Jack
[telegram: cavalcanti_sun]
Aaron
[лс]
Lola
[icq: 399-264-515]
Oliver
[telegram: katrinelist]
Mary
[лс]
Kenny
[skype: eddy_man_utd]
Rex
[лс]
Justin
[icq: 28-966-730]
Kai
[telegram: meowsensei]
Marco
[icq: 483-64-69]
Shean
[лс]
внешностивакансиихочу к вамfaqправилавктелеграмбаннеры
погода в сакраменто: 26°C
Я совершенно точно не герой. Абсолютно. Я не спасаю женщин, которых насилуют в подворотне или которым там же режут горло за пару долларов и золотые серьги... Читать дальше
Forum-top.ru RPG TOP
Вверх Вниз

SACRAMENTO

Информация о пользователе

Привет, Гость! Войдите или зарегистрируйтесь.


Вы здесь » SACRAMENTO » Назад в будущее » confession


confession

Сообщений 1 страница 8 из 8

1

ЦЕРКОВЬ ИМЕНИ СВ. БРЕНДАНА, LA | 3 МАРТА 2018 | 10 P.M.

James Richter & Father Edward
https://i.imgur.com/xT7HBN0.png

f  o  r  g  i  v  e    m  e    F  a  t  h  e  r
f  o  r    I    h  a  v  e

S   I   N   N   E   D

Отредактировано James Richter (2018-04-08 01:22:57)

