Jack
[telegram: cavalcanti_sun]
Aaron
[лс]
Lola
[icq: 399-264-515]
Oliver
[telegram: katrinelist]
Mary
[лс]
Kenny
[skype: eddy_man_utd]
Rex
[лс]
Justin
[icq: 28-966-730]
Kai
[telegram: meowsensei]
Marco
[icq: 483-64-69]
Shean
[лс]
внешности
вакансии
хочу к вамfaq
правилавк
телеграмбаннеры
погода в сакраменто: 26°C
Несколько шагов и Тео останавливается возле ног девушки. Он смотрит так пристально, словно пытается запомнить её образ...Читать дальше
RPG TOP
Forum-top.ru
Вверх Вниз

SACRAMENTO

Информация о пользователе

Привет, Гость! Войдите или зарегистрируйтесь.


Вы здесь » SACRAMENTO » Реальное время » saw something


saw something

Сообщений 1 страница 20 из 22

1

ГОСПИТАЛЬ СВЯТОГО ПАТРИКА | АПРЕЛЬ

James Richter & Jane Kennedy
https://78.media.tumblr.com/a5ad78226308225a5a3361833a380587/tumblr_ompu4uSkDM1w11vlzo3_250.gif https://78.media.tumblr.com/53d569e1bb3d5bd593781110155df946/tumblr_ndd12eQO2P1sltug8o1_250.gif

Мало кому понравится оказаться на больничной койке. Ещё меньшему количеству понравится застрять там на месяц...
Что же легче: оказаться пациентом или врачом?

Отредактировано Jane Kennedy (2018-04-25 13:55:40)

+2

2

Финальное слушание по делу об убийстве пятнадцатилетней Маргарет Эймс было назначено на тринадцатое апреля, несколько месяцев спустя того самого дня, когда её бездыханное тело нашли на обочине. Слушание шло гладко, без инцидентов. Прокурор был на высоте, умело держал речь и задавал нужные вопросы, располагая к себе судью. Однако на большей высоте оказался адвокат обвиняемого, нашедшая законодательную прореху – ту самую, которую можно расширить до необходимых размеров, чтобы протянуть через нее все дело и добиться свободы для своего клиента. Таких примеров в судебной практике хватает, ровно как и тех, когда справедливость торжествует, но именно в ту злополучную пятницу чаша весов склонилась в сторону виновного. Убийцу оправдали. Дело закрыли – формально. Неожиданный ход развитий оно получило позже в тот же день, но уже на выходе из здания суда, где отец покойной Маргарет Эймс настиг свою цель – адвоката и её клиента.
Когда Джеймс инстинктивно шагнул на линию огня, становясь барьером между мишенью и стрелком, он совершенно не думал о последствиях. Не думал о работе, о семье, о жизни в принципе – слишком ничтожное количество времени, чтобы приостановиться и рассуждать, есть ли смысл в этом поступке и к чему он приведет. Его движение было автоматизированным, выработанным рабочими привычками и ситуациями, когда приходилось попадать под перекрестный огонь или защищать случайного прохожего или свидетеля. И единственное, о чем он успел подумать в тот миг – что не сможет дотянуться до оружия, что расстояние между ним и стрелявшим слишком большое, чтобы успеть накрыть руку и перенаправить выстрел в запыленные ступени, что единственный выход – вмешаться, нырнуть. Что он и сделал, подавшись вперед и одновременно смещая в сторону изначальную цель стрелка. Хлопок. Чей-то крик. Джеймс покачнулся. Сначала была резь в левой руке, такая свистящая и навязчивая, как от ожога утюгом, а после – или вместе с ней – пронзающий холод, тут же сменяющийся жаром, и ноющий очаг боли под ребром. Он стремительно разрастался, как винное пятно на скатерти, в то время как дыхание убывало, а ноги предательски подкашивались. На втором шаге Джеймс завалился в сторону, теряя из виду расплывающихся коллег, которые моментально среагировали на его громкое «оружие!», и свалился, стесывая боком ребристую лестницу. Что было дальше, он практически не осознавал – единственным реальным чувством стала скручивающая боль, бьющая спазмами то под боком, то в животе, то в руке. Мир стал тише на десяток тонов, потерял в четкости. Какое-то время он еще слышал чьи-то голоса, вяло пытался отозваться на команды, тупо смотрел в бесформенное небо – а потом сдался желаемому забытью. Там ждали тишина, покой и мрак.

* * *
16 апреля, два часа ночи
Мрак. Плотный слой мрака перед глазами. Время будто то ли обратилось вспять, то ли замерло – совершенно не ощущалось. Откровенно говоря, не ощущалось ничего. Джеймс будто плавал в этом пространстве, не осознавая ни себя, ни своего тела. Кругом все легкое и невесомое… Ненастоящее. А потом его как подцепили крюком за брюхо и выдернули на поверхность, наполняя затвердевшие от неподвижности конечности знакомыми ощущениями. Во рту было невыносимо сухо, хотелось пить, по телу расползался холод. Джеймс медленно разлепил глаза, моргнул раз-другой, прогоняя темную пелену – чернота кругом не спадала, но в ней вырисовывались какие-то очертания, вроде потолочной лампы или низкого шкафа у стены. Понимание того, где он находился, пришло не сразу – только в тот момент, когда осязание стало вновь острым, и он распознал под собой простыни, матрас, а в воздухе – столь ненавистные запахи лекарственных препаратов, стерильности и человеческих страданий. Больница. Черт бы его побрал.
Вспомнилась пятница. Вспомнился громкий звук выстрела и первые ощущения, вдарившие по нервным окончаниям кипятком. Вспомнилась возникшая суета. Джеймс скривился: стоило задуматься о боли, как она моментально дала о себе знать, вынуждая вновь на какой-то миг зажмуриться. Первая тщетная попытка пошевелиться вогнала его в ужас, но со второго раза он с облегчением обнаружил, что в состоянии двигать пальцами как на руках, так и на ногах, пусть и с усилием. Раз за разом он их сжимал, будто в первый раз, и плавно переходил к более сложным телодвижениям – шевелил кистью, подгибал колено. После короткой пробы решив, что в состоянии перейти к по-настоящему активным действиям, Джеймс на глубоком вдохе попробовал оторваться спиной от постели и сесть. Насколько это было глупо, он понял мгновенно – невыносимая боль прошила толстой иглой вдоль поясницы, ударила под ребро и заставила громко простонать и скорчиться. Непослушная левая рука, обернутая в плотные слои бинтов, машинально стянула складки на простыни, а правая ухватилась за бок в попытке унять боль, что будто вколачивала гвозди под дых. От таких резких ощущений заходила ходуном голова, участилось отяжеленное дыхание. Зацепившись зубами за наволочку, Джеймс глухо и пронзительно, на манер угодившего в капкан зверя, прорычал в подушку – и пролежал так, не решаясь двигаться, пока сумасшедшая пульсация не сбавит обороты до той степени, чтобы он мог вновь открыть глаза.
Звон в ушах спал, дыхание стало ровнее, и Джеймс отпустил ткань из зубов, вновь поворачивая взмокшую голову к потолку. «Проклятье». Протест собственного тела против любого движения, казалось, пресекал само зарождение его намерений убраться из палаты на своих двоих сегодня же. Но именно что казалось. Его ненависть к больницам и необоснованный страх всегда пересиливали холодный разум и сами обстоятельства, подминая их под уверенностью, что даже в самом отчаянном положении можно наплевать на врачебные рекомендации. В том, что касалось возможного сокращения срока своего пребывания в больнице, упорства ему было не занимать, как и вытекающего впоследствии остервенелого стремления нахамить всему персоналу и перессориться с медсестрами, охраной и даже уборщиком. Это постоянные переменные, работавшие по одному сценарию, и хотя ни разу ему не удавалось соскочить с больничной койки раньше, чем согласится врач, Рихтер не оставлял попыток добиться свободы – даже находясь в состоянии, когда невозможно двигаться.
С притупившейся болью Джеймс сосредоточился на оценке собственного положения, нащупал больную руку здоровой – та была надежно забинтована по всему предплечью, протяжно постанывала и немела. От тугой повязки или по другой причине – черт знает. Он отвел правую руку в сторону, отодвинул край одеяла, обнажая залатанный пластырем бок холодному воздуху палаты, и вдруг понял, что лежит абсолютно нагой.
Стиснув зубы, Джеймс скосил глаза сначала в сторону двери, из-под которой прокрадывалась тусклая полоска коридорного света, попытался тщетно отыскать свои вещи на каком-нибудь предмете мебели, а затем перевел взгляд на тумбочку по левую руку, где стоял пластмассовый стакан с водой. Рядом лежало что-то мелкое и неприметное, приковавшее внимание, и Джеймс вытянул окоченевшую руку – та едва слушалась, словно налитая бетоном, и тихо ныла, пока он пытался достать до края. Пальцы зацепились за гладкую поверхность, нащупали железный хвост заклепки – то был фрачный значок. Исследуя фалангами его неровную поверхность, Джеймс узнал гравировку бейсбольной команды Лос-Анджелеса – значит, сын заглядывал к нему. Сколько он здесь лежит? – вопрос, всплывший следом. Не убирая ладони с тумбочки, Рихтер скребнул пальцами по стакану, надеясь пододвинуть поближе к себе, но вместо этого протолкнул его дальше. С самым сосредоточенным выражением лица и превозмогая натянутость затекших мышц, Джеймс еще раз попытался ухватиться пальцами, но стакан безжалостно оттолкнулся прочь и слетел на пол, расплескивая все содержимое.
Если бы кто-то прямо сейчас проходил мимо палаты, совершенно точно услышал бы хриплую отборную ругань. На мат Рихетр не поскупился и бросался грубыми словами громко, возвращая силы голосовым связкам. Такая реакция вполне естественна, если человека терзает невероятная жажда, а он сам херит единственную возможность сделать живительный глоток. Молча проклиная уже и себя за нерасторопность, Джеймс нащупал панель на кровати и ту самую кнопку, по зову которой прибегали медсестры. Другого выхода, кроме как наступить на глотку гордости, у него не было.

Отредактировано James Richter (2018-04-30 14:51:44)

+4

3

Холодно. Ледяная вода иголками впивается в тело, принося с собой оцепенение и боль, но она стойко держится и не кричит, зажимая нос и рот рукой, потому что вода повсюду, вода словно хочет, чтобы она осталась с ней навсегда. Пальцы не слушаются, и она ломает ногти в попытках открыть дверь автомобиля, но у неё никак не получается, а воздуха не хватает уже катастрофически, и она понимает вдруг, что бороться бесполезно - отсюда уже не выбраться, и всё, что она может сделать - прекратить свои собственные мучения. Она убирает руку от лица и делает вдох, первый за долгое время и, пожалуй, последний, потому что вместо такого желанного воздуха захлёбывается вкусом затхлой воды и, наконец, может попытаться закричать, но вместо этого лишь продолжает ощущать мерзкий вкус воды...

Доктор Кеннеди с ужасом просыпается от негромкого, но внятного звука, возвещающего о том, что кому-то из пациентов понадобилась помощь. Часы на стене мерно отсчитывают секунды нового часа, потихоньку приближая мир к началу нового дня. Джейн любила ночные дежурства и всегда старалась дать отдохнуть медсестрам, готовая в любой момент взять ночной вызов в палату на себя – когда-то и сама была точно такой же молодой девчонкой, весь день бегавшей по больнице, точно так же к вечеру не чувствовала ног, зато была безгранично счастлива иметь возможность помогать людям, учиться всему на практике, впитывать неоценимый опыт врачей вокруг. Поэтому сейчас, как никто другой, понимая, как это на самом деле непросто, старалась дать им любую возможность выспаться. Кроме того, сама она предпочитала спать как можно меньше.
Джейн часто снятся кошмары. Она никогда не обладала хорошей фантазией и была известна среди друзей и знакомых как самый приземлённый человек, но вот во сне эта самая фантазия правила свой собственный бал. Кошмары стали её постоянными спутниками лет пятнадцать назад, когда Джейн, поняв, что иначе просто сойдёт с ума, решила вернуться в медицину. Конечно, вернуться в её случае значило – начать всё заново, преодолеть леденящий душу страх, что история может повториться; и хоть было известно и доказано, что никакой её вины в гибели пациента не было, сама Джейн никак не могла отделаться от мысли, что сделала не всё, что могла. Наверное, именно такие люди и нужны в медицине, вот только возвращаться к жизни после подобных ошибок – ой, как непросто. Ей часто говорили, что она талантлива, ещё чаще – что далеко пойдёт. Родители гордились тем, что «их девочка такая умница», сама же она придерживалась мнения, что никогда нельзя ставить себя выше других, считать, что можешь больше, нужно просто делать то, что умеешь, и делать это лучше прочих. Происходящее вокруг лишь укрепляло её во мнении, что такой подход – единственно верный. Слишком многих знакомых среди коллег она потеряла, только потому, что кто-то из них в определённый момент решал, что он (или она) – самый крутой врач в Соединённых Штатах, и общаться с человеком она далее попросту не могла. Кто-то из-за этого считал её излишне мнительной, она же попросту предпочитала двигаться вперёд.

Добравшись до раковины в ординаторской и умыв лицо холодной водой, чтобы скорее проснуться, Джейн почувствовала себя способной появиться перед пациентом, чтобы при этом не вызывать сочувствие напополам с ужасом. Бессонные ночи плюс непростая работа – и впечатляющие синяки под глазами, морщинки на лице и постоянное ощущение беспокойства вам обеспечены. Но это отнюдь не мешало ей любить свою работу. Когда-то давно, заканчивая школу, Джейн Хлоя Кеннеди пообещала себе, что если она не сможет заниматься любимым делом, то, по крайней мере, будет любить то, чем придётся заниматься. Тогда она знать не могла, что слова эти окажутся почти пророческими, и, едва начав, любимое дело придётся бросить. Спасать сердца людей – так поэтично называла она свою работу; вот только ни сердце того мужчины, что не выжил во время операции, ни своё собственное сердце, она спасти не смогла. Со временем, становясь взрослее и мудрее, Джейн переставала быть отъявленной максималисткой, примиряясь с мыслью, что помощь маленькой не бывает. Потому и вернулась в итоге в профессию, пусть и в несколько ином качестве.
Тусклый свет коридорных ламп сейчас оказался как нельзя кстати, совершенно не раздражая глаза после сна. Хотя обычно, после ярких ламп операционной, подобный недостаток света неизменно раздражал Джейн. После операций её раздражало почти всё, и коллеги прекрасно знали об этой черте её характера, давая ей возможность спокойно прийти в себя в тишине, покое и одиночестве. Одиночество, с некоторых пор, стало её постоянным спутником – нежелание выбираться куда-либо, жажда мнимого спокойствия в условиях жизни в мегаполисе – всё это порядком удручало, но Джейн, отдаваясь работе и беря на себя очередное дежурство, предпочитала не думать о таких мелочах, ведь все они, каждый в госпитале, существовали для того, чтобы в итоге спасти чью-то жизнь.
Дойдя до палаты, из которой поступил вызов доктор Кеннеди не в первый раз задумалась, как причудлива бывает жизнь. По ту сторону двери находился человек, которому буквально пару дней назад она спасла жизнь. Человек, который своим поступком тоже спас жизнь кому-то, кому-то важному – ей рассказали коллеги, конечно же, после операции. Помнить каждого своего пациента – долг любого врача, и Джейн всегда радовалась, встречая после тех, кто когда-то побывал в числе её пациентов, и каждый раз надеялась, что это не повторится. Особенно это ощутимо в маленьких городах, где каждый друг друга знает, и не проходит и дня, чтобы ты не встретил знакомого. В больших городах, конечно, иначе, но своеобразное сарафанное радио никто не отменял – рассказы о врачах, чудом спасших кого-то от гибели, переходили от одного человека к другому – ну как не почувствовать себя героем? Многие, к слову, чувствовали. Вот только ей казалось, что он не из таких.
За почти два дня, прошедших после операции, из посетителей приходил только сын. То, что он – сын, Джейн догадалась не сразу, но невозможно было не заметить поразительного сходства. В такие моменты ей становилось искренне жаль, что у неё самой детей так и не было, всё же, это та поддержка, которая необходима всегда. «Не успела», «потом» - те ещё аргументы, но их ничтожность она поняла только ближе к сорока годам. А вот «поздно» - аргумент, с которым уже не поспорить.
Легко толкнув дверь в палату, Джейн пару раз моргнула, привыкая к полумраку. Тут даже невнятный свет из коридора покажется ярким.
- Чем я могу Вам помочь? – цепкий взгляд скользил по палате в попытке понять, что могло понадобиться пациенту среди ночи. В итоге паззл сложился: мокрый пол, упавший стакан… - Почему не позвали никого раньше? – больше всего Джейн интересовал вопрос, почему его вдруг оставили без присмотра, учитывая сложность ситуации. Но этот вопрос можно было решить на следующий день, на привычном утреннем совещании, сейчас ей оставалось лишь оказать посильную помощь. Взяв с тумбочки стопку салфеток, она принялась собирать воду с пола. Закончив, выбросила мокрые салфетки и упавший стакан в мусорное ведро у двери в палату. – Я принесу воды. Что-то ещё? «Не удивлюсь, если он попросит обезболивающее.»

