервы, вынула и прополоскала в грязи всю душу. Тем не менее, эта тактика оказалась очень удачной. Поэтому он здесь. Сидит. Устало наблюдает за ней и вновь и вновь демонстрирует чудеса искалеченной коммуникации. — Не обязательно, — задумчиво соглашается седой, ворочая подбородком сперва по поручню, а после по ладони. Упирается в неё челюстью, устало ведёт пальцами по мелкой белёсой щетине, шкрябает шею и треплет воротник. — Но вполне допустимо. — Он дёргает уголками губ, как бы выражая скупую эмоцию «я сделаю, не переживай». Любой другой расплылся бы в улыбке, заболтал бы её обязательствами, наобещал бы с три короба, не забывая добавлять приставку «главное поправляйся», а Лазарь усыпал вокруг себя землю скупыми фразами, истинную сущность которых понимала только Вайнберг. Любая другая на её месте, возможно, даже обиделась бы. Чёрствый сухарь – албанский иммигрант, да что он себе позволяет? Откуда столько тошнотворного равнодушия? Где же манеры? А, да к чёрту вас. Смуглый мужик без вежливых привычек вострит уши, когда Вайнберг затягивает усталую речь о знакомстве с фанатиками. Он молча слушает её и вместе с тем впитывает, как губка, каждый информационный виток в её словах. Молча придвигает стаканчик с водой и трубочкой для удобства питья, дескать, ты промочи горло, если надо, может стоит далеко, тянуться сложно? — И почему я даже не сомневался в твоей головокружительной способности находить проблемы? — С досадной иронией вопрошает он, когда Стелла замолкает. Лазарь даже щурит глаз, чтобы казаться убедительнее. — Пристань к тебе сам Господь или Дьявол, ты разобьёшь его мошонку, а потом будешь расплачиваться за это остаток века. — Ухмылка. — Не вовремя я уехал из города. — А тут уж без улыбки. Отъезд, который был не то, чтобы запланированный, но являлся вариантом резервным совершенно точно, навредил обоим. Стелла впуталась в неприятности, которые решили аукнуться ей спустя полгода. А он вляпался в них ещё там, в жарком июне, и едва не отбросил концы, чудом оказавшись крепче, чем сам на то рассчитывал. Но останься он в Сакраменто, может и обезопасил бы себя и даже её в чём-то, - если бы они смогли терпеть друг друга снова и снова, - но было бы тогда всё это? Лазарь даёт скупое обещание расспросить у Стелы всё в подробностях, но только тогда, когда она встанет на ноги. С почти сто процентной гарантией сегодня Дитмар будет возить рожей о дерьмо бледного торча со свастикой на спине, он будет материть его трёхэтажным матом и выбивать дурь, просеивая ту на предмет ценной информации. Но едва ли с этого был бы больший толк, чем если бы Лукич пошёл в эти «Белые столбы» американских ублюдков собственной персоной. А он пойдёт, рано или поздно. И для того, чтобы рыбка проглотила наживку, её надо взять с собой. Нетрудно догадаться, кто будет этой наживкой? Но речь сейчас не об этом. И уж точно не о страхе, о котором говорит Стелла. Лазарь в ответ только ухмыляется, не надменно, не зло, наоборот, вполне добродушно. Ты многого ещё о мне не знаешь, Стелла – говорит он глазами и прытко меняет тему. — Зато я знаю. — Вполне уверенно отвечает албанец, когда Вайнберг продирает благодарить чёрте за что. Но из всего надо извлекать выгоду. Лазарь один из тех, кто не молчит и не отпирается, когда его спрашивают «как я могу тебя отблагодарить». Не так научен. — Кофе выпьешь со мной? На том и рассчитаемся.
Но она благодарит всё равно. Прячет усталость за тенью мягкой улыбки и кажется Лукичу в этот момент абсолютно безобидной. В Стелле всегда есть что-то от дерзости и опасности, что-то, что девяносто процентов людей заставляет держать в напряжении, девять процентов – в лёгком замешательстве и только один процент – в убийственно-спокойном состоянии с редкими внутренними припадками желания уничтожать вокруг себя всё живое. Так вот сейчас этих поводьев в руках Вайнберг не было. Она была слаба, искалечена, беззащитна и потому выглядела даже мило, если бы это слово было к ней применимо настолько, насколько это возможно. Но от неё тянуло теплотой душевной, умиротворением, - потому что вероятно боль отступала под действием капельницы, а тревога – под действиями Лазаря, - и нежностью. Сидя у койки, Лазарь открывал в ней новое и сам того не замечая, открывался сам. Удивительно какая ирония. Надо оказаться на волоске от смерти, чтобы перестать поворачиваться друг к другу жопой, а честно взглянуть в глаза. — Пожалуй, ты права, — он некоторое время молчит, смотрит на неё внимательно, наблюдает за тем, как она вплетает пальцы в его ладонь и этот жест кажется ему одновременно совершенно чужим и очень приятным. И неизвестно, что из этих двух ощущений для него сильнее? — Нужно выспаться. — Кивает, жмурит глаза, снова трёт разнывшуюся шею, чувствует тяжелый прострел прямо в ягодицу справа. — Я приеду к тебе вечером. Привезу всё необходимое. — Он нехотя отпускает руку, как-то неуклюже пожав её сперва. Вроде это должен был быть жест поддержки. Другой бы может и вообще звонко запечатлел поцелуй. Но не в тех отношениях и не в том статусе, знаете ли. Поэтому руку Стеллы надо микроскопически тряхнуть с посылом, - мол, ты давай тут, держись, не робей, - и тяжело подняться из кресла только сейчас поняв, какое же оно чертовски неудобное. — Это верно. Там внизу их ждёт с распростёртыми объятиями злой, голодный цыган. — Лукич ухмыляется. — Он останется с тобой до вечера, пока я не вернусь. — Пауза. Лазарь останавливается только у двери, зацепившись ладонью за дверной косяк. — И не забудь, Стелла. — Внимательный и строгий взгляд спокойно плывёт по светлому шерстяному покрывалу на её ногах. — Кофе, со мной, потом. — Кивок. И албанец уходит за дверь не прощаясь, но пряча тёплые руки в карманы брюк.

+2


Вы здесь » SACRAMENTO » Назад в будущее » i promise you that