+4

2

Кругом стояла гробовая тишина. Плотная, сгустившаяся тишина, что вытяни руку – и её можно прощупать, исследовать пальцами вдоль и поперек каждую ее неровность. Тишина с примесями других монотонных звуков. За наглухо закрытыми дверями поднимался вечерний ветер, и вой его, проносясь через широкий наос, поднимался к потолку, к длинному своду, и задерживался там, разгоняя неразличимую рябь звуков. Воздух темнел, наполняясь черными тонами, то скучивался в  углах, то рассеивался светлыми пятнами у подвешенных гроздьями люстр. Последний речитатив отзвучал с окончанием службы несколько часов назад, и в храме было по-настоящему пусто. Однако сознание, выпавшее из общего течения времени, не прекращало эхом прокручивать последние звучавшие мотивы. Снова и снова, как старую пластинку, по которой постоянно смещают иглу. Постоянно один и тот же куплет – Джеймс не разбирал даже слов, но отчетливо слышал эти звуки. Не ощущая вокруг себя времени, он застыл прочным изваянием на жесткой скамье и смотрел куда-то сквозь притупленное вечерним светом распятие. Погребение давно завершилось, все желающие попрощаться с Вильгелмом Рихтером, прожившим долгую и достойную жизнь, медленно покинули кладбище. Но прощание Джеймса затянулось. Сначала он еще долго стоял возле могильной плиты, Ему было о чем подумать, оставшись наедине с собственной совестью. Ему было что сказать отцу, запертому под крышкой гроба в пропитанной вчерашним дождем земле. Но все упущено – безвозвратно.
Джеймс просидел на этой скамье несколько часов, совершенно опустошенный и лишенный какой-либо ориентации в пространстве. Когда закрадывалась мысль, что пора вернуться в дом, где ждут остальные скорбящие члены семьи, она тут же угасала и обращалась в бессмысленный пепел. Словно прибитый к этому месту, Джеймс безвольно оставлял попытки подняться с места. Смертей вокруг него всегда было много, но этой он совершенно не ждал. И готов не был. А кто вообще может быть к такому готов? Всего один внезапный звонок ночью, из-за недосыпаний принятый за очередной вызов на службу – и через пятнадцать минут он уже собирал вещи, попутно дозваниваясь до начальства. Затем – несколько часов на машине до родного города, канитель из телефонных разговоров с родственниками, суматошная организация похорон и попутное отрицание произошедшего. Все до невозможного напоминало далекий, оставленный в прошлом день, когда его отец хоронил собственного сына. Прошло почти тридцать лет – теперь сыновья хоронили отца.
Джеймс опустил голову, найдя себе новую точку в полу. Обдумывал, пробовал в голове одну навязчивую мысль, пытался пристроить ее, облачить в собственную шкуру. В руках он перебирал черный пиджак, сливающийся с такой же черной рубашкой, и пытался найти причины не отзываться на мысль. Это было трудно, впрочем, последние дни легкими в принципе не были. Искоса Джеймс поглядывал в сторону выпуклого образования в стене, сотканного из темного дерева, и отговаривал себя. Ловко извлекал веские причины, чтобы не беспокоить тишину деревянных будок, но терялся среди них под натиском тяжелых, грузных ощущений. Он словно был наполнен до краев выедающими изнутри чувствами – горечью, сожалением, обидой, злостью, отчаянием; тем сильнее с каждой секундой прорезалась необходимость этот сосуд хотя бы немного опустошить.
Сдвинулась минутная стрелка, сливаясь с часовой – Джеймс отчетливо расслышал этот звук, чтобы не обратить внимание. Переместил опущенный взгляд на левое запястье – десять вечера. Он засиделся. Нужно было что-то делать, решать. Рихтер оторвался от скамьи, обманчиво не чувствуя под собой никакой опоры, но все же сделал шаг в сторону, а затем второй, и протиснулся между рядами к боковому проходу. Развернувшись налево, он мог наконец уйти из этого места, унося с собой все, с чем пришел сюда и что накопил, пока срастался со скамьей. Но вместо этого застыл в нерешительности, куда ему двигаться дальше: прямо ждали тяжелые двери, по правое плечо – исповедальня. Его все еще одолевали сомнения, есть ли ему вообще место в этом храме, когда его вера исчерпала себя много лет назад. И всё же он сделал шаг в сторону.
Служба в эту субботу давно завершилась – святой отец, где бы он ни находился, совершенно точно не был в этой тесной деревянной клетке. По крайней мере, Джеймс, опустив пальцы на округлую ручку, потянул на себя дверцу в уверенности, что его монолог останется услышан только деревянными панелями и непроглядным мраком. Забравшись внутрь, он едва нахмурился, припоминая порядки и правила, определяющие поведение верующих. Как и любой немец, уходящий корнями в южные просторы Германии, покойный Вильгельм Рихтер был католиком, но религия так и не стала панацеей от повседневных проблем для его сыновей. Вместо того, чтобы опуститься на колени, Джеймс присел на край устроенной в стене доски, служащей сидением, и плотно прикрыл за собой дверь. С последним щелчком он отсекал себя от оставленного в зале течения жизни храма, запирался наедине с собственными демонами. Не было понимания, почему он, отрицающий наличие божественных сил в их мире, делал это – и зачем? Пояснения, однако, и не напрашивались, ведь окончание дня протекало на каком-то интуитивном уровне, когда каждый шаг и каждое движение мгновенно забываются.
Джеймс сощурился в попытке разглядеть за сеткой между кабинками силуэт, но там плотнилась такая непроглядная темень, что бессмысленно было пытаться угадать чье-либо присутствие. Потому, вздохнув, он начал свой разговор в пустоту, оставив в стороне принятые в порядке вещей молитвы, начал без какого-либо ожидания ответа:
- Простите меня, святой отец, ибо я грешен.