+4

4

Ожидание было томительным и удручающим, и казалось, что время растянулось на целую вечность. На деле прошло не больше минуты, но Джеймс еще раз нетерпеливо вдавил кнопку, подгоняя медсестру. Он питал дикую неприязнь к больницам, которые по обыкновению возвращали к самым тягостным воспоминаниям о давно минувшем прошлом, где мелькали военные госпитали, тошнотворные и болезненные лечебные процедуры и затянувшийся период восстановления. Избавиться от этих мрачных ассоциаций за почти три десятка лет так и не удалось. Больница – это боль, это бездействие, это скука, это назойливые доктора; других представлений в подсознании у него не закрепилось, поэтому даже будучи абсолютно здоровым человеком он переступал порог этого здания делая над собой большое усилие. Вечно снующие в халатах врачи, идеально выбеленные стены, лютая смесь запахов лекарств и чистоты постоянно вгоняли Джеймса в какое-то пассивно-агрессивное состояние. Он начинал огрызаться, прямо как подобранный с улицы пес, с которого пытаются снять присосавшихся клещей. Врачи, спрашивая о самочувствии и общем состоянии, всего лишь делали свою работу, но он крайне остро воспринимал эти формальности – у них на руках был собран анамнез, они сами только что зашивали его, так к чему все эти вопросы? Самым же худшим в госпитализации ему представлялось вынужденное инертное состояние. Для человека действия, коим Джеймс являлся, наказания хуже не придумаешь, чем надеть на него смирительную больничную робу и уложить в койку. Состояние прозябания и смирности, которые граничили с покорностью, медленно его убивали, обращая и без того малоприятное лечение в сущий кошмар; и понимание, что предстоит вновь пролежать пару недель на постели, перебарывая нытье собственного тела, било по сознанию так же болезненно, как поутихшие мгновения назад выстрелы в пояснице. Мечты, как бы поскорее убраться отсюда, были единственным рычагом, позволяющим стоически игнорировать или хотя бы мысленно заглушать боль.
Однако с мыслями о скором возвращении домой только сильнее обострялось нетерпение. Джеймс грезил, что через пять минут сможет одеться, подписать необходимые бумаги, по которым он отказывается от госпитализации, и сесть в машину такси. При этом вопрос о том, как он это сделает в текущем положении, если едва способен сидеть, по приоритетности занимал последнее место. Главное – стремление. Джеймс провел рукой по влажному от холодного пота лицу и пошевелил ногами, разгоняя кровь по телу и одновременно подготавливая себя к разговору с какой-нибудь очередной твердолобой медсестрой, которой придется доказывать свою дееспособность. Сложно сказать, скольких таких девушек он ненамеренно успел довести за свой горький больничный опыт, ведь ни одна ему не верила. И когда он начинал что-то доказываться и становился резким, часть из них демонстративно ретировалась из палаты с каменным выражением лица, другая уходила в молчаливой внутренней истерике – дескать, за что мне это?
Рихтер повернул голову, старательно изучая прикроватную тумбочку, устремил взгляд в угол, затем в другой. В стылой темноте он так и не сумел разглядеть своих вещей – ни белья, ни штанов, ни телефона, ни даже наручных часов, которые почему-то с него тоже сняли. Последнее поднимало в нем волну возмущения – могли бы хоть что-то оставить. Хотя истинная причина скорее крылась в том, что слишком ценными для него были старые отцовские часы. Он никогда их не снимал и привязался как к обязательному атрибуту в своем гардеробе, без которого чувствовал себя по-настоящему обнаженным.
Ход ворчливых мыслей был прерван тихим скрипом петель – Джеймс инстинктивно подтянул одеяло повыше, на уровень плечевых суставов. Дверь приоткрылась, и из коридора в палату нерешительно проскочил приглушенный свет, оттеняющий невысокую женскую фигуру. В просторном халате в ней нечетко вычерчивались формы, к тому же сильно картину перед глазами искажали выплывшие из ниоткуда мерцающие огненные точки и общая размытость фокуса. Джеймс не смог разглядеть ни лица, ни таблички с фамилией, даже когда рефлекторно приставил ладонь ко лбу. Это тоже в какой-то степени подпитывало общее раздражение, ведь он в своей профессии привык видеть глаза собеседника и держать напряженный зрительный контакт. С непривычки Джеймс сощурился, впитывая жгучий свет, но головы не отвернул. Чужой голос показался громким, но он прекрасно понимал, что все это – игры утомленного организма, в разы обострявшего восприятие. Трогая языком иссохшее нёбо и подавляя естественный озноб, Рихтер не сразу выдавил из себя негромкое и хриплое «пить», минуя вежливые формальности и справедливый вопрос, что мешало ему обратиться за помощью, а не устраивать беспорядок в палате. Его нисколько не смутило замечание, но ответа у него не было. Только в подкорке сознания блаженно вопила гордость: потому что не нужна мне ваша помощь.
Медсестра исчезла из поля зрения где-то под кроватью, и Джеймс спросил в пустоту:
- Какой… какой сегодня день?.. – голос был еще слабым, но он очень старался не выдать в себе чертовской усталости и полной беспомощности, ведь его задача отталкивалась от обратного и состояла в том, чтобы убедить медсестру в самостоятельности. Нужно было говорить ровно, не замечать толкающейся внутри лихорадки и раздирающей боли по всему телу и подавать признаки самого здорового и обычного человека. Иначе начнутся торги с просьбой сделать какое-нибудь несложное движение, а в этом Джеймс заведомо проиграл. Крайне нежелателен такой исход, пока он не заполучит в руки хотя бы телефон.
Медсестра вынырнула обратно, но в полутьме он по-прежнему не мог запечатлеть ее черты или даже сказать, какой у нее цвет волос. Просто еще одна безликая для него женщина, с которой он надеялся распрощаться через пару минут – она показалась ему уставшей, значит, в их общих интересах не устраивать длительный диалог и обойтись без споров. Джеймс сопроводил ее взглядом до дверного приема и кивнул, старательно не замечая пульсирующего очага под боком.
- Да. Мои вещи… пожалуйста. Мне нужны все мои вещи, - и хотя голос предательски рвался, падая вниз на середине предложения, произнес он это таким тоном, словно находился не в отделении интенсивной терапии, где людей как с того света возвращали, а у себя дома на диване. Понимая, что дрогнул и таким образом сам только что сократил свои шансы на беспрепятственный уход из палаты, Джеймс незаметно поерзал на месте. Все-таки без штанов ему отсюда не выйти. – Я хочу позвонить. И… позовите врача. Я… - он осекся, против воли поморщился, убивая в груди зарождающийся стон на новый мышечный спазм, и тихо, но уверенно продолжил, мертвой хваткой вцепившись в скомканное одеяло, как утопающий в щепку, - я хочу… хочу выйти отсюда. Хочу подписать отказ.

+4

5

Беспомощность – вот, пожалуй, то самое неприятное чувство, которое у многих вызывает больница. Если ты пациент – невозможность делать что хочешь и когда хочешь больно давит по самолюбию, в такие моменты даже забота о здоровье и беспокойство родных отходят на второй план, затмеваемые желанием поскорее избавиться от всех этих банок, трубок, таблеток и ни с чем не сравнимого больничного запаха, который, кажется, с первого дня пребывания буквально проникает под кожу. Для Джейн, отдавшей работе в больницах всю свою сознательную жизнь, всё это окружающее было лишь привычным пейзажем рабочих будней, которые зачастую приходились не только непосредственно на сами будни, но и на выходные, праздники, дни рождения семьи и друзей и все прочие. Выбирать не приходилось.
– Сегодня воскресенье, пятнадцатое апреля, – голос снизу звучал глухо, пока Джейн собирала салфетками влагу с пола, – или, если точнее, уже шестнадцатое, – она сверилась с часами на руке, – сейчас начало третьего ночи. Вы проспали почти двое суток после операции, и это очень неплохо, пойдёт только на пользу выздоровлению, – тяжёлое дыхание пациента говорило о том, что всё совсем не так радужно, как он хотел бы ей показать. Напускная бравада, когда даже пошевелиться можешь с трудом, даётся нелегко.
Выйдя из палаты Джейн вздохнула, уже предвкушая, что весь остаток ночи ей придётся убеждать человека, уверенного, что он сам может со всем справиться, что ему никак не обойтись без помощи врачей в ближайшие дни. Может быть, он из тех, кто просто ненавидит врачей, считая их бесполезными, потому что один из, в своё время, например, не смог помочь. Или считает время в больнице бесполезно потраченным, независимо от своего самочувствия. Она даже начала думать, что следует прислать к нему психолога, ну, чтобы не было так скучно валяться на кровати сутки напролёт. Вернулась в палату с двумя стаканами воды достаточно быстро – кулеры здесь стояли почти на каждом шагу, что было весьма удобно в таких ситуациях. Она отлично представляла его ощущения сейчас, после наркоза вообще кажется, что ты каким-то чудом выжил после недели в пустыне и, чтобы до конца утолить жажду, понадобится как минимум бочка с водой. Включив дежурное освещение, она вновь подошла к кровати.
– Я сейчас подниму изголовье, скажите, если будет больно. Садиться Вы в ближайшее время не сможете, поэтому – подниму совсем немного, – как много можно решить одним нажатием кнопки. И как раньше в больницах без этого обходились? Джейн протянула ему стакан с водой, второй же поставила на тумбочку. Цветом лица он несколько сливался с белоснежной наволочкой, что было совершенно нормально в таком состоянии.
– Послушайте, мистер… – она сверилась с картой, привычно висящей в изножье кровати, – Рихтер, безусловно, мы очень уважаем Ваши желания, но, боюсь, в данный момент всё это невозможно, – многие говорили, что Джейн достаточно чёрствая, и подходит к проблемам пациентов с категорически непредвзятым ходом мыслей, но поделать с этим уже ничего было нельзя. Она была твёрдо уверена, что они совершенно не для того спасали сотни и сотни жизней, чтобы пациент, толком не восстановившись после столь непростой операции, сваливал в закат, едва шевеля ногами. – На ближайшие две недели одежда Вам не понадобится, мы не имеем права отпустить Вас раньше, чем убедимся, что всё в порядке. Телефон я могу принести утром, сейчас, как я уже сказала, начало третьего ночи, и вряд ли Ваши родные и друзья будут рады звонку из больницы в такое время, правда? – прагматичность, за которой Джейн так умело прятала все прочие чувства, всегда выходила на первый план в работе. Наверное, и это тоже делало её успешным хирургом – возможность в любой момент отключиться от всего, что окружает и беспокоит, целиком и полностью отдаваясь работе, дорогого стоит. Пожалуй, именно её сегодняшний пациент должен, как никто иной, понимать данный подход – конечно, она была достаточно поверхностно знакома с его историей – только то, что рассказали ребята из скорой, но то, что он оказался сотрудником полицейского департамента Сакраменто, говорило о многом, в том числе, и о поступке, из-за которого он и оказался тут.
За все свои поступки, хорошие или плохие, мы несём ответственность до конца своих дней. А если результатом этого поступка стало что-то ужасное, то ничто и никто не способны будут убедить нас, что "так должно было случиться", "это было предначертано судьбой", ну или сюда можно подставить любую высокопарную фразу в том же ключе. Во всём случившемся когда-то давно Джейн винила только себя. Именно тогда она пообещала себе, что больше из-за неё не пострадает ни один человек, и с тех пор делала всё, что от неё зависело. Даже если со стороны это действительно выглядело очень чёрство. Врачам подобной профессии никак нельзя проникаться симпатией к пациентам, входить в их положение, жалеть и как-либо ещё приходить им на помощь, кроме того, что она умеет лучше всех. Иначе потом становится затруднительно объяснять человеку, почему ему всё запрещают и вообще не понимают. Поэтому доктор Кеннеди очень не любила оперировать детей. Не из-за повышенной ответственности, нет – для неё любой пациент, независимо от его возраста, статуса, имени и размера банковского счёта был просто очередной человеческой жизнью, которую необходимо спасти. А именно потому, что с детьми занимать нейтральную позицию сложнее всего. Сейчас, ей повезло, перед ней находился вовсе не ребёнок.
– Вынуждена снова Вас огорчить, доктор не примет никакого подписанного отказа, категорически, можете распрощаться с этой идеей до своего выздоровления. Вы хоть понимаете, насколько серьёзную операцию Вам пришлось пережить? – судя по выражению лица пациента, это явно меньшее, что его вообще могло волновать. В этом они все. Мысль о том, что он принял её за медсестру, забавляла. Конечно, кому в голову придёт, что после очередной смены врач останется ещё и на ночь? Но теперь она, наконец, могла выдохнуть и признаться себе, что слишком волновалась. На этот раз время в пути до госпиталя и потеря крови играли против них, и то, что в итоге всё завершилось успешно, конечно, чудом не назовёшь, но большой удачей – так точно. – Я могу ещё что-то для Вас сделать? Если это, конечно, не касается Вашего желания забрать одежду и как можно скорее убежать отсюда.