+5

3

Тяжёлый день сменился таким же непростым вечером. Отец Эдвард никогда даже мысленно не жаловался на жизнь - Вера служила ему опорой и защитой, и, кроме того, как истинный пастор он стремился, как в молитве Святого Франциска, не столько искать утешения, сколько утешать, не столько искать понимания, сколько понимать, и не столько искать любви, сколько любить. И всё же священники вне церковной службы оставались людьми - такими же людьми, как их прихожане, как многочисленное население планеты. Людьми, которые тоже испытывали боль утраты чего-то дорогого.
Поэтому сегодня был тяжёлый день - отец Эдвард отпевал собственного близкого друга, человека, с которым было связано множество счастливых моментов и тёплых воспоминаний, с которым его связывала многолетняя верная дружба. В самой смерти Вильгельма Рихтера не было ничего удивительного - это был уже немолодой мужчина, скончавшийся от естественных причин; он прожил долгую жизнь, и Господь наконец призвал своего сына к себе. Именно так старался думать отец Эдвард - думать о том, что старина Вильгельм наблюдает за ними с небес и терпеливо ждёт, когда преданные друзья воссоединятся с ним в вечной жизни.
Как бы сильна ни была душевная боль отца Эдварда, он помнил, что на время похорон он из безутешного товарища превращался в священника, служителя церкви, сосуд Господень, смиренно несущий миру Божью волю. У него не было права на собственные эмоции и горе - он обязан был быть поддержкой тем, кто в ней нуждался. Гораздо позже, уже ночью дома, он, сняв с себя сутану, плеснёт крепкий виски на самое дно бокала и замрёт в старом кресле, оставшись наедине со своими мыслями и чувствами, но день и вечер самозабвенно отданы Богу и страждущим.
Высокие своды церкви обрамляли тишину, воцарившуюся теперь, когда служба подошла к концу, а искусно украшенная резными узорами дверь закрылась за последним посетителем. Некоторые люди, особенно те, кто попадали в церковь впервые, чувствовали себя неуютно в этой атмосфере, но святому отцу тишина, которую нарушал лишь звук шагов, всегда казалась благословенной. Он не ожидал встретить здесь кого-либо, хоть и всегда был готов выйти навстречу каждому из прихожан; сейчас, чтобы сосредоточиться разумом не на личной трагедии, он решил перенести внимание на полезное дело и принялся расставлять книги на полке шкафа, служившего чем-то вроде миниатюрной церковной библиотеки, в алфавитном порядке, как уже давно собирался сделать. Когда хлопнула входная дверь, он с лёгким изумлением прислушался к чужим шагам, пытаясь понять, не обманул ли его слух - всё же отец Эдвард и сам был уже немолод.
Поставив последнюю книгу на полку, он торопливо вернулся в зал и огляделся, но не увидел фигуры, в покаянии склонившей голову сидя на скамье. Зато заметил лампочку, загоревшуюся над дверцей исповедальни - сигнальный маячок, говорящий, что кабинка занята. Отец Эдвард с готовностью направился к ней, чтобы выслушать чужую исповедь одного из многих согрешивших, надеющихся получить прощение от Господа.
Прозвучавший в исповедальне голос явно принадлежал мужчине. Отец Эдвард никогда не судил прихожан по полу, национальности, возрасту и прочим признакам - все мы равны перед Богом, все мы его дети. У Бога нет любимчиков или изгоев.
- Господь да будет в сердце твоём, сын мой, чтобы искренно исповедовать свои грехи от последней исповеди.
Тон святого отца звучал мягко, открыто; в чём бы ни каялись согрешившие, он не смел их осуждать. Как пастор он в свою очередь всегда искренне молился за каждого грешника, чтобы Господь дал ему мужество всё высказать, во всём раскаяться и даровал прощение.
- Когда была твоя последняя исповедь, сын мой?
[NIC]Father Edward[/NIC] [STA]we are all God's children[/STA] [AVA]https://i.imgur.com/X6RId18.gif[/AVA] [SGN]May God give you pardon and peace.
https://i.imgur.com/sZYD8wx.gif
[/SGN]
[LZ1]ЭДВАРД КОЛЛИНЗ
profession: священник прихода им. Св. Брендана
[/LZ1]

+5

4

В тесноте кабинки всегда обнажалось откровение грешника, но Джеймс не торопился продолжать свою речь. Ее просто не было – были только обрывки несформировавшихся мыслей, память о словах, о которых он сожалел, воспоминания и свежая, давящая боль утраты и ощущение невозвратного. Теряясь в собственном хаосе в голове, он не мог понять, как ему подступиться дальше, в каком порядке расставлять эмоции. Во рту пересохло, по ощущениям – прямо как в жуткое утреннее похмелье. Джеймс расстегнул верхнюю пуговицу рубашки, чтобы смягчить строгость воротника, ослабил петлю галстука. Положил пиджак рядом, а затем вновь взял его в руки, восполняя какое-то зудящее требование что-нибудь стискивать пальцами – гладкие складки ткани, края затертой скамьи, собственные суставы, не так важно. Кто знает, сколько бы еще времени он так промолчал в измученной попытке сказать хоть что-то, но его одиночество внезапно оборвалось. Джеймс машинально поднял голову, реагируя на посторонние шорохи и внезапный чужой голос, совершенно не в состоянии понять собственных чувств – это облегчение от того, что по ту сторону сетки теперь есть кто-то вместо пустоты, или знакомый страх, что ему придется соблюсти церковную формальность?
Приглушенно свод церкви задрожал от раскатов отдаленного грома. Джеймс, опустив взгляд обратно в пол с рассеянной за переплетением сетки фигуры, не торопился отвечать. Этот вопрос, когда он в последний раз исповедовался, словно подчеркивал бессмысленность происходящего. Свою веру он оставил в тот самый проклятый день, когда ушел из жизни брат – двадцать семь лет назад. Тогда в его семье много что пошатнулось, и далеко не только вера. Джеймс скептически относился к религии с тех пор, что, несомненно, только усугубляло и без того обострившиеся трагедией отношения с отцом.
- Я не... - он начал, но тут же осекся. Не что? Не исповедуюсь? Не хожу в церковь? Не верю в Бога? Что, Рихтер? Джеймс набрал побольше воздуха в грудь, силясь понять, какой ответ будет правильным – и совершенно забывая о том, что в этом помещении никогда не существовало подобного критерия. Здесь нет правильных ответов.
Отпустив рукав пиджака, он потер указательным и большим пальцами брови, как если бы раздумывал над очередным кровавым делом на своем рабочем месте. Говорил он тяжело, словно против воли. Дробил слова.
- Я не исповедовался... очень давно. Почти тридцать лет, - срок немалый, по церковным меркам так точно. Тридцать лет – это чья-то короткая жизнь. Джеймс непроизвольно задержал дыхание, вслушиваясь в ответное молчание – надеялся услышать реакцию. Осуждение? Понимание? Непонимание? Полагая, что требуются пояснения, он продолжил на выдохе, - я не верю в Бога, святой отец. Когда-то верил, может быть… Но больше нет. Чёрт возьми… - Джеймс на мгновение забылся, проклятье сорвалось с языка само по себе, на каком-то рефлексе. Зажав пальцами переносицу, он воспользовался короткой паузой, чтобы мысленно одернуть себя, напомнить, где он находится. – Извините… - и вновь отдался молчанию. Когда споткнулся в таком разговоре, тяжело потом нащупать его вновь.
Джеймс провел рукой по волосам, задержался на взмокшем загривке шеи, а затем отпустил его. Что бы сказал отец в этот момент? Еще сильнее сгорбившись, Рихтер подпер костяшками пальцев висок. Тяжело давить слова, ощущая себя чужим, не принадлежащим к этой обстановке, пропитанной отзвуками затихших молитв и запахом ладана. Мерное церковное спокойствие только сильнее бередило за нервы.
- Я не знаю, почему я здесь. Может быть... этого хотел бы мой отец. Это... самое малое, что я могу сделать после его смерти, - сделал бы больше, если бы пару недель назад не стал упрямиться и ворошить настоящее с прошлым, грубить и даже угрожать. Джеймс воспитывался строго, так, чтобы никогда не сожалеть о содеянном, но прямо сейчас это самое чувство переливало в нем через край. - Я похоронил его сегодня. Его нет... Вы понимаете?