+4

6

Двое суток. С точки зрения медицины – срок немалый, требующий пристального внимания к пациенту. С точки зрения Джеймса – срок невероятно большой для того, кто был вовлечен в эпицентр стремительно развивающихся событий. Двое чертовых суток он провалялся без дела. Сорок восемь часов – или даже больше. Время, за которое могло произойти слишком много событий, которые ему теперь придется усердно нагонять. С досады Джеймс опустил горячую на ощупь ладонь на лицо, зажимая переносицу между фалангами большого и указательного пальцев. Вопрос, какая судьба ожидает отца убитой девочки, доведенного отчаянием до слепой мести и осмелевшего настолько, чтобы выстрелить в человека, неожиданно всплыл в голове, потеснив прочие проблемы. Пребывать в неведении, быть скованным по швам невозможностью что-либо сделать или предпринять – Джеймс отчаянно это все ненавидел. В такие моменты едкое ощущение беспомощности обострялось до предела. Не то, чтобы он мог уже как-то сильно повлиять на ситуацию, но отстраненность от главного действия дергала за нервные окончания и доводила до невыносимого, жгучего понимания полной отрешенности ото всего. И именно оно сильнее подогревало в нем раздражительность, которая затем обязательно непроизвольно выльется в виде необоснованной грубости и нетерпения в сторону первого, кто подвернется под руку – пусть бы и медсестра рядом с ним ни в коей мере не была виновата ни в его состоянии, ни тем более в его скверном характере.
Она спешно скрылась за дверным проемом, выпав из поля зрения на показавшийся затянутым промежуток времени – оно в больнице всегда ощущалось томным и вязким, как смола – и Джеймс даже со злостью подумал, что попал  в очередной раз в ситуацию, когда персонал вокруг беспардонно пользуется его проигрышным положением и позволяет себе в буквальном смысле убегать от сторонних вопросов. Но медсестра вернулась, и на этот раз ее размытый силуэт на фоне тусклого коридорного света резко вспыхнул, а затем и вовсе исчез на какой-то миг, выжигаемый черным флером с мерцающими огоньками – над изголовьем кровати зажглись слабые светильники, и Джеймс от внезапной вспышки в глазах вынужденно зажмурился, поведя головой вбок. Чуть приоткрыв глаз, затем другой, он наконец смог присмотреться к неясным очертаниям человека подле своей койки – невысокая светловолосая женщина с такой же печатью усталости на лице, как и в его собственные ночные дежурства или затянувшиеся рабочие смены. Привыкая к разбавленной темноте палаты, Рихтер прислушивался к чужому голосу, звучавшему как из-за стены. В другой раз он бы обратил внимание на его гладкий, ровный тон, на прощупываемую в словах профессиональную хватку, но был настолько враждебно настроен к своему текущему собеседнику, что упускал эти детали, оставляя во внимании только интонации, не типичные для калифорнийского края, да саму суть услышанного. Джеймс хотел было возразить, готовый доказать, что все эти прогнозы бессмысленны – он-то намеревался каким-то еще неведомым образом не то что сесть в кровати, а уйти из палаты – но осекся, когда в боку загудело так, что пришлось плотно сомкнуть челюсти. Вместо возражения получилось что-то невразумительное, вроде задушенного в самый последний миг стона. Тот повис в воздухе и пропал.
Рихтер принял в правую руку стакан и приложился к нему зачерствевшими губами. Пил он жадно, словно не видел воды целую вечность, и с непривычки громко – только гулко ходил кадык, пока он с наслаждением утолял самую малость своей жажды. Второй стакан, нашедший временное прибежище на тумбочке, ждала та же участь. Едва ли это в полной мере отрезвляло разум и избавляло от нестерпимого ощущения засухи во рту, но хотя бы немного оживляло. Джеймс отставил стакан в сторону и неприметно отерся губами о кисть, задевая жесткой щетиной за кожу – в его положении было совсем не до манер и этикета.
- Вы заблуждаетесь, - с большим опозданием прохрипел он в качестве возражения, скорее, убеждая себя, чем её – «и задерживаться я здесь не собираюсь, только дайте вызвать такси, черт бы вас забрал». После пары стаканов воды говорить стало чуть легче, но по телу по-прежнему бил озноб, под ребром словно кто-то клещами вложил раскаленный уголь и распорол желудок, а левая рука совершенно не слушалась. Джеймс мог прятать эмоции, когда хотел, но скрыть гримасу нестерпимой боли всегда труднее – стремительные мышечные сокращения едва ли остановишь – как и неровное дыхание, спотыкающееся то на одном подавленном стоне, то на другом. – Нет, это Вы меня послушайте… - в его голосе открыто играли раздражение и недовольство. Впрочем, он и совершено не старался их спрятать, поскольку не утруждал себя сейчас вежливостью. Джеймс помог себе локтем, чтобы подтянуться чуть повыше и уравнять позиции, пересекаясь на одной линии с синими глазами напротив, но далось это с невероятным трудом и на совершенно незначительный и жалкий дюйм. – Две недели? – Рихтер плотно сжал губы и нахмурился, настроенный на затянутую конфронтацию, которой так надеялся избежать. В самом деле, что стоит медсестре пойти навстречу пациенту? – Я не собираюсь торчать здесь… - на усилительное «две недели» в конце фразы у него не хватило дыхания. Пришлось вновь вжаться пальцами в спасительное одеяло. На этот раз боль была настолько скручивающей, что он непроизвольно повел ногами по постели. Впрочем, с нарастающим возмущением в нем словно бы укреплялись жалкие остатки сил и стремление доказывать свою ничем не подкрепленную правоту. Выглядело, однако же, это очень глупо – все равно что утверждать, что у вас все в порядке, когда из затылка торчит рукоять топора. – Прекрасно понимаю… - « обычный огнестрел». Резьба памятных шрамов по телу обманчиво давала право на утверждение; пули из него вытаскивали не в первый раз, и такие операции, остававшиеся для него скорее промежуточным событием в жизни, лишенным каких-либо важных подробностей, превращались в его понимании в медицинскую рутину. Извлечь инородное тело, а затем зашить пациента, разве это так трудно? Джеймс нагло кивнул на заданный вопрос, хотя на самом деле едва ли улавливал глубину и серьезность своего ранения, слишком просто в его понимании работала формула: жив, дышит, шевелит конечностями – значит, все обошлось. А ноющая боль и несостоятельность – это всего лишь временная проблема, которая рассеется сама по себе. У врачей, которые в самом прямом значении слова держали чьи-то жизни в руках, эта схема работала иначе, но Джеймса это не волновало. – Да… чёрт возьми… Я абсолютно здоров!.. – ощерился так, будто кто-то только что выдернул клок волос. Даже повысил голос, силясь подтвердить сказанное хоть чем-нибудь – в данном случае интонацией. Вышло по-прежнему хрипло, но достаточно громко, почти так же, как когда пару минут назад он материл весь свет. Джеймс недобро сощурился и впился глазами в медсестру, не задаваясь вопросом, сколь нелепо со стороны выглядят его подпитанные злостью попытки отвоевать себе кусочек правды в этом диалоге, в то время как он с большим трудом отрывает мокрую голову от подушки, а слабость вкрадчиво наливается в конечности. – Да, можете… - и пошел на второй круг, нисколько не уступая изначально оглашенному списку пожеланий. За свои интересы Джеймс будет грызться до тех пор, пока медсестре не придет в голову заткнуть его разве что при помощи сильных седативных средств. Или придушить подушкой. Или уйти, оставляя наедине со своим раздражением – как и всегда делали доктора, когда осознавали, что за кадр попал к ним в больницу. – Мои вещи. Телефон. Сейчас же… - и он уже не просил, но требовал, выжигая взглядом медсестру. – И позовите моего врача, - и даже не силился всмотреться в именную нашивку у нагрудного кармана, где давно бы успел выяснить для себя, кто на самом деле стоял перед ним. – Я буду… говорить только с ним…
Сказать что-то еще – дерзкое или наглое – ему не удалось, потому что на этот раз скрутило так, что Джеймсу ничего не оставалось, кроме как заткнуться, отвернуть голову к стене, пряча искаженное от боли лицо, и вжаться всеми внутренностями к позвонкам. Рука бессильно приложилась к боку, умоляя тот затихнуть или хотя бы ныть не так протяжно, вторая собрала простынь в кулак. Даже вдохнуть было страшно, но еще страшнее была мысль о том, что перспектива остаться запертым в палате на несколько ночей пока что перевешивала. За всем этим, застыв в каком-то беззвучном спазматическом крике, Рихтер только и мог, что проклинать чертову больницу – пусть его корячит, но только не в затхлых белых стенах.

+4

7

Джейн даже непроизвольно скрипнула зубами от досады. Ну, надо же, до чего упёртый попался пациент! Она, конечно, понимала, что ему за годы работы доводилось попадать на больничную койку бессчетное количество раз, и наверняка это уже порядком надоело, но чтобы в итоге так наплевательски относиться к своему здоровью? Это для неё был нонсенс. Начинало казаться, что о здоровье вообще могут заботиться только врачи, словно именно им больше всех нужно. Отчасти именно так и было. Врачами, как правило, становились именно те, кто способен был всю свою жизнь отдать на то, чтобы помогать другим, буквально выхватывать их из цепких лап смерти, возвращая к жизни на радость родным людям. Джейн не считала медицину профессией, исключительно – призванием. Иначе уже после первой же неудачи она могла бы со спокойной душой открыть, например, магазин цветов.
– Я и есть Ваш врач, черт возьми, и Вы уже наговорили достаточно, чтобы не найти со мной общий язык, – проворчала она, проигнорировав бесполезные просьбы и с трудом удержавшись, чтобы не закатить глаза. Продолжать было некогда. Судя по происходившему, Рихтеру было откровенно плохо, и следовало сделать хоть что-нибудь, немедленно. Едва ли не бегом она направилась в угол палаты, к стеллажу, в одном из ящиков которого, среди прочего, можно было найти всё, что могло в данный момент понадобиться: марлю, ватный тампон, шприц и ампулу с обезболивающим. Наверное, быть таким несговорчивым его приучила жизнь, но на ближайшую пару недель им точно придётся найти общий язык, как бы непросто это ни оказалось. Вернувшись к кровати, Джейн привычным движением сломала ампулу, набрала жидкость в шприц и аккуратно ввела её в капельную систему. – Через несколько минут станет легче, – она выбросила всё в мусорную корзину у двери и, смочив водой из крана марлю, вновь вернулась к пациенту, не особенно надеясь, что он способен воспринимать то, что она говорит. То ли от боли, то ли просто потому, что не хочет ничего слышать. – Если бы Вы, вместо того, чтобы бесполезно препираться в попытках доказать, что всё в порядке, просто сказали, что Вам плохо – всем было бы гораздо проще, – она осторожно промокнула марлей его лоб, собирая капли пота. – Вы будете торчать здесь и две недели, и сколько понадобится. С такой потерей крови обычно не выживают, и Вам повезло исключительно моими усилиями, – Джейн злилась. Обычно она не склонна была завышать свои заслуги и приписывать себе едва ли не магию. К тому же, в успешном исходе операции обычно была заслуга всей команды, а не только проводившего операцию хирурга. Да, они творили, в своём роде, чудеса; делали это вместе, работали как единый слаженный механизм, никогда не дающий сбоев. Больше человеческой несостоятельности Кеннеди не любила, когда не ценили такие вот усилия.
За двадцать с лишним лет работы в медицине она накричала на пациента только однажды. Мистер Фостер, совершенно милый дедушка восьмидесяти шести лет от роду, попал к ним в отделение почти при смерти. Джейн Кеннеди на тот момент была всего лишь интерном, но уже живо интересовалась всем, что происходило вокруг, и готова была сутки напролёт находиться в операционных, только чтобы впитать как можно больше бесценного опыта, который ни одно теоретическое занятие не даст. Мистер Фостер несправедливо считал себя всезнающим – ещё бы, за столько-то лет! Именно поэтому он решил, что при плохом самочувствии обращаться к врачам не нужно – всего-то выпить пару сердечных таблеток, и дело в шляпе, ведь он делал так всегда. Вот только в этот раз таблетки не помогли. Спасло старика то, что именно в этот день они с друзьями собрались для внеочередной партии в домино. Спустя несколько дней после сложнейшей операции, исхода которой ждали едва ли не всей больницей, Джейн наведалась к пациенту и впервые не сдержалась. Мистер Фостер ещё четыре года с улыбкой вспоминал девчонку, которая не побоялась высказать ему всё, что она думала на тему подобного промедления в лечении. Джейн же до сих пор было стыдно. С тех пор она пообещала себе быть максимально спокойной в общении с пациентами. Но иногда обещания приходится нарушать.
– И прекратите, наконец, дёргаться. Если швы разойдутся и снова откроется кровотечение, я Вас сама убью, – было видно, что Рихтеру становится немного легче. Слишком долог тот путь, который ему на этот раз предстоит пройти к выздоровлению, даже если он сейчас думает иначе. Такие люди, как он, не склонны проводить время праздно и бесполезно, им постоянно нужно что-то делать и куда-то бежать. Обычно они, правда, всё же сдаются под натиском обстоятельств, вроде серьёзного ранения, и вынужденно принимают правила игры, согласно которым хоть немного, но нужно просто поваляться в больнице. Перед Джейн в данном случае стояла невыполнимая задача – убедить мистера Рихтера в том, что ему это действительно нужно. Пока она не могла нащупать ни единой зацепки, способной склонить его в положительную сторону относительно текущего места пребывания. Будь ситуация попроще, она, пожалуй, даже согласилась бы отпустить его домой на поруки семьи, только чтобы он не продолжал свои словесные перепалки. Вот только она говорила правду – с такой потерей крови выживали немногие. Видимо, ему было ради чего цепляться за жизнь, чтобы выкарабкаться.
– Я очень прошу Вас не вынуждать меня прибегать к крайним мерам. Вы же наверняка не хотите, чтобы Вас привязали к кровати или приставили медбрата для круглосуточного наблюдения? Также надеюсь, что в ближайшее время мы не вернёмся к обсуждению вопроса о Вашем выходе из госпиталя, – Джейн постепенно возвращала себе самообладание. Срываться на окружающих – не лучшая черта её характера, и в обычных случаях она старалась держать все свои мысли при себе - гордиться тут вряд ли было чем. Вообще, мисс Кеннеди не была особенно высокого мнения о прочих чертах своего характера, кроме профессионализма (который и не отнесёшь особо к этим самым чертам). Спокойная, временами излишне, с виду – совершенно равнодушная ко всему вокруг, в глубине души она искренне переживала за каждого своего пациента, стараясь сделать всё, что от неё зависит, чтобы возвращать их к привычной жизни. Именно поэтому поведение, подобное тому, что она сейчас наблюдала, вызывало в ней негодование и непонимание пополам со злостью. Казалось, что люди совершенно не ценят те шансы, которые им дарит Жизнь.
– Принести Вам ещё воды? – капельницы, конечно, спасают от обезвоживания, да и вообще всячески поддерживают силы в ослабшем организме, но такое простое явление как жажда, увы, всегда успевает о себе напомнить. Безусловно, Джейн могла прямо сейчас вызвать кого-то из сестёр, и передать в их ведение несносного пациента, но почему-то казалось очень важным именно ей убедить его в том, что иного выхода, как остаться в госпитале на положенное после операции время, нет. И хоть девочки в отделении, несмотря на молодость, умели обращаться даже с самыми строптивыми, этот человек – она была уверена – кого угодно убедит, что ему давно пора выписаться с пометкой о допуске к работе. Кстати, о работе. – Будете хорошо себя вести – проблем с медицинской комиссией не возникнет, и к работе Вы сможете вернуться максимально быстро, – шантаж? Он самый! Почему бы не начать действовать по его правилам?

+4

8

От рождающейся очагами боли, что проникала под саму корку сознания, хотелось залезть на стену и выше, на самый потолок. Джеймс мог только кривиться и скрежетать зубами, наступая на стоны в зародыше и не позволяя себе являть свои слабости, но каким-то участком мозга умудрялся улавливать услышанную информацию и переваривать её. И в ответ ничего, кроме отборных и тяжеловесных ругательств, в голову не приходило. Первая встреча с лечащим врачом прошла не то что комом, а, можно сказать, вообще провалилась – он совершенно точно не сумел ни убедить ее в скорейшей выписке своей напускной бравадой, ни тем более завоевать к себе хоть какого-нибудь расположения или доверия. А если чего и добился, то профессионального недовольства, которое в потенциале своем грозило ему прилететь бумерангом – он надеялся быстро избавиться от врачей, от больницы, смахнуть их, как пыль со шкафа, а судя по раздраженному голосу напротив, скорее, спровоцировал персонал к пристальному вниманию к своей персоне. То есть парадоксально добился того, чего хотел избежать.
Пока Джеймс, не в состоянии противиться естественной реакции, корчился в постели, впиваясь пальцами в толщу широкого медицинского пластыря под ребром, рядом раздавалась хаотичная череда притупленных болью звуков: шаги, скрежет выдвижных шкафчиков, какой-то тихий звон. А затем комнату вновь наполнил строгий голос – обычно таким тоном недвусмысленно намекают, что возражений не потерпят, как и любых попыток сделать что-то на свое усмотрение, а не по предписанному указанию. Это что-то на грани приказа, как из уст недовольного и требовательного начальника. Джеймс бы возразил вновь в своей дерзкой манере человека, не принимающего помощи, но язык как окостенел, и он не мог выдавить из себя хоть что-то членораздельное и вразумительное. Поэтому все его проклятья и ответные фразы так и остались без словесной оболочки плавать в сознании.
На лоб легло что-то прохладное, и Рихтер от неожиданности едва заметно вздрогнул. Он приоткрыл глаз, силясь понять, что с ним делают, и тут же повел головой в сторону, максимально отстраняясь от протянутой к нему руки, как от прокаженной, и зарываясь лицом в подушку. Даже в таких мелочах он беззубо огрызался, а причиной тому была уязвленная гордость. Глупая гордость перебарывала рациональное начало – пока его обманчиво пробирала дрожь, внутри кровь буквально кипела, и такой холодный компресс на деле незначительно облегчал положение. Он же упрямо отказывался от самой малой помощи или, если угодно, заботы, расставляя приоритеты в порядке, который врачам мог показаться бы не то что странным, а вопиющим. В этом жесте Джеймс не только дублировал свой общий протест против своего пребывания в больнице, но и одновременно беззвучно возражал врачу – говорите, как Вам хочется, но черта с два я здесь задержусь дольше, чем захочу.
- Нет… - наконец-то тихо проворчал он, когда боль пошла на снижение, а в виски мягко тронуло что-то безмятежное, позволяя расслабить пальцы и вновь прислушаться к обстановке. Выпущенные из болезненных клещей чувства вновь сосредоточились на комнате: в мокрую спину неприятно впивалось сырое постельное белье, проступивший запах лекарств сильнее раздражал рецепторы. Джеймс, повернув голову обратно, всмотрелся в оттененные черты лица напротив, высекая в памяти его линии и отвечая взаимным гневным блеском в глазах.
В нем ключом било возмущение, но тяжелая усталость и набирающие силу препараты настолько прессовали его сознание, что все труднее становилось связать пару мыслей в адекватный ответ. Как будто ему было в удовольствие пытаться контролировать все эти конвульсии и ворочаться, когда на каждое движение рождался тупой отзвук там, где кожу плотно держали швы. Еще сильнее завопило возмущение, когда ему пригрозили приставить надзирателя – Джеймс плотнее сжал бесцветные губы и сдвинул брови. В затылке разрасталась сонливость, а он всячески сопротивлялся, пытаясь собрать бессвязные нити мыслей в одно целое:
- Не можете… держать против воли… - не будь в сознании плотной стены успокаивающего тумана, он бы обязательно попробовал апеллировать к Конституции и пойти на совсем уж крайние меры, угрожая встречей в суде, к примеру. Но его едва хватило на этот хрип, не то что на развернутое сформулированное предложение или пожелание отправиться в пекло. Намеренно хамить в спесивой манере он не планировал, но вся его грубость в таких ситуациях проявлялась рефлекторно, как естественная реакция на внешнего раздражителя.
Джеймс мотнул головой в сторону на предложение принести еще воды, хотя жажда буквально раздирала изнутри и на самом деле он изнемогал от обезвоживания. Отказывался от любезности, прямо как допрашиваемый, которого детектив пытается расположить к себе предложением закурить или угоститься стаканом кофе. В целом, по ассоциациям в его понимании больница недалеко уходила от тюрьмы – тоже режим, тоже расписание, люди, которые говорят, что ты должен и что ты можешь делать, а что тебе запрещено. А еще люди, которые предлагали безальтернативный выбор из одного варианта – как врач напротив, которая нашла себе весомое подспорье в этом разговоре.
- Что?.. – если не вдаваться в детали, то в целом Джеймс не представлял свою жизнь без семьи, работы и женщин. От негодования у него перехватило дыхание, и если бы не общая тяжесть в мышцах, вызванная уже воздействием обезболивающего, он бы вскочил на месте. За неимением выбора он практически недвижно лежал, а все его возмущение красочно выражалось на лице. – Вы не смеете… - рисковать, однако, не хотелось. Если после всего этого ему еще и закроют доступ к работе на месяц-другой возни с полагающейся после подобных случаев медкомиссией, можно хоть сейчас повеситься на капельнице.
Джеймс злостно заскрежетал зубами, с вызовом глядя на нечеткую фигуру напротив. Неожиданно вкралось понимание, что он впервые наткнулся на кого-то, кто сумел довольно быстро понять или же вслепую нащупать нужную тему, ту самую нить, за которую можно потянуть, требуя смирения. На такую вполне реальную угрозу ему возразить было нечем, и в тот поздний час Рихтер не сказал больше ни слова, решив, что лучше будет на какое-то время вынужденно уступить и своим желаниям, и накатывающей усталости. Оставив неразрешенный спор висеть в воздухе на недосказанности, он прикрыл глаза и тяжело вздохнул, медленно погружаясь в сон. Свое право убраться отсюда он попробует выцепить в ближайшие дни.