+4

5

Отец Эдвард слушал внимательно, не позволяя ни природной стихии, бушующей за пределами церкви, ни собственным мыслям отвлекать его от чужого признания, которое перестало быть чужим с того самого момента, как захлопнулась дверца исповедальни. И у кающегося, и у священника сейчас общая цель - найти путь истинный, только одному из них предстоит на него вернуться, а другому - помочь ему в этом.
Голос мужчины звучал неуверенно. Как ни удивительно, таких людей в церкви - и особенно в исповедальне - немало; грешники, давно и прочно забывшие заповеди Божьи, атеисты, внезапно уверовавшие - эти люди тянулись в церковь, как в последнее пристанище. Отец Эдвард никогда не укорял их за отлучку от веры, временную или едва ли не пожизненную - каждый человек должен сам принять решение впустить Господа в своё сердце, и ни настойчивыми наказами, ни гневом, ни страхом этого не добиться. Всему своё время и место, каждому человеку выпадет свой особенный момент, когда вера всколыхнётся в груди, приподняв завесу скепсиса и цинизма. Как правило, это несчастливые моменты - подобные отлучники, затерявшись в ритме жизни большого города, редко думают о Боге, когда жизнь приносит радость. Лишь когда случается беда, трагедия, выбивающая опору из-под ног - тогда дрожащие уста неловко шепчут молитвы, тогда покрасневшие глаза поднимаются на священный образ. Отец Эдвард не считал такое поведение неблагодарностью - отнюдь, их можно понять: многие ли из нас задумываются о том, что имеют, пока не утратят это?
К подобным страдальцам легко проникнуться сочувствием: для них, потерявших что-то настолько важное, что привычные средства и методики, будь то шумные вечеринки, работа без выходных или алкоголь, уже не помогают, церковь приобретала не столько символ религиозного толка, сколько давала то, что в своей основе дарит вера - покой, утешение, надежду.
Тридцать лет - немалый срок. Для кого-то тридцать лет - вся жизнь.
- Продолжай, сын мой, - священник по-отечески ласково постарался приободрить мужчину. Всегда есть риск неосторожным словом спугнуть исповедующегося, который не был в церкви несколько десятков лет; спугнуть - и тем самым лишить чью-то душу покоя и поддержки, так сильно ей необходимой.
Даже смелое заявление об отсутствии веры, парадоксально звучащее в стенах священного места, не смутило отца Эдварда. Он искренне стремился помочь сбившемуся с пути человеку, но для начала нужно понять, что привело его сюда. Какая трагедия стоит за его исповедью? Ни одному писателю, ни одному фантазёру-сценаристу никогда не написать историй, подобных тем, что слышал отец Эдвард в тесной деревянной кабинке. Потому что эти истории - настоящие, эти чувства и эмоции - честные, неподдельные.
- И всё же что-то привело тебя сюда, сын мой, - мягко заметил священник, - тебя что-то тревожит?
Теперь они медленно подбирались к истинной причине. Совсем ничего страшного, что они, вероятно, не перейдут к перечислению грехов - это будет не главное в их беседе.
Беседе безутешного сына, потерявшего отца, и преподобного отца.
- Прими мои соболезнования, сын мой. Я понимаю тебя и разделяю твоё горе, - открыто сказал отец Эдвард, потому что он понимал - действительно понимал. Он прожил достаточно долгую жизнь, чтобы потерять многих родных и близких и видеть, как их теряют другие; с человеческим горем, болью и страданиями он был знаком очень хорошо.
- Увы, в жизни случается много прискорбных событий, которые нам трудно принять, - он не стал прибавлять, что на всё воля Божья - наверняка не таких слов ждал бы недавний атеист, только что лишившийся близкого родственника, - и всё, что нам остаётся - искренне оплакивать тех, кто нас покинул. К сожалению, это неизбежно.
Неизбежно, но мир не стоит на месте - живые продолжают жить, а о покойных остаётся лишь память.
- Ты пришёл сюда, повинуясь воле отца... должно быть, вы были близки при жизни.
Отец Эдвард старался говорить наводящими фразами, подкидывая собеседнику возможность самому выплеснуть то, что крепко засело внутри и просится наружу, причиняя душевную боль. Он чувствовал, что мужчине есть, что сказать - вряд ли его привела в церковь исключительно скорбь; возможно, к ней примешивается целый омут прочих эмоций - стыд или гнев, сожаление о содеянном или, напротив, о том, что сделать не удалось...
[NIC]Father Edward[/NIC] [STA]we are all God's children[/STA] [AVA]https://i.imgur.com/X6RId18.gif[/AVA] [SGN]May God give you pardon and peace.
https://i.imgur.com/sZYD8wx.gif
[/SGN]
[LZ1]ЭДВАРД КОЛЛИНЗ
profession: священник прихода им. Св. Брендана
[/LZ1]

+5

6

Джеймс поежился, чувствуя, как холод разворачивающейся снаружи стихии неожиданно пробрался в кабинку и наполнил ее, распространяясь вдоль каждой неровности. Впрочем, может, дело было вовсе не в сочетании мрачной погоды и позднего вечера, и причина слабого озноба крылась совсем в ином. Не понимая, да и в принципе не осознавая реакции собственного тела на внешние раздражители, он сглотнул вставший в горле ком и возвел глаза к темной притолоке. Говорить об отце было тяжело. Смотреть на потертые стены исповедальни, где крепко пахло едва уловимым, угасшим ароматом свечей извне, и какой-то естественной сыростью – еще хуже. Особенно было погано от мысли, что буквально пару дней назад его отец мог сидеть на этом же самом месте и точно так же сжимать край скамьи, обнажая белые костяшки пальцев под стянутой кожей. О чем он тогда думал? О чем исповедовался?.. Эти мысли нельзя было стряхнуть, словно пыль со шкафа – они прочно въелись, вцепились в каждую мышцу и сковывали по швам. Но сильнее чувства невосполнимой и горькой утраты была свежая, не зарубцевавшаяся память о том, как они расстались. О словах, что прогремели в воздухе между ними и отдалили на полмили друг от друга – а то и больше.
За темной сеткой звучало ободрение, подталкивающее к следующему шагу, а Джеймс вдруг понял, что сказать ничего не может. Только сдавливать одной рукой пиджак, а второй – скамью, и стараться не думать, что эта кабинка когда-то в последний раз слышала исповедь его отца. Рихтер стиснул зубы, перебарывая в себе желание пнуть дверь и выйти. Парадоксально, как порой человеку, видавшему в жизни сотни трупов, ужасы войны, смерть и жизнь, сложно даются признания в собственных грехах. Слова не поступки, но даже они требуют определенных усилий над собой.
- Он всю жизнь ходил сюда. Молился. Исповедовался, - эти прожженные горечью слова звучали в ритме приглушенного стакатто, дрожали от злости и растущего гнева. Джеймс не любил церковь не только потому, что вера однажды обернулась для него разочарованием, но и потому, что отцовская набожность казалась крайней. Самым худшими воспоминанием молодости для него оставалось то время, когда Вильгельм Рихтер скорбел по своему первенцу – глубоко и протяжно, забыв о существовании семьи. Тяжелое бремя, коснувшееся их всех, в конечном счете заклеймило всю его семью печатью скорби на долгие года вперед.
Чувствуя, что гнев ведет его в ложный тупик, Джеймс ослабил хватку на злости. Нужно было продолжать говорить, но чем больше он рассказывал, тем бессвязнее и путанее становилась его речь. Мотнув головой, будто сгоняя остатки тлеющего гнева, он вновь заполнил пустоту осевшим голосом.
- Его воля. Я сюда пришел по его воле, потому что… Он очень хотел бы этого. Я знаю, - выдавил из себя обрывки мыслей, словно наждачной бумагой вырезал. Сказал тихо, сипло, не тревожа церковной тиши. Джеймс перевел дыхание, нашел себе точку в уголке, куда совсем не пробивался свет, и выдал, как на духу, продолжая мысль, - он был верующим человеком. Хотел, чтобы мы были такими же. Не вышло, - под этими самыми «мы» он имел ввиду себя и младшего брата, который хоть и ходил в церковь, но больше из желания угодить родителям и не разжигать семейные ссоры. Однако пояснять ничего Джеймс не стал, положившись на то, что святой отец его поймет и без того, либо не поймет, но копаться в подноготной не станет. Зажав обсохшую губу зубами, он поерзал на месте. Со своим отцом Джеймс был столь же близок, сколь и далек. Их роднила кровь и разделяла жизнь. Он любил его и уважал, но отношения были испещрены и другими чувствами, в особенности недопониманием. Все эти годы не прошло и дня, чтобы Рихтер старший не упрекнул сына в разводе, в том, что тот оставил карьеру военного, в том, что сделал неверный выбор в жизни. – Мы всегда много спорили. Всю жизнь. В последний раз я сказал ему… - перед глазами, словно живая картина, пронеслась напряженная сцена, развернувшаяся между ним и отцом. Тогда стены дрожали от проклятий и громких голосов, а в последний момент Джеймс едва не спровоцировал драку, ухватившись за ворот чужой рубашки. – Сказал, чтобы он шел к черту, - и даже больше, – и не смел впутываться в дела моей семьи. Это последнее, что он слышал от меня. Последнее, прежде чем… - Джеймс сделал невидимый в темноте жест рукой и затих, не в силах продолжить – да продолжать и не требовалось. Где-то из глубины церкви донесся протяжный скрип – вероятно, двери поддались натиску разыгравшегося снаружи ветра. – Я не хотел, чтобы… - и вновь пауза, за которую его исповедь продолжалась исключительно в голове. – Чтобы все закончилось так. Я всю жизнь на него злился… Но он мой отец, - Рихтер надавил на последнее слово, в которое было вложено слишком многое – не только что-то от злости. Там было и искреннее сожаление. Почтение. Любовь. Сильнее всего в этот самый момент Джеймс сожалел о том, что вместе с отцом они безнадежно растратили время на ругань. В какой момент их отношения уткнулись в этот ложный тупик? – Поздно извиняться, поздно что-то менять. Не имеют смысла ни его молитвы, ни все то, что он доказывал мне, ни что я говорил ему. Его нет. Не имеет значения, о чем мы спорили. Не имеет значения, что я здесь говорю. Потому что его больше нет, чёрт возьми!
Злость взяла верх. Внезапно возросший тон голоса, так и не сорвавшийся крик, выскользнул из кабинки и вонзился в опустошенные своды храма, которые ответили слабым эхом. Джеймс запустил пальцы в волосы, зажмурил глаза, практически припечатав подбородок к груди. Пытался собрать себя по частям, чтобы не выпустить остальные эмоции, от которых внутри уже горело все.
Пусть будут прокляты те мудрецы, что изрекли мысль, как дороги нам те, кого теряем. Ибо они чертовски правы.