Джеймс проспал до следующего утра, прервав длительный сон в этот промежуток лишь однажды – когда в палате кто-то уронил медицинскую карту.
Когда палату стал заливать пробивающийся сквозь вертикальные жалюзи свет, его разбудило шуршание халата медсестры, которая возилась рядом и делала для себя какие-то пометки. В тот день он не проявлял былой наглости, а лениво и молчаливо срастался с постельным бельем, приняв на какое-то время установленные правила. Джеймс наблюдал. Запоминал. К обеду он сумел выяснить, что им обычно занимаются две медсестры, одна из которых имела приличный стаж, а другая только ступила на эту стезю; что его лечащий врач носит фамилию тридцать пятого президента; что его привезли пару дней назад в довольно плачевном состоянии; что дурная пуля задела за желудок и селезенку и перебила сосуд, и потому у него постоянно немела вся верхняя левая часть туловища; и что его по-прежнему наотрез отказывались выпускать – что, впрочем, не мешало всякий раз терзать персонал вопросом, когда его выпишут. Активных попыток улизнуть он пока не предпринимал, прекрасно понимая, что для начала неплохо выиграть для себя своего рода льготы. Это до невозможного напоминало смирное поведение в пенитенциарном учреждении, которое поощрялось маленькими привилегиями.
Его первой привилегией стали наручные часы, которые теперь лежали на тумбочке, затем право на звонок – правда, позвонить разрешили исключительно в присутствии наблюдателя, и он не рискнул нагло вызывать такси. Джеймс усыплял чужую бдительность своим примерным (почти что) поведением, переменно выводя медсестер из себя молчанием на дежурные вопросы о самочувствии. В остальном он постепенно втирался в роль самого обычного пациента, на деле ждал первой удобной возможности, чтобы убраться. В конце концов, добился он того, что его наконец облачили в больничную рубаху. Как оказалось, на свою голову.

* * *
18 апреля, утро
В среду Рихтер проснулся с мыслью, что можно попробовать вновь сесть, а затем и вовсе подняться на ноги. Условия были самыми что ни есть располагающими: пару дней пустого лежания он старательно не тревожил раны и послушно восстанавливал силы. Все это время Джеймс не забывал разминать ноги, подгибая их к себе и отпуская назад, опасаясь, как бы не образовались пролежни. Такая разминка позволяла хоть немного избавляться от ощущения залежалости, которое откровенно утомляло и вместе с тем пугало, ведь он по опыту знал, что чем дольше лежишь, тем сложнее потом даются первые шаги. Решение наконец оторваться от надоевшей кровати пришло из нетерпения, но очень крепко засело в голове.
Джеймс не стал налегать на завтрак, оставив добрую половину – медсестра не упустила случая поворчать, но не более того. Они знали, что тот местную еду не особо жаловал и никогда еще не доедал до конца. Убедившись, что рядом никого нет и в ближайшее время он предоставлен исключительно собственной койке, Рихтер отдернул белое, как и все в этой палате, одеяло, и сделал глубокий вдох. Тяжелее всего было настроить себя на мысль, что даваемые ему препараты достаточно притупляют нервные импульсы и не позволят прочувствовать той сумасшедшей рези в пояснице, которую он испытал в самую первую свою попытку принять сидячее положение. Одного раза ему хватило.
Медленно и осторожно, на манер сапера, совершающего ключевой выбор в жизни, он подтянулся повыше на изголовье, а затем убрал ноги с кровати – одну, вторую; перекладывая всю силу и напряжение в мышцы рук, сдвинулся к краю и стиснул зубы от слабого покалывания в боку. Торопиться в таком деле было неразумно, сколь неуемным бы ни было желание вновь ощутить себя в вертикали. Опустив одну ладонь на соседствующую тумбочку и тем самым создавая себе прочную опору, он качнулся раз, а на втором решительным махом встал, с чувством облегчения и одновременно невыносимой тяжести в ногах ощущая холодный пол. Можно было бы порадоваться столь скромному достижению и сесть обратно, но такая маленькая победа над собственным организмом в самой малой степени удовлетворяла его. Прямо сейчас хотелось всего и сразу, и даже угрозы доктора Кеннеди, которые держали его в строгости до сего момента, плавно сдвинулись в сторону. Чувствуя дрожь в ослабевших мышцах, Джеймс упрямо сделал первый шаг, затем второй, не забывая при этом усиленно дышать – и скорее больше от волнения, чем естественного дискомфорта по всему телу. Вновь стоять, вновь ходить было слишком самозабвенно. Найди он клад в три миллиона долларов, и то радовался бы меньше.
Чересчур увлеченный процессом, Джеймс и думать забыл о том, что всякой волевой попытке есть предел, как и его собственным возможностям – он уже всерьез представлял себе бессчетные коридоры больницы, прикидывая, где можно раздобыть привычную одежду. Потому и ударил неожиданностью резкий выстрел в до того молчавшую поясницу, эхом разгоняющим боль от подреберья до нервных окончаний на пальцах. По ощущениям – как будто кто-то со всего маху влепил плашмя полотном лопаты. Единственное, что он запоздало понял – что стремительно падает на пол на подкошенных ногах. В отчаянной попытке устоять Джеймс схватился цепкими пальцами за тумбочку, на миг приостановив падение, а затем резко сорвался вниз. Что-то протяжно хрустнуло, подражая звуку рвущейся ткани, под ребро как воткнули вилы. Джеймс громко выругался, машинально приобнимая загудевший разрывающей болью бок и согнулся пополам, заваливаясь на левую сторону. Иногда уверенность в собственных силах играет с людьми злую шутку.
Перед глазами плясали искры. С минуту он прижимался к тумбочке, до скрежета стиснув зубы и не разгибаясь, а затем заметил движение в дверях – в таком удручающем виде подле койки его застала медсестра, и выражение ее лица вряд ли предвещало что-то хорошее. Джеймс не сказал ни слова, только откинул голову назад, подставляя отросшую щетину потолку и стесывая затылком боковину кровати – и черта с два объяснишь, что ему жизненно важно было встать на ноги.

+4

9

Джейн уже даже немного жалела, что на сей раз ей достался не ребёнок. Они хотя бы пугаются строгого голоса и после обычно ведут себя тихо и спокойно. Этот же несносный тип, хоть и взрослый человек, оказался хуже любого ребёнка. Нежелание – или неспособность – принимать помощь, пусть даже от тех, кто просто обязан помогать, буквально кричало о том, что будь его воля – он бы и не оказался на больничной койке вовсе. А теперь в том, что он вынужден лежать здесь, страдая, виноваты все вокруг. Не умей Джейн разбираться в людях, она уже давно решила бы, что он из тех, кому совершенно наплевать на собственную жизнь, но здесь дело было явно в другом.
– Ещё как смею, – вот оно, она не ошиблась, точно определив, как можно усмирить эту волну негодования, под которую она так опрометчиво попала. – Вы упускаете из виду то, что здесь и сейчас я – главная. Конечно, мы можем спросить также мнение главного врача госпиталя, но, мне кажется, Вы не захотите слышать, что он думает по поводу Ваших желаний.
Забавная получалась ситуация. Никогда ещё Джейн не приходилось представать перед пациентами злобным доктором, слишком непреклонным в своём мнении. Обычно она старалась всем идти на встречу, если, конечно, это не противоречило профессиональной этике и её собственной совести. Никогда она не склонна была считать своё мнение единственно верным и упираться в это, как всем известный баран. Но сегодня что-то пошло не так. Сегодня она вдруг решила принципиально стоять на своём до конца, и дело тут было не только и не столько в том, что после таких травм не очень-то побегаешь. Конечно, можно было бы организовать домашнюю сиделку, круглосуточное наблюдение и ежедневные отчёты, и отпустить его домой, где, наверняка, было кому о нём позаботиться. Но вот эта вот кошмарная упёртость и желание вылезти из палаты через окно убеждали доктора Кеннеди, что этого пациента ни в коем случае нельзя отпускать раньше времени. А то ещё стоит и подержать в госпитале чуть дольше.
Лекарства, наконец, начинали действовать, и измученный организм постепенно сдавался под их натиском. Когда от чудовищной боли остаются лишь отголоски, сразу хочется провалиться в сон, в надежде, что когда проснёшься – боли уже не будет. Джейн вообще придерживалась мнения, что сон – лучшее лекарство, а в данном случае он был просто необходим. И ей тоже. Она никогда не умела спать днём, какой бы ни была усталой. Не помогают ни шторы, создающие эффект ночи в любое время суток, ни маски на глаза, ни даже беруши. После полугода попыток она просто сдалась. Конечно, старается подгадывать так, чтобы после ночных дежурств у неё не было запланировано никаких операций, только бумажная работа. Просидев в палате ещё с полчаса, дождавшись, когда дыхание пациента выровняется, Джейн вернулась в ординаторскую с надеждой поспать ещё немного. Стрелки на часах были неумолимы.

Следующий день ознаменовался поразительным покоем в палате «икс», как уже успели прозвать её медсёстры. Джейн даже пару раз заглянула, незаметно, чтобы удостовериться в обещанном покое – и действительно, пациент то крепко спал, то почти невозмутимо взирал на окружающую его обстановку, и – что самое поразительное – молчал. Молчание – золото, сама доктор придерживалась этого мнения на все сто процентов, не раз столкнувшись с лишними ушами при обсуждении истории болезни. С тех пор она предпочитала не обсуждать подобные вещи в шаговой доступности от пациентов, особенно от тех, кто мог бы использовать информацию в собственных целях, которые, определённо, идут вразрез с целями всего госпиталя, не меньше. Доктор Кеннеди даже смогла немного расслабиться, полагая, что самая сложная фаза миновала. Мистер Рихтер оказался на удивление вменяемым типом, хоть и не самым послушным.
Отработав свою смену, Джейн отправилась домой. Тишина и покой небольшой квартирки обещали стать самым лучшим отдыхом. Так уж повелось, что за годы работы у неё выработался свой собственный ритуал, позволявший в самый короткий срок прийти в себя и немного взбодриться – слишком жалко ей было тратить время на банальное валяние на диване с чипсами и пультом от телевизора под боком. Первое, и самое главное – поставить телефон на беззвучный режим. Совсем выключить, к сожалению, нельзя, но хотя бы создавать видимость покоя у неё получалось. К тому же, все всё понимали и старались лишний раз её без надобности не тревожить. Ну а самое главное событие таких вечеров – набрать ванну с лавандовым маслом, прихватить с собой книгу, бокал вина – и просто забыть обо всём окружающем мире на некоторое время. Правда, такое времяпрепровождение всё чаще становилось непозволительной роскошью.
– Но только не сегодня, – Джейн словно сама себя старалась убедить, что заслужила хотя бы тридцать минут покоя и долгий сон после. И, словно вишенка на торте – пару выходных.

Первый день был полон приятной неги и даже лени, которые Джейн могла позволить себе, пожалуй, ещё реже, чем банальный отдых. В итоге она почти до обеда провалялась в постели – спасибо волшебным шторам, позволявшим верить в круглосуточную ночь за окном. И только после обеда соизволила выйти на улицу, чтобы немного прогуляться. Прогулка, впрочем, была до магазина – с её работой варианта было всего два: ходить в магазин, когда получается, либо заказывать на дом и сидеть как привязанная в ожидании доставки. Её больше устраивал первый вариант. Тем более, что жила она одна, а всё, что было необходимо для утоления периодически возникающей жажды кулинарных экспериментов, можно было купить в магазинчике неподалёку, не тратя время на поездку в молл. Закончился день, собственно, ещё банальнее, чем начался – вкусным ужином и просмотром любимого фильма. Жизненно важно было пойти спать не поздно.

Среда ознаменовалась отличной погодой, поэтому утро началось рано – и с пробежки. Мало кто знал, но чем старше становилась Джейн, тем более лениво она предпочитала проводить время. Вот только  на одной лени далеко не уедешь, а в форме себя поддерживать хочется, да ещё таким способом, чтобы и не сложно, и приятно. Вариант с фитнес-центрами, бассейнами и йогой отпадал сразу – нужна система, а с такой работой никакой системы быть попросту не может. Поэтому утренний бег оказался единственным вариантом, подходящим по всем параметрам.
Это было бы идеальное утро, если бы не звонок из госпиталя. Обычно Джейн старалась держать себя в руках, вселяя в коллег уверенность в том, что всё будет в порядке. Но сейчас, слушая голос на том конце невидимого провода, она имела неосторожность наблюдать своё отражение в тонированном стекле припаркованной на обочине машины, и была неприятно удивлена тем, как натурально вытягивается её лицо по мере возникновения в разговоре подробностей.
– Я еду, – остальное, что она могла бы сейчас сказать, было сплошь неприличным, и высказывать всё это коллегам в планы Джейн не входило. Времени ехать домой и приводить себя в порядок не было – всё это можно было осуществить и в госпитале, поэтому, добежав до одной из центральных улиц, она поймала такси и, назвав адрес госпиталя, откинулась на сиденье и закрыла глаза. Следовало успокоиться. Хотя сейчас это казалось совершенно невыполнимой задачей. Кто бы мог подумать! Этот кошмарный тип умудрился усыпить даже её бдительность, вынуждая поверить, что он смирился со своей участью до полного выздоровления, а оказалось – он просто ждал удачный момент. Дорога до госпиталя оказалась короткой, но на крыльце уже всё равно ждала медсестра, которой не повезло больше всех. О, её негодование, кажется, можно было даже ощущать. Именно ей выпала честь обнаружить беглеца…сидящим на полу возле тумбочки. К моменту, когда Джейн вошла в палату, на ходу натягивая халат прямо поверх спортивного костюма, вредный пациент уже был возвращён обратно на кровать, и выражение его лица говорило о том, что продуктивной беседы снова не получится. Какую ж нужно иметь силу воли, чтобы продолжать противиться лечению всеми оставшимися силами, когда боль постепенно затмевает разум. А в том, что ему было больно, она не сомневалась.
– Мне рассказали, что Вам, определённо, уже лучше. Ничего не болит? – ехидство в голосе с трудом удавалось сдерживать. Точнее, совершенно не удавалось. На самом деле, где-то в глубине души Джейн было стыдно за подобное своё поведение. В любой ситуации она должна оставаться профессионалом, а не поддаваться сиюминутным эмоциям, но возмущение вопиющим поведением так и рвалось наружу. Она сжала руку в кулак, впиваясь ногтями в ладонь, в надежде, что хоть это немного отвлечёт её от желания отчитать взрослого человека, словно нашкодившего мальчишку. – Послушайте, Джеймс, – она вздохнула, присев на край кровати, – я же предупреждала Вас, чтобы никакой подобной самодеятельности не было? Предупреждала. Теперь, благодаря Вашему неуёмному желанию убежать отсюда даже босиком, нам придётся заново Вас зашивать, что, безусловно, увеличит срок Вашего пребывания в госпитале. Мне казалось, Вы хотите совсем иного исхода, не так ли? Может быть, договоримся? – ну не может же он не понимать, что это не пустяковое ранение по касательной. – Я могу сделать так, что мы обойдёмся незначительными манипуляциями, для которых даже не придётся возвращать Вас обратно в операционную. Вы же пообещаете мне, наконец, начать вести себя как взрослый человек, а не как маленький мальчик, до одури боящийся врачей. Неужели мы все здесь настолько ужасны? – она оглянулась на стоящих у двери медсестёр, которых, кажется, наказала, приставив следить за Рихтером. Девочки из последних сил сдерживали улыбки. Они-то, в отличие от пациента, знали, что на самом деле – и им всем очень повезло – ничего серьёзного не случилось. Но это была последняя надежда на усмирение непокорного типа. – И чем быстрее мы договоримся, тем лучше будет для всех. Видите ли, я очень не люблю, когда в мой заслуженный выходной всё получается совершенно не так, как я запланировала. Уверена, Вы отлично меня понимаете, особенно сейчас, – надежды на успех, честно говоря, было мало. Но если не получится – придётся только прибегнуть к уже озвученной ранее угрозе и попросту приставить к нему охрану.

+4

10

За долгие годы работы в полиции Джеймс научился считывать людей и разглядывать их эмоции в малейших изменениях линий лицевых мышц или едва заметных деталях, вроде постукивания указательным пальцем по бедру или неприметного смещения в сторону нижней челюсти. Эта профессиональная наблюдательность в итоге была доведена до такого автоматизма, что стерлась сама профессиональная межа – и она стала бытовой привычкой, зачастую работающую против воли. Рихтер ненамеренно замечал в людях те или иные вещи. Однако эмоции, вырисованные на лице медсестры в тот момент, когда она застряла в дверном проеме с планшетом в руках, не нужно было считывать с особой тщательностью. Недоумение, возмущение, переживание, усталость и злость – богатая палитра эмоций была бы видна даже человеку, который ни черта не смыслит в физиогномике и языке тела. Джеймс не стал утруждать себя словами, полагая, что бессмысленно комментировать свое нелепое положение, и молча позволил отчитать себя. Удовольствия в том было мало, ведь помимо надоедливого назидательного тона острой болью в голову отдавали импульсы, шедшие от потревоженного шва, и он мысленно попытался убраться из палаты, чтобы переждать первый поднявшийся гребень упреков и сетований. Оставаться долго глухим ему не позволили – медсестра, не добившись от нерадивого пациента ответа, не болит ли чего, с каменным выражением лица принялась поднимать его на ноги. Джеймс смиренно ухватился ладонями за тумбочку и край кровати, в большей степени доверяя мышцам собственных рук, чем хрупкой девушке перед собой.
Такой стоический маневр стоил ему определенных усилий и накатывающей волны боли, которая настойчиво начинала зудеть под ребром; оказавшись в постели, он скрипнул зубами. Разгневанная его выходкой медсестра безропотными движениями, сдерживая все свое негодование, принялась расстегивать рубаху, затем так же хмуро отдернула ее край. Ловким движением пальцев она потянула за кромку широкой пластырной повязки, проверяя, не прилипла ли та, а затем содрала ее. Джеймс тут же почувствовал легкий холодок, тронувший за обнаженный участок кожи, и невольно поморщился. Изучив шов строгим взглядом, медсестра поджала губы и тяжело вздохнула – этого вздоха Джеймс не распознал, слишком непонятный он был. Облегчение или разочарование? Последующее за ним краткое требование не дергаться тоже не оставило никаких подсказок, и он молча провел медсестру взглядом до двери – та искала на ходу в карманах телефон и что-то причитала себе под нос. Кому она собиралась звонить, Джеймс почему-то не сомневался. Своего лечащего врача он не видел уже довольно давно. И как-то не возражал, чтобы баланс сохранялся дальше, только уже было поздно.
Извернувшись в постели, он проигнорировал наказ и подтянулся повыше, чтобы было удобнее самостоятельно разглядеть шов. С того дня, как он пришел в себя, ему дважды меняли повязку, однако он так и не смог увидеть ни одного стежка, потому что медсестры всякий раз мягко отстраняли его любопытство настойчивым нажатием ладони на лоб, вынуждая опустить затылок обратно на подушку. Сейчас у него был шанс компенсировать свое раздражение и любопытство, и Джеймс, чуть высунув язык, подался головой вперед. Повезло, что он не додумался набивать там татуировку: под самым ребром тонкой линией, примерно в длину ладони, вычерчивался результат хирургической работы. Кожа была стянута тугой связью нитей, торчавших хаотичным ворохом, и только у одного края образовался небольшой открывшийся участок – всего в два-три стежка, не больше. Рихтер смутно припомнил военный госпиталь и одного капитана, который неудачно споткнулся о порог и разорвал себе шов до такой степени, что смог рассмотреть собственные внутренности; врачи забрали его в полуобморочном состоянии, чтобы перешить, и еще месяц он долго стонал и хрустел зубами, уверяя сослуживцев одним только скорченным видом, что боль адская и лучше бы его ошибок не повторять. По сравнению с этим ситуация Джеймса казалась незначительной ерундой, и он даже мысленно успокоился, хотя бок теперь вновь горел огнем и жутко чесался. Вернувшаяся в палату медсестра, очевидно, уставшая вести одностороннюю войну и выбрасывать недовольство в стену, оставила без комментариев его удовлетворенное любопытство и молча вернула пластырь на место.
Какое-то особенно нудное ожидание прошло под чутким надзором второй медсестры, которая была в разы старше своей напарницы. Может, этой рокировкой они сделали ставку на больший опыт, полагая, что она лучше справится, но Джеймс уже не представлял собой проблемы. Он тупо смотрел в бледный потолок, чувствуя себя подсудимым, который дожидается решения присяжных, и сохранял угрюмую печать на лице. Мысленно проклинал белые стены вокруг. Чертово ранение. Чертовы больницы. Чертово бездействие. Джеймс слишком пресытился скукой и лежанием за эти дни. Не спасали даже любимые шахматы – единственное, чем он мог развлекать себя с того момента, как получил доступ к телефону. Он хотел уже банальной возможности добраться до душа, чтобы открестись от залежалости, облепившей его засаленным слоем, пройтись по коридору, ощущая твердь под ногами. Хотел вернуться домой, где его единственным надзирателем станет собака, а въедливая вонь лекарств сменится привычным запахом холостяцкой берлоги.
Доктор Кеннеди, имени которой он так и не узнал, появилась в палате в тот самый момент, когда он задумался о том, как сильно соскучился по мотоциклам. Джеймс на мгновение скосил на нее глаза, встречая ее сарказм ничего не говорящим взглядом – в нем не было ни вины, ни стыда – и перевел его на стену, где нашел себе неприметную точку. Так всегда удобнее – найти себе что-то в комнате, за что можно зрительно ухватиться, и цепко держаться. Тогда и разговор можно подминать под себя, диктуя ему какие-то свои порядки. Например, показывать свою незаинтересованность в диалоге. Именно по этой причине допросные комнаты напоминают тесные коробки, а все стены в них идеально голые, изредка – облупившиеся; все устроено для того, чтобы допрашиваемый не смог почувствовать себя комфортно.
Даже когда к нему обратились напрямую, Джеймс не ответил встречным взглядом – опустил его пониже, затем и вовсе уперся им в идеально белое одеяло, из-под которого торчали ноги. Лицо мисс (или миссис? этого он тоже не знал; хотя и не заметил у нее на руке обручального кольца, уверен до конца не был – врачи часто его снимают, в особенности хирурги) Кеннеди он вылавливал боковым зрением, а все внимание концентрировал на ее голосе – строгом, почти деловом, который вырисовывал ему бартерные перспективы. Далеко не те самые, в которых он был заинтересован – наоборот, в нем даже поднималась новая волна возмущения, что его снова пытаются шантажировать. Другого слова под озвученное предложение он не находил.
- Вы угрожали мне проблемами с медкомиссией, а теперь пытаетесь запугать еще одним хирургическим вмешательством? – Джеймс скривил рот, оставляя на помыслы медперсонала, была это усмешка или еще одна гримаса боли. – Я не… - «боюсь врачей» осталось не озвученным – Джеймс осекся, прикидывая, насколько нелепо и глупо все это звучало. «Вы не понимаете…»
Джеймс глубоко вздохнул, оттерся макушкой о подушку и наконец повернул голову, устанавливая зрительный контакт. Его нелюбовь к больничным палатам, гуляющему по коридорам выраженному запаху стерильности и врачебной сутолоке была настолько глубоко вписана в подсознание в молодости, что он не мог словесно обосновать ее причины. Там и горечь памяти по ушедшему из жизни брату, там болезненный восстановительный период, там надоедливый психолог, который пытался залезть к нему в душу. Джеймс в принципе никогда не утруждал себя объяснениями, потому что знал – его не поймут. Поэтому он сердито продолжил, заходя с другого конца:
- Вы маринуете меня здесь уже пять гребаных суток. Не даете мне вставать, не разрешаете ходить. Даже сидеть – только с позволения и только в определенное время. Меня это, черт возьми, достало. Я чувствую себя совершенно прекрасно – и я встал, потому что мог встать, потому что должен был, - Джеймс раздраженно сомкнул губы в плотную линию, стараясь не обращать внимание на нарастающий зуд под боком и барабанный ритм дробящей боли. Он сердился. И чем больше сердился, тем упрямее видел перед собой не врача и не простую женщину, которую он незаслуженно лишил выходного, а соперника в дебатах. – Я не могу лежать здесь вечно. Вы хотите делать свою работу? Хорошо. Делайте. Но я хочу что-то взамен, хочу возможности хотя бы самостоятельно дойти до гребаной уборной или выйти в коридор, - зависимость от медсестер не только утомляла, но и казалась унизительной. В больницах всегда особо тяжелый удар приходился на уязвленную гордость и самостоятельность. Джеймс медленно повел головой, смахивая пульсирующую по краю шва боль. Ему надо было договорить, докончить свою мысль. – В противном случае выпишите меня уже, наконец – вам же хлопот меньше. Или я сам отсюда выйду.
Не выдержав, Джеймс потянулся рукой к повязке, чтобы с наслаждением и упорством наконец-то поскрести её – уж больно сильно чесалась.

+4

11

Многие считают, что упорство должно быть вознаграждено. Действительно, отличное качество. Человек, им обладающий, обычно производит впечатление уверенного, напрямую идущего к своей цели и, что самое главное - её достигающего. Успех, который      несёт с собой упорство, это та самая награда за тяжелый труд, за стремление к лучшему, вперёд, ввысь… Джейн и сама была из таких, предпочитая не просто перемещаться по карьерной лестнице, а буквально вырывать из чужих лап свои успехи. Быть врачом – это призвание, здесь не работает просто быть отличником во время обучения или удачно выскочить замуж, получив в распоряжение какую-нибудь клинику. Единственное, что для неё всегда имело значение в профессии – люди. Она могла не любить их, могла быть не в настроении или уставшей, но – как только она пересекала порог госпиталя, всё это оставалось там, по другую его сторону. Призвание, да. Сегодня Джейн впервые усомнилась, её ли это призвание. Ведь это не то чтобы нормально и профессионально  – захотеть заткнуть рот пациенту кляпом, правда? С трудом справившись с раздражением, грозившим в любой момент перелиться через край, словно лава из жерла вулкана, она глубоко вздохнула и медленно выдохнула, успокаиваясь.
– Вам никто не угрожал и не пытается запугать, я всего лишь обрисовала возможные перспективы. В ваших руках сделать так, чтобы подобного не произошло, это ведь совсем несложно, всего лишь немного терпения, – Джейн улыбнулась, хоть и понимала, что искренности в этой улыбке нет ни капли. Сложно улыбаться человеку, который всячески пытается испортить тебе жизнь.
С выходным, видимо, предстоит расстаться. Не то чтобы она ещё на что-то надеялась – обычно после вызова на работу продолжать отдыхать как-то не получалось. Другой вопрос, что обычно вызовы эти были подкреплены более серьёзными основаниями, и её помощь действительно была необходима. Навязывать же помощь тому, кто её совершенно не приемлет, казалось верхом идиотизма, а идиоткой Джейн себя считать не хотелось. Соблазн согласиться на предложенный вариант и просто послать нерадивого пациента к чёрту был слишком велик, вот только сделки с совестью – это не по её части.
– Действительно, Вы чувствуете себя совершенно прекрасно, и именно по этой причине Вас нашли на полу, да? Знаете, Джеймс, Вы правы. Я действительно хочу делать свою работу. А Вы, по неизвестной для меня причине, очень успешно мешаете мне её делать. Вы хотите честный бартер? Хорошо, – она и сама не поняла, в какой момент вдруг решила поступиться своими принципами и пойти ему на встречу. Может быть, дело было в надежде, что он успокоится, если дать ему некоторую свободу? В общем-то, возмущённый возглас от двери красноречиво говорил о том, что подобное поведение доктору Кеннеди не свойственно. Но нужно же когда-то начинать? Её действительно знали как самого строгого и требовательного хирурга, не терпящего никакой самодеятельности и всегда стремящегося делать всё правильно. Мало кто знал, что она на собственной шкуре прочувствовала, каково это – ошибаться, когда на кону стоит человеческая жизнь. Сама она и не помнила даже, по какой причине выбрала своей специальностью именно хирургию, область, в которой от врача зависит слишком многое, чтобы относиться к этому несерьёзно. Раньше Джейн спасала сердца людей, сейчас же просто спасает жизни. Не справиться – вот самый страшный кошмар, который частенько не давал ей спать ночами во время учёбы. Кто бы мог подумать, что именно он и сбудется, ознаменовав её приход в профессию. Повезло ещё, что на самом деле никакой её вины в случившемся не было, вот только та самая пресловутая совесть тоненьким противным голоском ежеминутно напоминала, что нужно было быть дальновиднее, внимательнее, лучше стараться. Мысль о том, что не ошибается только тот, кто ничего не делает, была очень быстро выдворена за пределы досягаемости одной простой истиной: пациента больше нет. После этого появились кошмары. Всегда разные, но кошмарно реалистичные, они, словно паук, сплетали свою паутину, не давая вырваться, утягивая за собой, в глубину, туда, где было только одно – смерть. Не помогали ни снотворное, ни психологи. Алкоголь Джейн в принципе не рассматривала как вариант – не та профессия. Она привыкла к ним, почти сроднилась. И именно сейчас почему-то показалось правильным пойти на уступки, перестать пытаться контролировать всё и всех. Может быть, тогда они исчезнут?
– С сегодняшнего дня Вам разрешено сидеть, вставать, ходить, хоть стоять на голове, но имейте ввиду, что на улицу Вас пока никто не выпустит, и к шести вечера Вы должны быть в палате. Это я буду проверять лично, – кажется, она только что придумала идеальное наказание для себя самой. Вероятно, правильнее было бы передать его кому-то из коллег, может быть, у других получилось бы найти с ним общий язык и объяснить, что подобное поведение в стенах госпиталя совершенно не поощряется. Но Джейн не привыкла избегать трудностей, не боялась ошибаться и даже почти умела признавать собственную неправоту. Это, конечно, был не тот случай, когда она могла бы подумать, что ошиблась и изначально поступила неправильно. Вполне вероятно, что ещё не всё потеряно и ей удастся изменить мнение пациента о происходящем вокруг? – Я вернусь вечером, – она поднялась с кровати и направилась к выходу. Раз уж выходной официально окончен, следовало хотя бы немного привести себя в порядок, как минимум, принять душ и сменить спортивный костюм на что-то более подходящее работе, лишний раз порадовавшись тому, что некогда заказала в кабинет небольшой платяной шкаф и теперь могла хранить на работе несколько комплектов одежды для непредвиденных случаев вроде этого. – Проследи за ним, но ненавязчиво. Мне кажется, он не из тех, кто так просто сдаётся и отказывается от своих планов, – произнесла едва слышно, проходя мимо стоящей у входа медсестры, так, чтобы услышала только она. Недоверие к пациентам, конечно, не самое лучшее качество для врача, но самим пациентам об этом совершенно нет надобности знать. Получив утвердительный кивок в ответ, и дождавшись, пока все выйдут из палаты, Джейн, уже стоя в дверях, обернулась и снова обратилась к Джеймсу:
– Знаете, не думала, что когда-нибудь скажу такое, но Вы – самый кошмарный мой пациент. По крайней мере, из тех, кто остался жив. И это не угроза, – на этот раз её улыбка была совершенно искренней, потому что, только сказав всё это вслух, она поняла, как это на самом деле звучит.