+5

7

Его воля... Ох, если бы люди знали, как часто они с излишней самоуверенностью неверно истолковывают чужие желания, они бы удивились. Отец Эдвард не стал говорить этого вслух; сохраняя сочувственное молчание, он продолжал внимательно вслушиваться в слова собеседника. Ему доводилось слышать подобные истории много раз - набожные родители, действуя из лучших побуждений, зачастую пытаются привить и детям любовь к Богу, но получают противоположный результат. Насильно невозможно заставить любить даже Господа, увы. Грустно, что в итоге религия, учение о жизни в мире, любви и согласии, становится камнем преткновения в отношениях между близкими людьми, поводом для конфликтов и раздора между целыми семьями и поколениями...
...а слово, как известно, не воробей. Целая гневная тирада - тем паче. Ничего из прошлого не подлежит изменению. Всё, что остаётся - учить горькие уроки и стараться впредь не повторять ошибок.
Несчастный невидимый взгляду священника мужчина, надёжно скрытый перегородкой исповедальни, выплёскивал на такого же незримого собеседника свои мысли, эмоции, своё глубокое горе. Прятать такие чувства от посторонних - непростая задача; душа начинает нарывать, как воспалённая рана, и в конце концов её прорвёт, содержимое выльется из больного нарыва. Мужчина заблуждался, считая, что ничего из этого не имеет значения. Его искреннее раскаяние - именно то, что важно.
- Всё в нашей жизни имеет значение, сын мой, - мягко заметил святой отец, - позволь мне кое-что сказать. Ты слышал о том, что Господь - не только всемогущий и всезнающий, но и всепрощающий? Точно как любящий отец, он готов простить своих грешных детей, когда те искренне раскаиваются в своих поступках. И пусть ты пришёл сюда не за прощением от Господа, я пытаюсь натолкнуть тебя на мысль: искреннее раскаяние всегда получает прощение. В том числе, я уверен, и в глазах твоего отца.
Конечно, узнать мнение погибших живые, отрезанные гранью мира смертных, не могут, но обратиться к ним и заставить их услышать - это право будет у них всегда.
- Твоего отца больше нет с нами, и мне жаль, что это так; но это не значит, что его нет вовсе. Он продолжает жить, и не только на небесах, но и гораздо ближе - в памяти и сердцах его близких. Ты уже не сможешь обнять его, не сможешь услышать его голос; но ты можешь в любой момент высказать ему то, что у тебя на душе, и, поверь мне, сын мой, он услышит тебя так же хорошо, как слышу я сейчас.
Ветер снаружи атаковал стены церкви, пытался проникнуть внутрь сквозь щели и залить несколько дождевых капель через тонкую полоску между дверью и полом. Неумолимо близился час, когда двери церкви будут заперты и приход временно закроется для посетителей. Отец Эдвард не думал об этом - все его мысли занимал уединённый диалог, звучащий в древесных стенах крошечной кабинки. Даже если он завершится за полночь, священник будет готов провести ещё несколько таких же бесед со всеми страждущими, ибо нет ощущения хуже того бессилия, когда оступившийся человек вслепую ищет в темноте руку помощи и не находит её.
[NIC]Father Edward[/NIC] [STA]we are all God's children[/STA] [AVA]https://i.imgur.com/X6RId18.gif[/AVA] [SGN]May God give you pardon and peace.
https://i.imgur.com/sZYD8wx.gif
[/SGN]
[LZ1]ЭДВАРД КОЛЛИНЗ
profession: священник прихода им. Св. Брендана
[/LZ1]