+3

12

- Ну, конечно… - Джеймс даже ухмыльнулся, на мгновение смахнув с лица серьезную мину и сменив ее иронией в глазах. Один угол рта сместился в сторону вверх по касательной, образуя нахальную усмешку. Забинтованной рукой, которая, к слову, стала ныть реже, но по-прежнему немела по собственной прихоти, он провел по колючему подбородку, затем уронил ее на белую простынь. Мысль о том, чтобы добраться до бритвенного станка и привести себя в порядок, была не менее навязчивой, чем мысль о побеге. Жаль, что ни врач, ни медсестра с его желаниями не очень-то считались, а первая так и вовсе прибегала к скрытым манипуляциям, посягая на самое сокровенное. Хотя Джеймс по-прежнему храбрился, чуть ли не выпячивая грудь колесом, что он сам способен о себе позаботиться, а в госпиталь попал не то по недоразумению, не то по ошибке, подсознательно его удерживал на месте страх за работу. Он любил свою профессию, и как показала недавняя потеря звания, грозившая перерасти в конец карьеры, любил ее слишком, чтобы затем на пару месяцев затеряться в медкомиссии, собирая нужные бумаги. Только этот фактор запоздало натягивал узды сдерживания, не позволяя перейти уже к открытому хамству, вроде как выпрыгнуть в окно в одной рубахе и в столь нелепом виде добежать до первой автобусной остановки или такси. – Два дня назад я слышал другое, - огрызаться можно было до бесконечности, у Рихтера пороха про запас было еще целый склад и два бочонка сверху. Природное упрямство, унаследованное от отца, работало всегда на грани, перебрасываясь в крайность там, где иной раз лучше было бы сделать шаг назад и уступить. Он угрюмо расфокусировал взгляд, сделав более четкими очертания медсестер в дверном проеме, потом вновь сосредоточил его на женщине перед собой и только сейчас обратил внимание на то, что она одета не в привычную униформу. Что-то, отдаленно напоминавшее совесть, едва заметно зашевелилось внутри, но не больше. Для чувства стыда он был чересчур распален другими заботами.
Спорить с врачами – дело в принципе странное и, вероятно, неблагодарное. Однако Джеймс действительно чувствовал себя прекрасно, ну или уверял себя в этом, полагая, что необходимо убедить и врачей. Только наглядным образом он мог получить заветное разрешение на домашнее лечение. И тот факт, что он самостоятельно поднялся на ноги и даже сумел осилить короткий путь в пару шагов, казался ему уже достаточным – нет, даже слишком достаточным – для того, чтобы получить право забрать свои пожитки и спокойно восстанавливаться в знакомой и привычной обстановке. Возможно, все это было глупо. Возможно, ему стоило признаться самому себе в слабости, которая прошивала его от пят до головы, и рассказать врачу о том, как порой застывает левая рука, отказываясь повиноваться, или как на всякое неаккуратное движение мощный болевой импульс вонзается в поясницу, выстреливая со спины под самое ребро. Но он упорно молчал о своем состоянии, смиренно принимая эти временные переменные за вынужденные неудобства, которые со временем растворятся, и не видел ни единой причины, по которой следовало откровенничать с собственным врачом. Опасался, что это станет лишним поводом подольше продержать его в клетке – а что эта палата, если не клетка?
- Я споткнулся, - на сей раз выдавил из себя слова хрипло, немного тише, как бы не желая признавать правду. Когда люди лгут, они обычно заливаются румянцем и прячут глаза, в которых предательски читается сама истина. Они не могут долго смотреть в темные зрачки напротив и отводят взгляд вбок, вверх, вниз – куда-нибудь, где его не перехватит проницательный взор собеседника. У Джеймса этот принцип работал в обратном направлении: он мог бессовестно лгать, сохраняя продолжительный зрительный контакт и полную уверенность в собственных словах, и делал это в действительности убедительно. Вероятно, это можно было бы списать на очередную издержку профессии – в допросной нередко приходится быть авторитетным там, где на самом деле под ногами не твердая почва, а рыхлая земля.
Джеймс не надеялся, что ему пойдут навстречу – давно приручил себя, что люди на уступки не идут, а доктора тем более. У этих вообще словно восприятие чужого мнения было атрофировано.  Он настолько привык бодаться с врачами всякий раз, когда оказывался на койке в безупречно стерильной палате с монитором жизненных показателей и капельницей под боком, что совершенно не ожидал услышать от врача разрешения. Можно подумать, что его снова свалила лихорадка, но нет, услышанное не являлось бредом воспаленного сознания. Рихтер будто мысленно запнулся о внезапно возникшую на пути уступку. На мгновение разгладились черты лица. Джеймс то ли с недоверием, то ли с непониманием смотрел куда-то сквозь доктора Кеннеди, а когда пришел в себя, то обнаружил, что та уже сместилась с койки в сторону выхода. Хотя весь эффект неожиданности мгновенно смазался обещанием нанести визит вечером – черт возьми, будто нужна ему нянька! – чувство вседозволенности начало укрепляться плотнее внутри. Если бы это можно было назвать маленькой победой, то он одержал ее, заслужив не только несколько новых льгот, но и сомнительный титул.
Джеймс мог ответить, что все было бы куда проще, принеси она ему документы на отказ от госпитализации, но промолчал. Возможно, где-то в глубине души он мстительно переиначивал услышанные слова под комплимент. Доктор Кеннеди покинула палату, забирая с собой развернутое между ними невидимое поле брани, и, вверенный на поруку медсестры, Джеймс сдержанно позволил заняться швом. Он саднил и резал еще некоторое время, стянутый уже исключительно силой клеевой повязки на месте расхождения, пока совсем не затих под действием обезболивающих.
До обеда Джеймс дремал и не предпринимал активных попыток вскочить на ноги, решив, что неплохо бы наконец раздобыть себе одежду – крайне сомнительно, что ему вернут брюки, в которых он был в зале суда в тот злополучный день (если эти брюки вообще сохранились). Он долго думал, как лучше поступить, пока наконец не рискнул позвонить сыну. С того дня, как Джеймс очнулся, Конрад приехал в больницу еще раз, но неудачно – именно на тот момент, когда Рихтер крепко спал. Не исключено, что он избегал общения, но Джеймс его не винил. Между ними по-прежнему ощущалось напряжение, стянутое неловкостью, иногда проскакивало чувство обиды, но в целом сын вел себя на удивление сдержанно с того самого момента, когда им в последний раз удалось поговорить по душам. Рихтер опасался злоупотреблять этим хрупким равновесием, которого добивался несколько лет, но иного выхода не видел. К его удивлению, Конрад не стал искать оправданий или попыток избежать встречи и приехал с пакетом незамысловатой и свободной одежды далеко за полдень.
Встреча выдалась непростой – впредь так и будет, пока оба не научатся общаться заново. Конрад преимущественно молчал, избегал каких-то вопросов, вверяя инициативу в руки отца. Джеймс, словно же не веря, что они могут разговаривать на иных тонах, кроме повышенных, пытался говорить на самые житейские темы, затрагивая то учебу, то отъезд Лекси на соревнования. Он совсем не заметил, как стремительно ускорилось время, как неловкая беседа, ставшая неожиданно для обоих непринужденной, практически скрыла пребывание в больнице, пока кто-то из персонала, обнаружив их в пустынном коридоре на диване, не сообщил, что время для посещений давно закончилось. Джеймс, уже облаченный в свежие просторную футболку и широкие спортивные штаны, крепко пожал руку на прощание, заверив сына, что назад до палаты он доберется самостоятельно.
Когда же закрылись двери в конце коридора, он вальяжнее устроился на мягкой, проваливающейся перине – Рихтер не сильно любил такие диваны, которые проглатывали тебя, стоило присесть на самый край, но настолько устал от собственной постели, что возмущаться и воротить головой было нечего. В коридоре было пустынно и тихо, только надоедливо жужжали потолочные лампы. Небольшой островок с диваном и двумя креслами был удачно вписан в коридорный карман в отдаленном углу, и в поле зрения из холла он попадал только на расстоянии в семь-восемь метров – отличное место, чтобы пропасть с радаров надоедливой медсестры. Пристальное внимание к себе доводило до скрежета в зубах. Не меньше его раздражала мысль о том, что в палате ждет доктор Кеннеди – отношения у них не заладились с самого начала, и не было признаков того, чтобы в этой холодной войне наступила оттепель. В голове роился целый ворох веских причин для того, чтобы не возвращаться на койку в принципе.
Джеймс устало прикрыл глаза, потянувшись рукой к боку – тот вновь начинал тихо зудеть и ныть. Можно только поражаться тому, насколько строптивым и убийственно ноющим может быть собственный организм. Выбеленные стены коридора наполнились эхом шагов – они звучали далеко в отдалении, а затем стали нарастать, назойливо выводя из состояния легкой дремы не хуже, чем раздражающий своим писком комар. Затем шаги стали совсем близко и вдруг затихли – воздух рядом задрожал, сигнализируя о чьем-то присутствии. Джеймс с неохотой разлепил один глаз, затем второй. Напротив него стояла доктор Кеннеди, на этот раз не в спортивном костюме, а в той самой одежде, что безошибочно выдавала в ней врача; на плечах лежал белый халат – можно начинать уже ненавидеть этот цвет – а на темном лице, поскольку свет падал в спину, он не рассмотрел никаких новых эмоций, кроме тех, которыми они уже любезно успели обменяться. Впрочем, чему тут удивляться, если один из них никак не хотел здесь находиться и откровенно провоцировал своим поведением на вещи, далекие от любезности.
- Добрый вечер, доктор, - на грани сарказма, но с толикой формальной вежливости. Очевидно, что добрым вечер в его компании может быть где угодно, но только не в стенах этого здания. Он окинул ее изучающим взглядом, усиленно акцентируя внимание на том, что и правда не видит повода для мрачных выражений лица и предстоящих лекций – если они грядут, конечно же. А они должны были последовать, ведь ему полагалось оказаться в собственной палате не меньше получаса назад. С абсолютно невозмутимым видом Рихтер кивнул на свободное кресло, давая понять, что ему торопиться вовсе некуда. – Вы присаживайтесь, места хватает. Кого-то ищете?
Трудно задавить рвущийся из груди сарказм, когда находишься в месте, где тебя удерживают против собственной воли. Когда запирают в клетке, ничего не остается, как дать волю внутренним механизмам защиты и щериться всякий раз, когда кто-то просовывает руку между прутьями.

Отредактировано James Richter (2018-05-15 15:11:18)

+3

13

«Споткнулся… Как же».  Джейн хмыкнула, улыбнувшись. Тишина кабинета, в котором она скрылась от окружающих в попытке продлить выходной хотя бы до обеда, давала возможность подумать. Нет, это, безусловно, чудесно, что в полиции работают такие упорные и целеустремлённые люди, как Джеймс, но халатное отношение к собственному здоровью – единственное, пожалуй, чего Джейн никак не могла понять. Вполне вероятно, свой отпечаток наложила предыдущая работа – так уж получалось, что к ней на стол пациенты попадали уже тогда, когда операция оставалась единственным возможным шансом на дальнейшую жизнь. Многие сознательно отказывались от любой помощи долгое время, не поддаваясь на убеждения наблюдавших их врачей, меньшая часть попросту не придавала значения странным ощущениям до тех пор, пока это было возможно. Неужели нежелание находиться в больнице стоит того, чтобы в какой-то момент вдруг понять, что так больше нельзя? Впрочем, это совершенно не относилось к её текущему пациенту.
Временами она жалела, что в итоге не выбрала что-то спокойнее в качестве продолжения карьеры в медицине. Сидела бы себе в кабинете, спокойно, принимала бы пациентов посменно, заполняла бы бумажки, точно знала бы, во сколько будет дома, когда у неё выходной или отпуск…  Впервые о том, правильный ли она сделала выбор, Джейн задумалась, окончив колледж. К тому моменту она уже несколько лет упорно и успешно изучала предметы, необходимые для дальнейшего поступления, очень редко соглашаясь на тусовки, прогулки и прочее времяпрепровождение с друзьями. Некоторые откровенно крутили пальцем у виска, намекая, что она попросту бездарно тратит свою молодость на пыльные фолианты в библиотеках, сама же Джейн просто не видела для себя иного варианта. И нет, она вовсе не сокрушалась по поводу того, что всё свободное, да и несвободное тоже, время она проводит за книгами. Сомнения были вызваны другим. Справится ли? Сможет ли оправдывать надежды всех тех, чьи жизни будут зависеть от неё? Сможет ли всю жизнь отдать на благо медицины? И почти сразу же сама себе и отвечала: справится, сможет. Не позволять сомнениям отворачивать себя от намеченной цели она научилась ещё в детстве. Тогда, много лет назад, маленькая девочка Дженни училась жить в предлагаемых обстоятельствах, у неё не было детства, такого, каким могут похвастать те, кому не приходилось переезжать временами по несколько раз за год. Поэтому понятие «тратить молодость» в общепринятом для всех смысле лично для неё смысла не имело.
Планам по продлению выходного не суждено было сбыться. Вбежавшая в кабинет медсестра отвлекла Джейн от мыслей, принося с собой новости и беспокойство. Пришло время порадоваться, что она к этому моменту уже находилась в госпитале и успела переодеться, оставалось только накинуть на плечи неизменный белый халат – обычно в случаях, когда все дежурящие хирурги заняты на плановых операциях, вызывают того, кто ближе всех живёт к госпиталю. Джейн относилась именно к таким, но есть ситуации, когда счёт идёт на минуты, и промедление грозит последствиями. Из сбивчивого рассказа молодой девушки – из новеньких, хорошо, если только неделю работает – доктор узнала, что буквально несколько минут назад привезли ребёнка, совсем ещё малыша полутора лет, который – куда только смотрели его родители?! – умудрился проглотить батарейку, из тех, что обычно можно найти в любых наручных часах. Совершенно не нужно было объяснять, чем это грозит, поэтому Джейн, коротко проинструктировав девчонку о дальнейших действиях, едва ли не бегом направилась готовиться к операции.
Она не знала, каково это – быть матерью. Сначала – учёба и работа без перерывов на нормальную еду и сон, после – развод и, как следствие, на какое-то время отсутствие желания заводить новые отношения. А дальше, словно по сценарию, периодически возникающие отношения на несколько месяцев, которые никак не внушали желания создавать семью. Кеннеди уже привыкла, молча смирившись с отсутствием семьи. Конечно же, была Сара. Чудесная милая Сара, которой Джейн не смогла бы – да и не стремилась – заменить мать, но с которой могла периодически проводить такое необходимое обеим время вдвоём, помогать советами, когда требуется, поддерживать даже самые бредовые идеи, впрочем, именно к этому пункту она с некоторых пор стала подходить более внимательно. С Сарой она чувствовала себя на пару десятков лет младше, и не сказать, что ей самой это не нравилось. Всё то время, что она шла по коридорам в операционную, её не отпускала мысль, что нужно позвонить Саре, и она обязательно сделает это после.
В операционной царила привычная тишина, нарушаемая  лишь размеренным писком монитора. Джейн подумалось, что мысли с недавних пор претворяются в жизнь – стоило только подумать, что лучше бы среди её пациентов был ребёнок – вот, пожалуйста, и ребёнок. Будь её воля – она заставила бы родителей в два, в три раза пристальнее смотреть за детьми, не допуская подобных эксцессов. Ей казалось, что такие вещи должны быть незыблемыми, но, как показывала практика, казалось так только ей. Глубоко вдохнув и медленно выдохнув, она приступила к операции. Тишина нарушалась лишь её указаниями и звоном металла о металл, казавшимся чудовищно громким. Малыш должен жить, и Джейн, в присущей ей манере, была готова на всё ради этого. Время в операционной течёт медленно, едва ощутимо, пробираясь щупальцами под кожу, намекая, что следует быть осторожной, внимательнее относиться ко всему, что вокруг.
Время, проведённое в операционной, казалось вечностью, хоть и было напрочь занято работой. Но, только выйдя оттуда, она смогла в полной мере выдохнуть, поняв, что сделала всё, что могла и что от неё требовалось. Оставив указания медсестре, Джейн как раз собиралась вернуться в кабинет, когда её взгляд упал на часы, висевшие в коридоре. Ну, надо же, требует чего-то от пациентов, а сама того же обещать не может. Часы показывали начало седьмого, а это значило, что у Рихтера были все основания высказать ей своё недовольство, в то время как ей-то нужно было с ним договориться. Что же, придётся договариваться на текущих условиях. Стоит ли говорить, как она удивилась, не обнаружив пациента в палате? Впрочем, удивиться бы стоило как раз в том случае, если бы она его там обнаружила. Видимо, желание противоречить у него врождённое, и с этим придётся считаться ещё, как минимум, пару недель. Гулкие шаги отдавались эхом в коридоре до тех пор, пока она его не нашла. Хорошо, что не ушёл далеко. Джеймс с видимым комфортом устроился на диване в холле, и Джейн на полном серьёзе подумала, что ему было бы комфортнее даже на коврике у двери, нежели в палате – так уж он жаждал всем своим видом показать, что больницы не для него.
– Добрый вечер, Джеймс, – ни тени улыбки на лице, ей хотелось в очередной раз отчитать его за несоблюдение режима, но – что это решит? Раз уж она решила попытаться договориться по-хорошему, то такой тактики и следовало бы придерживаться, сколь бы сложным это ни было. – Слишком самонадеянно с моей стороны было рассчитывать, что мы с Вами договорились, да? – вопрос уже казался риторическим. Договорятся, пожалуй, они только тогда, когда его, наконец, выпишут и они смогут забыть всё это как страшный сон. Она села на предложенное кресло, словно они находились не в больнице, а у него в гостях. Надо же, стоило только дать больше свободы, как они будто бы поменялись ролями. – Да, у меня была небольшая проблема, и вот, потерялась, представляете. Не видели, случайно? – что же, если ему хочется светских бесед, без проблем. Джейн до сих пор была раздосадована тем, что её маленькая хитрость с раной и швами прошла незамеченной. Следовало сразу подумать, что он примерно понимает кое-что в ранениях, прежде чем пытаться. – Ах, да, конечно же, видели, это ведь Вы – моя проблема, – тут уже улыбку сдержать не удалось. – Неужели всё настолько плохо, что Вы готовы на что угодно, лишь бы не возвращаться в палату? И как, здесь, на диване, лучше? Она по себе знала, насколько местные диваны неудобны, но ему, кажется, было уже всё равно. Ей, впрочем, тоже, сейчас Джейн с удовольствием бы устроилась хоть в кресле, хоть на этом дурацком диване, чтобы хоть немного отдохнуть, но отдыха не предвиделось. А почему, собственно, нет? Скинув обувь, она забралась в кресло с ногами и устроилась поудобнее. – Я начинаю думать, что Вы от меня прячетесь, а ведь мы с Вами хотим одного и того же – поскорее поставить Вас на ноги и выпустить отсюда. Вот только ничего у нас не получится, если Вы продолжите сопротивляться, – она не знала, зачем всё это говорит, ведь уже прекрасно понимала – вряд ли он проникнется подобными речами. Но что ещё ей оставалось делать? Не силой же тащить его в палату.

+3

14

Незаметно почесывая бок, Джеймс окинул доктора медленным, ленивым взглядом – под стать своей вальяжной позе, когда в спинку дивана утыкается уже не поясница, а затылок и лопатки. Доктор Кеннеди была среднего роста, и вытянись он рядом, непременно обогнал бы ее на голову, а то и полторы. Только сейчас, в  более комфортной обстановке, чем в чертовой палате, он обратил внимание на отмеченные тяжелым рабочим днем черты ее лица. Светивший в спину свет не давал как следует присмотреться, но не заметить проступающие круги под глазами и в целом усталый вид было невозможно – вероятно, рабочий день у нее выдался не из легких. Впрочем, вечер обещал быть не менее насыщенным, больно сильно к тому располагали диван и кресло, обещающие стать интересной сценой для дискуссии.
Как и следовало ожидать, врач его вечерней самоволки не оценила, приняв за очередное проявление несогласия со своим положением. Другой реакции, кроме как выраженного в хмуром взгляде недовольства, Рихтер и не ожидал. Вообще-то у него не входило в планы намеренно доводить персонал, оно всегда получалось случайно; и вместе с тем закономерно вытекало из его сложного характера и той ненависти, которую испытывал к больничным запахам. Даже текущая выходка, которая вполне могла сойти за провокацию, родилась на одной интуитивной импровизации. В прорезанном насквозь белыми тонами холле, где свет люминесцентных ламп пока еще ярко бил в глаза, Джеймсу определенно нравилось больше. По крайней мере, он сумел избавиться от общества докучающей медсестры, смирявшей его то одним недобрым взглядом, то другим, и мог почувствовать спиной хоть что-то кроме спинки своей койки. Здесь было тихо, даже дышалось как-то свободнее, а еще отсюда была видна дверь, ведущая на лестничную площадку, вон из отделения. Глядя на нее, можно было смаковать в мыслях момент, когда он наконец окажется по ту сторону и сможет без сожалений распрощаться с этим треклятым местом. Однако засиделся Джеймс еще и по той простой причине, что не был уверен в собственных силах – путь до дивана с помощью сына дался то с трудом, он всячески кривился в попытках скрыть гримасы боли и стесывал зубы друг о друга. Первые шаги были простыми, а на пятый-седьмой начинался сущий ад – резало так, что хоть вой. Снова оказаться на полу не хотелось, и Джеймс оттягивал момент, чтобы вернуться назад. В его вечерние планы не входила душевная беседа с доктором, но за неимением выбора собеседника он не стал отказываться даже от такой компании.
- Отчего же? – Джеймс сопроводил плавность ее движений до кресла, в котором она устроилась – словно вписалась в эту обстановку, подобрав под себя ноги. Теперь сложно было избавиться от ассоциаций с приемом у психолога, только профиль у врача напротив был иной, и руки приучены не блокноты расписывать, а сцеплять подушками пальцев гладкий металл хирургических инструментов. Рихтер бы мог последовать ее примеру и так же демонстративно закинуть ноги на журнальный столик, обозначая, кто здесь хозяин положения, но не стал. Вместо этого собрал руки в замок и опустил на живот, сползая еще чуть ниже, а левую ногу закинул на правую – таким образом, что лодыжка касалась колена, а голень находилась параллельно полу. – Мне все-таки не в голову стреляли, и с памятью у меня порядок: я не нарушил нашей договоренности. Да, немного засиделся – но с кем не бывает? Потерять счет времени в беседе очень легко, - Джеймс лукавил, но делал это настолько тонко, что поди отличи, правду говорит, откровенничает наполовину или с ходу выдумывает. – В остальном… Вы разрешили мне свободно передвигаться в пределах этого отделения – нет, даже больницы? – он перешел на вопросительную интонацию, нахально пользуясь обычным приемом, когда оратору надо снять с себя ответственность и подчеркнуть, чья инициатива здесь главенствует. – Разрешили. Вы сказали, что я могу ходить и сидеть внутри этой клетки, только не выбираться на улицу. Я и не выбирался. А еще вы приставили ко мне медсестру, - здесь Джеймс склонил голову набок, ощущая себя уже больше детективом, чем пациентом. Развитая опытом наблюдательность буквально циркулировала в крови и всегда цеплялась за любые мелочи – даже против воли. – Хотя об этом мы не договаривались -  мне не нужна сиделка, - вот здесь уже начинал немного проявлять злость в голосе. – Я не пытаюсь быть Вам проблемой и не пытаюсь от Вас прятаться. Вы сами решили задержать меня здесь… Но Вы верно заметили – я хочу поскорее выйти отсюда. И штука в том, что на ноги я уже поднялся. Я сидел, я ходил. На голове не стоял, хотя Вы и позволили, но в йоге я не силен, увольте. Я здоров. И чувствую себя достаточно хорошо, чтобы самостоятельно лечиться дома. Так выпустите меня, доктор, - медленно оторвавшись от углубления в диване, Джеймс занял привычное типичное положение, устроив локти на коленях. Определенно стоило попробовать вновь запустить старую пластинку. К словам подключились жесты, и он расцепил руки, открывая собеседнику грубые ладони в призывающем маневре прислушаться. – В конце концов, это мое гражданское право. У нас тут демократическая страна, если Вы не запамятовали, а Вы пытаетесь удержать меня против воли. Назовите хотя бы одну рациональную причину, по которой я не могу вернуться домой, - до угроз судом он не снизошел, хотя намек был более чем очевидный. Шантаж вышибают шантажом. Рихтер склонил голову, опуская взгляд в бледную обивку дивана, и пожал плечами. – Мне здесь вполне комфортно, но еще было бы лучше на диване дома. Смена интерьера, как говорят врачи, всегда идет на пользу. Или Вы не согласны? – вопрос, скорее, риторический. Джеймс чуть сморщился, медленно втыкаясь спиной обратно в диван. Совсем не заметил, как рука уже произвольно расчесывает перевязку в какой-то лихорадочной манере. – Давайте смотреть трезво: мне здесь не по нраву, а я у Вас в печенках засел. Можем помочь друг другу и распрощаться. Вы в выигрыше, я в выигрыше. А можете попытаться вывернуть этот разговор на свой лад, и мы продолжим эту холодную войну. Но Вам определенно должен быть интереснее первый вариант – скверно выглядите. Тяжелый день, я прав? Ну а если я доставляю проблемы, так избавьтесь от нее, всего делов-то…  Ах ты ж, зараза, - последнее уже выскочило невольно и едва слышно – Джеймс плотно свел челюсти и нахмурился, усиленно расчесывая футболку. Гребаный шов протяжно свербел и сводил мышцы, вынуждая чуть согнуться.

+3

15

Самые долгие дни обычно никак не желают заканчиваться. Стоит только подумать о том, что ты, наконец, свободен, как тут же обстоятельства начинают играть против тебя. Сегодняшний день оказывался просто из ряда вон, принося одни сложности за другими. Терпение – одно из лучших качеств, которыми обладает современный человек. Именно терпение приходит на помощь, когда раз за разом приходится сталкиваться с нежеланием человека понять. Но в данном случае Джейн уже почти выбилась из сил. Если придирчиво посчитать, это был уже третий серьёзный разговор с пациентом, а он так и продолжал гнуть свою линию и придерживаться только своих идей, напрочь отказываясь видеть хоть крупицу здравого смысла в её словах, считая их, да и, судя по всему, её саму, совершенно  лишними, бесполезными и, может быть, даже глупыми. Тоже вполне необходимое качество, но только не тогда, когда всё упирается в отсутствие логики и невозможность найти общий язык.
Так глупо Джейн не чувствовала себя со времён повторного обучения, когда столкнулась лицом к лицу с одной из главных своих проблем – преподавателем, который ещё в её студенческие годы упорно считал, что ей лучше было бы выйти замуж и сесть дома, а не лезть в медицину, там и без неё хватает, кому трудиться. Несколько позже она узнала, в чём причина столь предвзятого отношения: оказалось, что Джейн взяли на место, которое предназначалось для молодой племянницы профессора, которая – вот досада – попросту не явилась на вступительные экзамены в назначенное время. Девочка вовсе не желала быть врачом только потому, что так было принято в семье. Именно за чужое нежелание и расплачивалась Джейн. Стоит ли уточнять, сколь много нового и нелестного она услышала о себе во второй раз? Оказалось, господин профессор внимательно и придирчиво следил за её профессиональной и не только жизнью, и не преминул потоптаться на костях её прошлой карьеры. Но там всё было ясно, а что такого она могла сделать мистеру Джеймсу Рихтеру, Джейн откровенно не понимала, и оттого злилась только сильнее.
– Да, я разрешила, и очень хочу, чтобы Вы не вынуждали меня пожалеть о моём решении, – обычно Джейн не склонна была давать пациентам подобную волю, но спорить с Рихтером выходило себе дороже. Дело тут было вовсе не в боязни больниц или врачей, шприцов или медикаментов, как это обычно бывало. Счёты с больницами у него определённо были более серьёзными, и, по правде говоря, ей совершенно не хотелось вникать в подробности. Каждый имеет право на своё мнение и отношение по любому возникающему вопросу, и это его право, вот только доктор очень не любила, когда ей мешали работать, в том числе, и столь халатным отношением к самому себе. – Заметьте, я не приставила к Вам сиделку в общепринятом смысле этого слова. Я лишь хочу быть уверена, что Вам помогут в том случае, если Вы вдруг снова…споткнётесь, – Джейн улыбнулась, давая понять, что прекрасно всё понимает. – Я буду рада выпустить Вас отсюда, Джеймс, но только тогда, когда это будет возможно. Можете думать что угодно, но я действую исключительно в рамках закона, полномочий и собственной совести. Если Вам это не по нраву – увы, ничем не могу помочь. Мне казалось, уж Вы-то должны очень хорошо меня понимать. Хотя, как полноправный представитель закона, Вы слишком не желаете следовать правилам, - в какой-то мере ей было даже интересно, придерживается ли он такого же мнения о пренебрежении правилами в своей работе, и если да – как легко подобное сходит ему с рук? Поразительное упорство и слепое желание добиться своего любым способом, пусть даже довести своего врача до молчаливой истерики – вряд ли то, чем можно гордиться. Кроме того, неожиданно оказывалось, что он ещё и нахамить может запросто. О, она всегда весьма трезво смотрела на вещи, не считая себя красивой в общепринятом смысле этого слова и отдавая себе отчёт о собственном возрасте. Кроме того, всего один выходной и несколько непростых операций за последние несколько дней умело довершали дело, укутывая её весьма заметной тенью усталости, а неизменный кипенно-белый халат дополнял картину, невыигрышно подчёркивая общую бледность лица и эффектно оттеняя синяки под глазами. Но всё это не отменяло того факта, что Джейн терпеть не могла, когда кто-то обращал на всё это внимание. И она сама, и её окружение (потому что сами были такими же) привыкли к тому, что усталость становится их постоянным спутником во время непрекращающихся дежурств. Но слышать это от постороннего человека было неприятно.
– Я совершенно не хочу никакой холодной войны с Вами, но и пойти навстречу никак не могу, – к чему вообще уговаривать человека, который попросту не способен услышать аргументы? – У нас есть целый ряд причин, по которым Вам ещё слишком рано возвращаться домой, и главная из них – мои сомнения в том, что дома Вы будете соблюдать постельный режим и покой, а не кинетесь в работу с головой, или не отправитесь в спортзал, например, побегать. Вы и ходить-то с трудом можете. И прекратите, наконец, – Джейн чуть повысила голос, – Вы уже достаточно навредили своему шву, чтобы ещё продолжать. Мне начинает казаться, что Вы каждым своим действием желаете добавить моему дню тяжести, и мне очень хотелось бы этому помешать, но силой я Вас заставить не могу. И Вы, и я останемся при своём, не желая уступать друг другу, это понятно. И каждый из нас по-своему прав, что не помогает нам с Вами принять противоположную точку зрения, – она почти наяву видела, как слова словно врезаются в невидимую стену отчуждения и несогласия, разбиваясь вдребезги. Увы, из неё никогда не получался хороший оратор, а убедить в правильности своего мнения того, кто этого не хочет, казалось и без того непосильной задачей. – Честно сказать, я действительно устала, и ещё больше – устала спорить с Вами. Ещё немного, и я начну думать, что Ваше ранение – результат точно такого же несогласия с чьим-то мнением, – да, она читала отчёт скорой, но, узнав сколь несносным может быть этот человек, искренне начала сомневаться в написанном. – Раз уж мы вынуждены коротать вечер в компании друг друга, может быть, хоть немного сменим тему? Либо Вы можете вернуться в палату, если Вас не устраивает моё общество, – выбор, конечно, весьма условный, но выбор же!