+1

8

Вместо успокоения, за которым он когда-то мог явиться сюда в далекой юности, Джеймс обретал все больше сомнений и тревог. Говорить становилось все труднее – вместо слов к горлу подступали эмоции. Что-то неприятно встряло поперек груди, не позволяя выдавить ни звука и наполняя изнутри вязкой горечью, точно смола. Джеймс не осознавал, зачем он здесь. Даже если и ради отца, то из него вышел слишком хреновый послушник, чтобы раскаиваться в тесной деревянной кабинке. Если веры в нем совсем нет, то насколько он принадлежит этому месту, насколько важны его слова, мысли, чувства? Ответов у него не было.
«Имеет значение?» - какое значение имеют слова, сказанные в пустоту? Он опоздал на целую жизнь, чтобы раскаиваться перед отцом, от которого остались только воспоминания. К ним можно прикоснуться, но не более того. С воспоминанием не поговоришь, не решишь все старые разногласия, не протянешь руку для пожатия, предлагая перемирие. Джеймс стиснул зубы до тихого скрежета, сохраняя собственные мысли невысказанными и укрепляясь в мысли, что он совершенно напрасно забрался в исповедальню. Его раскаяние – всего лишь пустой звук, который бьется внутри четырех стен среди запаха благовоний.
- Я слишком многое слышал о Господе и слишком многое видел, чтобы верить в его существование, - теперь он выцеживал злость – ее было так много, что не скрыть от постороннего. Снаружи тянула прохлада, но Джеймсу казалось, будто он сидел на углях и вдыхал раскаленный воздух. Рубашка неприятно прилипала к лопаткам. Здесь чертовски тесно и неуютно. Люди приходят в это место, чтобы соскрести с себя все тяготы и заполучить вожделенное облегчение – у Джеймса получалось наоборот. Чем дольше он здесь находился, тем сильнее убеждал себя, что совершенно напрасно переступил порог церкви. – Я не приходил за Его прощением. Я… - «просто хотел бы, чтобы все сложилось иначе.» Чтобы последний их разговор проходил в другой обстановке, чтобы их отношения обрели взаимопонимание. Последние дни Джеймс слишком часто примерял их на отношения с собственным сыном, чтобы не бояться той же участи – что однажды Конрад скажет те же самые грубые и хлесткие слова.
Он приподнял голову, сощурил глаза, пытаясь привыкнуть к темноте и разглядеть за ромбовым узором сетки фигуру собеседника – человека, столь уверенного в каждом своем слове, столь неколебимого в слепой вере и своих убеждениях. В голове усердно стучала мысль, как все это глупо и бессмысленно – говорить в пустоту. Говорить с пустотой.
- Неважно, зачем я здесь, святой отец. Мёртвые не слышат.
Сказать что-то еще он не смог. Внутри словно не хватало воздуха, так жадно его вбирали деревянные стены. Отсекая себя от несостоявшейся исповеди, Джеймс решительно толкнул дверцу и поторопился выбраться наружу, чувствуя, что он больше не может и не должен здесь находиться. Торопливо перекинув пиджак через плечо, он поспешил направиться к выходу. Лишь бы отдалить себя от собственных откровенных и въедливых мыслей, оставленных внутри исповедальни. Все, чего хотелось – скорее дотронуться до тяжелых скрипучих дверей, перекрывающих выход к разыгравшейся на улице грозе, сесть в машину и добраться до дома.

+1


Вы здесь » SACRAMENTO » Назад в будущее » confession