+3

16

Прежде Джеймсу попадались врачи, с которыми разговор выходил недолгий и обрывистый. Под предлогом занятости они скрывались из виду, бессовестно пользуясь лежачим положением пациента, и оставляли неразрешенными с десяток вопросов. Спор о том, что Джеймс здоров и готов к выписке, как правило, заходил в тупик, и в большинстве случаев лечащий врач перекладывал свои второстепенные обязанности – вроде общения с пациентом – на медсестру. Так случилось и в августе, половину которого он коротал на примятой койке, ткнувшись лицом в подушку и изредка поднимая голову, чтобы окликнуть стремительно пробегающую мимо медсестру. С доктором Кеннеди все складывалось иначе. Очевидно, у нее была своя манера общения и свой подход к работе, возможно, проявлялась необходимость контролировать весь процесс восстановления, или же то было врожденное чувство ответственности. Что бы это ни было, но она проявляла удивительное терпение, и Джеймс самым наглым образом этим терпением пользовался, выжимая его по максимуму и провоцируя на конфронтации. Не из вредности, но из своего упертого желания собрать жалкие пожитки и забраться в машину такси в любом состоянии.
- Тот факт, что Вы приставили медсестру, говорит о том, что Вы мне не доверяете. Несмотря на наш уговор, - прозвучало как упрек. Все просто: он не любил свиты. Свиты в больнице – вдвойне. Весь день чувствуешь себя, как забитый зверь в зоопарке, на которого постоянно смотрят прохожие. – Мне не нужна здесь нянька, я в состоянии о себе позаботиться, - Джеймс вовсе не заметил, как начал огрызаться. Хотя противоречить в каждом слове и бросаться в спесивость вовсе не входило в его намерения. Это получилось спонтанно, как реакция на проницательность доктора Кеннеди, от которой не ускользнуло понимание того, каким образом ее нерадивый пациент оказался утром на полу.
Попутно занятый расчесыванием повязки, Джеймс незаметно покосился на отцовские часы. Минутная стрелка сдвинулась, вырезая на циферблате конус. Половина седьмого. Интересно, сколько времени он может выиграть для себя, преодолевая лимит в шесть вечера? Насколько сможет оттянуть тот дурной миг, когда придется вынужденно ползти обратно в палату? Возвращаться обратно в белую коробку из четырех стен, в которой из мебели только больничная койка, две тумбы, да табурет, в действительности не хотелось.
- Вы рады меня выпустить, но говорите, что это невозможно. Тогда я спрашиваю Вас как у врача, как у профессионала, знающего свое дело, почему это невозможно, тогда как о моем самочувствии говорит мое присутствие здесь и возможность ясно излагать мысли, - в самой вежливой форме он почти ударялся в патетику. Джеймс чуть подался вперед, чтобы упрочить зрительный контакт между ними, а заодно надавить не только словами, но и визуально. У доктора Кеннеди были необычайно глубокие по оттенку, отдающие темной синевой глаза, в которых отражались ее непоколебимость и холодная строгость. Сколько терпения в этом человеке? Неосязаемая нить разговора вилась у Джеймса в руках, и он продолжил, - Вы можете пойти мне навстречу, но не хотите. Дело вовсе не в правилах, а в Вашем собственном мнении о моем состоянии.
Когда речь зашла о работе, рамках закона и лимитах совести, воздержаться от ухмылки не получилось – она выползла сама по себе, растягивая уголки рта и предательски подсказывая собеседнику, что перед ней восседал далеко не самый послушный представитель закона. Личное дело Джеймса за двадцать с лишним лет обросло таким количеством жалоб, что можно было бы написать пособие о том, как постоянно встревать в проблемы с отделом внутренних расследований, но при этом не потерять работу. Едва ли доктор Кеннеди могла предположить, что он время от времени добавлял работы ее коллегам, когда при аресте сильнее сдавливал руки задержанным, до хруста в локтевом суставе, или впечатывал кулак в висок, оставляя на том глубокое рассечение или добрый синяк. Едва ли догадывалась, что человек напротив несколько раз вынужденно отправлялся в отпуск по наставлению начальства. Как и не могла знать о том, что буквально в прошлом месяце с него содрали капитанский ранг и перевели обратно в сержанты, лишая всех финансовых привилегий в качестве альтернативы увольнению за грубое нарушение субординации и внутреннего порядка. При таком раскладе заикаться об административных мелочах практически не имело смысла. Джеймс любил добавить лишнего газу на скоростной трассе или разогнать свой мотоцикл на безлюдной дороге, незаметно для светского общества навести переполох в общественном туалете в компании очередной дамы или перелезть через забор, на котором висит запрещающая табличка – он имел склонность в принципе преступить закон там, где нарушение скорее сошло бы за шалость или проказу, чем за серьезное преступление. Это парадоксально сочеталось с его внутренней, убийственной тягой к соблюдению остальных предписаний, касающихся неотъемлемых прав человека. Поэтому и ухмылка вышла многозначительная, словно говорящая: здешний представитель закона иногда и сам нарушает закон, а как именно, решайте сами.
- В моей работе некоторые правила следует нарушать, иначе вместо раскрытого дела останетесь с пустой бумажкой, которая потом перекочует в архив. А на свободе будет бегать какой-нибудь девиант, пока не удовлетворит свою тягу к убийству на очередном подростке… Мы с Вами работаем в слишком разных структурах. Но Вы так говорите – Вам бы в суде выступать. Вы так и не ответили на мой вопрос. «Целый ряд причин…» - повторил Джеймс, намеренно растягивая слоги. Он цитировал ее же слова, чтобы подчеркнуть, как пусто для него все это звучит без конкретики. – Я только слышу о Вашем личном недоверии, но не медицинском обосновании. По-Вашему, я настолько ненормальный, что брошусь гоняться за преступниками в день собственной выписки? Даже если я дам Вам слово соблюдать все врачебные рекомендации?
В усиление собственных догадок Рихтер фыркнул, на момент разрывая зрительную связь и упираясь темным взглядом в штукатуреную стену коридора. Рука все терла бок, и остановиться он был не в силах. Прикусив язык, Джеймс отозвался на очередное медицинское требование:
- Не могу. Чешется, - вероятно, это было единственное признание, имеющее медицинскую основу, которое он снизошел выдать врачу за все время своего пребывания в этом унылом заведении. Шов и правда жутко чесался – вероятно, после утренней встряски дивиться этому обстоятельству не имело смысла. Втянув воздух сквозь сжатые зубы, Джеймс все-таки отнял руку от ребра, сцепил со второй и опустил вниз, переплетая между собой пальцы и обнажая наливающиеся вены на тыльной стороне ладони.
«Забавно, но в какой-то степени так и есть», - мысленно хмыкнул в ответ на ее замечание о ранении, но придавать мыслям звуковую форму не стал, оставляя при себе. В тот день он встал на защиту двух людей, один из которых был адвокатом, раздобывшей не пойми откуда взявшуюся бумажку о нестабильном психическом здоровье своего клиента, а второй – убийцей. Люди, к которым он сам же испытывал тихую ненависть за то, что ускользали от ответственности и вращали колесо правосудия на свой лад. Что именно вынудило его сделать шаг и встрять на линию огня, оказываясь между целью и жаждущим вендетты отцом убитой девочки, Джеймс себя не спрашивал. Интуиция, сработавшее чувство долга, доведенная до автоматизма реакция или все-таки убеждение, что так быть не должно – в его глазах причина не имела значения. Может, хотя бы потому что за последний год он иначе стал воспринимать адвокатов, работавших против него и его коллег, и никак не хотел признаваться самому себе, что в некоторых аспектах их работы был слишком радикален.
- А я с Вами и не спорил, я уже который день предлагаю простой выход все это прекратить. Компромисс. Только Вас все не устраивает, - он нарочито сваливал вину с собственных плеч, чтобы лишний раз сказать: вот же оно, простое решение, которое Вы так упорно игнорируете. Рихтер опустил ногу на пол, сделал глубокий вдох и развел руками. Этим жестом открещивался от обвинений в чужих проблемах на работе. Усталость Кеннеди прощупывалась даже в ее равномерном голосе, но Джеймс все еще не чувствовал каких-либо серьезных уколов совести за собственное поведение. Как и любой человек, который был слишком ослеплен собственными желаниями. Безо всякого энтузиазма Рихтер устремил взгляд вглубь коридора, в направлении собственной палаты, продолжая разговор почти пренебрежительным тоном, как если бы ему было все равно. – У Вас же есть наверняка люди с более серьезными травмами, требующими внимания. Занялись бы ими. А вообще, я бы посоветовал Вам окончить смену и отправиться домой, чтобы хорошенько выспаться, - не обратить внимание на черневшие под глазами круги мог только слепой. Джеймс откинулся назад, в сановитой манере закладывая руки за голову, и уставился в потолок. Будь у него набор канцелярских карандашей, продемонстрировал бы даже, как их можно бросать в потолок так, чтобы вонзались в него заточенным грифелем и оставались висеть неровным забором. Но карандашей под рукой не было, а для того, чтобы переводить плевание в потолок из метафоры в реальность, он был воспитан в семье немца. – А мне вот торопиться совершенно некуда. Палата, знаете ли, не убежит. А я из этой тюрьмы пока никуда не могу деться. В таком случае, разрешите вопрос, доктор… Зачем Вы здесь? – незаметно, плавно, как при состыковке челнока к кораблю, он задевал тему личной жизни. Незаметно и для себя в том числе, потому как на самом деле у него не было праздного любопытства – он просто поддерживал диалог, стараясь по возможности оставаться тактичным. – Неужели Вам не хочется поехать домой и отдохнуть? Вы же не собираетесь сидеть со мной всю ночь и в самом деле проверять, храплю я по-настоящему или же притворяюсь.
В самом деле, ну не собиралась же она убивать на это свое время. В конце концов, есть же та надоедливая медсестра, которая как раз толкнула двери со стороны площадки и теперь торопилась в их направлении по коридору. Судя по испугу на красном лице, длительное отсутствие Рихтера в палате всерьез заставило ее понервничать и побегать по этажам. Предчувствуя опасность, что его могут попытаться сплавить обратно на койку, Джеймс мысленно попытался ухватиться хоть за какую-нибудь еще тему для обсуждения и выпалил первое, что пришло в голову.
- Почему Вы пошли в хирургию? – на фоне предыдущего вопроса это выглядело практически нелепо, словно отрывок из современного хита, встрявший посередине Лакримозы. Джеймс только мог надеяться, что доктор Кеннеди его не раскусит и примет его вопрос не за уловку, но за попытку принять предложение сменить тему.

Отредактировано James Richter (2018-05-24 01:07:23)

+3

17

Он был прав. Никогда до сих пор Джейн не доводилось не доверять своим пациентам настолько, чтобы за ними принудительно следила медсестра. Вероятно, её весьма разбаловал тот факт, что после такого рода операций людям не то чтобы вставать и ходить – ворочаться лишний раз не хотелось, избегая подобным способом малоприятных ощущений, которые в такие моменты не заставляют себя ждать, резво напоминая о перенесённом вмешательстве. Нынешнему же её пациенту словно было наплевать на все запреты и доводы рассудка, на авторитетное (только не для него) мнение врача и, в конце концов, на те сигналы, которые ему настойчиво направлял организм. Выбраться отсюда любой ценой – вот что доктор видела в его глазах едва ли не бегущей строкой. Вот только он не знал, что упорства ей было не занимать в тех случаях, когда она считала, что права.
– Тот факт, что я не нашла Вас в палате, несмотря на наш уговор, говорит о том, что я правильно Вам не доверяю. А ваше присутствие здесь и способность ясно излагать мысли говорят лишь о том, что стреляли Вам, как Вы справедливо отметили, не в голову, и что все Ваши конечности целы. Согласитесь, ничтожно мало, чтобы делать выводы о состоянии в целом после серьёзной операции, – манера повторять выражения собеседника, когда на них хотелось обратить особенное внимание, зародилась ещё в юности, когда Джейн на глаза попалась какая-то псевдонаучная статья по психологии в медицинском журнале, в которой говорилось о том, что подобное располагает собеседника к говорящему. С тех пор она едва ли задумывалась, действительно ли данная схема работает, но по привычке продолжала её использовать. – Моё собственное мнение в настоящий момент – мнение Вашего лечащего врача, в котором Вы, по неизвестной мне причине, упорно сомневаетесь, – а этого Джейн очень не любила. Впрочем, иного ждать от человека напротив не приходилось. – Так почему же я должна верить Вашему слову, если не получаю того же в ответ? – о, его ухмылка говорила о многом. Например, о том, что она может даже не пытаться убедить его в обоснованности своего беспокойства. Или о том, что плевать он хотел на местные правила. А может быть, и не только местные. Вопрос о ненормальности она тактично пропустила мимо ушей. В конечном итоге никакие ответы на вопросы не имеют значения – диалога не получается, и если раньше Джейн славилась умением договариваться даже с теми, с кем это, кажется, невозможно, сейчас она сама вдруг убеждалась во внезапном отсутствии у себя способностей к неконфликтным коммуникациям.
– Меня не устраивает только одно – что Вы не желаете следовать правилам, которые в моей работе нарушать не следует, – Джейн чувствовала себя самой настоящей занудой, но ей даже в голову до сих пор не приходило, что можно сомневаться в словах лечащего врача, требуя обоснований. Ощущение, что напротив неё не человек, а непрошибаемая стена, усиливалось с каждым его словом. Хотелось поддаться на его уговоры и наплевать на всё, отправиться домой и выспаться, наконец, после такого тяжёлого дня, но чёртова совесть, словно комар над ухом, надоедливо жужжала, напоминая о долге. Она вдруг некстати подумала, что если бы они встретились в иной обстановке, без холодного больничного света и безучастных белых стен, без профессиональных ограничений и бессмысленных споров – в его глазах можно было бы утонуть. Поэтому, наверное, ей следовало радоваться, что поиски общего языка оказались невозможными, иначе всё здорово осложнилось бы. Он явно умел располагать к себе, когда этого хотел, точно знал, когда и кому нужно улыбнуться, при этом не забывая свою собственную цену. Он мог бы стать успешным кем-то, но предпочел отдать жизнь полиции... Что ж, у каждого человека есть свои тайны, и не в правилах Джейн лезть туда, куда не следует. – Не Вам беспокоиться о моих пациентах, Вы же даже о себе побеспокоиться не можете, – за глупыми мыслями Джейн умудрилась потерять плавность повествования, и от этого только больше злилась. То он позволяет себе отпускать замечания по поводу её внешнего вида, а то и вовсе говорит, что ей следует делать?! – Не знаю, как у вас, но у нас не принято ставить желания выше обязанностей. Да, мне хочется домой. И, смею заметить, если бы не Ваше бездумное желание показать всем, что Вы готовы отсюда исчезнуть даже ползком, я провела бы дома весь сегодняшний день. И нет, я не собиралась сидеть с Вами всю ночь, но если Вы будете всячески меня провоцировать, я допускаю и такой вариант развития событий.
Откинув голову на спинку кресла, Джейн на минуту прикрыла глаза. День оказался совершенно сумасшедшим. Конечно, подобное повторялось из раза в раз, единственное, до сих пор ей не приходилось тратить столько сил на споры с пациентами. Все меняются с возрастом, обрастают толстой шкурой, учатся противостоять напастям и невзгодам, решать проблемы и гордо поднимать голову, когда, кажется, гордиться совершенно нечем. Каждый, обернувшись назад, начинает видеть свои ошибки и поражения, ценить победы и достижения, радоваться мудрости и способности не переживать по пустякам... Джейн всегда казалось, что все подобные высокопарные фразы, словно из новомодных книжек по психологии – не про неё. Жизнь ничему не учит, а лишь спихивает каждый раз с пьедестала, на который она сама себя загоняет. Поздновато задумываться о том, правильно ли ты живешь, когда тебе уже сорок три. Работать по несколько суток подряд было, безусловно, неправильно, но когда работа – единственное, что спасает от одиночества, позволяя приходить домой только для того, чтобы спать – это лучший выход. Привыкать к одиночеству – целая наука, и самое главное – понять, что ты еще хоть кому-то нужен, особенно тогда, когда, кажется, все отвернулись, погруженные в свои жизни и свои проблемы, и ты остаешься один на один с очередной надуманной трагедией своей жизни. Слишком сложно было просыпаться одной, когда привыкла к тому, что – протяни руку – и сможешь прикоснуться к счастью. Слишком сложно было возвращаться домой, зная, что там встретит угрюмая тишина, когда привыкла к тому, что там обязательно ждут. Всё это было слишком, слишком для одной отдельно взятой женщины. Именно тогда на первый план вышла работа, и оставалась там до сих пор.
От неожиданного вопроса глаза Джейн распахнулись сами собой. Ей-то казалось, что убедить Джеймса сменить тему будет совсем сложно, учитывая тот факт, что свобода – единственное, о чём он вообще мог говорить в минувшие дни.
– Потому что много лет назад я впервые столкнулась с несправедливостью этого мира, и хоть тогда я была слишком молодой, чтобы от меня что-то зависело, беспомощность, которая засасывает, словно воронка, запомнилась мне на долгие годы, – она не любила вспоминать тот несчастный случай, потому что, хоть он и стал основополагающей вехой в становлении врачом, гнетущее ощущение потерянности всегда было рядом, в любой момент готовое своими длинными щупальцами снова словно парализовать её целиком и полностью. Секрет столь резкой смены темы раскрылся быстро: быстрые шаги со стороны лестницы возвестили о том, что кто-то ещё приближается к ним. Это оказалась Маргарет, одна из медсестёр, на которых свалилось наказание в лице Джеймса Рихтера. Судя по выражению её лица, его вряд ли ожидала приятная прогулка до палаты. Маргарет славилась отличным вниманием, а значит, хорошо запомнила то время, в которое, по договорённости, пациент должен был быть в палате. Сейчас же – Джейн бросила взгляд на часы на руке – минутная стрелка ненавязчиво уползла за отметку шести часов, и это говорило о том, что бедняжка Маргарет все эти полчаса рыскала по госпиталю в поисках нерадивого пациента.
– Всё в порядке, Маргарет, – Джейн улыбнулась как можно теплее, словно извиняясь за ту поблажку, которую получил пациент, а она сама не подумала о том, чтобы сообщить об этом своим коллегам. – Можешь идти, я сама провожу мистера Рихтера в палату чуть позже. И ещё, вызови мне, пожалуйста, такси. Через два часа, – Джейн надеялась, что этого времени хватит и на разговоры, и на необходимую на сегодня работу с бумагами. Маргарет пробормотала что-то в ответ, не сильно довольная таким решением, но хотя бы не спорила с врачом. Согласно кивнув на последнюю просьбу, она удалилась обратно в сторону лестницы, и Джейн точно знала – она ещё не раз напомнит ей, во сколько приедет такси, заботясь о том, чтобы та не засиделась допоздна и не уснула прямо за столом, как это иногда бывало.
– Вот видите, Вы здесь всего-то меньше недели, а мои люди уже не горят желанием с Вами работать, – Джейн искренне пыталась сделать так, чтобы сказанное прозвучало с укоризной, но совершенно сомневалась, что это возымеет эффект. – Ну, а Вы? Почему полиция? Вы не похожи на человека с обострённым чувством справедливости, – сдержать усмешку не получилось, – точнее, оно у Вас несколько…избирательное.

+3

18

Под вечер, редкий на прохожих, в коридоре застоялась проницаемая тишина, в которую время от времени врывались негромкие голоса. И в редкие паузы, возникающие между словами, можно было услышать надоедливый гул коридорных ламп. Все это обрамляло разворачивающийся спор – пока еще не ожесточенный, но определенно без уступок. Утомленная нелегким рабочим днем женщина перед Джеймсом откинулась на спинку кресла, открывая взгляду мягкий подбородок и шею. Она не прогибалась под его убеждения, а продолжала в ответ напористо гнуть свою линию. Разговор этот, подобно диалогу глухих, разворачивался в тупиковом направлении. Один говорил, а второй словно не слышал, а затем оба менялись ролями. На каждый свой довод Джеймс получал контраргументы, большинство из которых сводились к двум вещам: недоверие и принципиальность. Помимо того, что Рихтер завоевал себе крайне сомнительную репутацию строптивого пациента в отбеленных стенах, становилось очевидным, что доктор Кеннеди не из тех, кто отказывается от собственных рабочих принципов в угоду спокойствия или отсутствия нервотрепки. Он надеялся утомить ее, довести до той стадии, когда она сама будет рада распрощаться и станет инициатором его выписки, а вместо этого, казалось, сильнее убеждал в мысли, что ему необходимо здесь задержаться. Сам себе вырыл яму.
Джеймс недовольно скривился, оттянул правый уголок рта. Брови плотнее сдвинулись к переносице, вычерчивая кривые линии на лбу. Эти недвусмысленные гримасы были красноречивее любых слов, и сейчас у него на лице проступало то самое выражение, за которым очевидно читается, что спорить он готов до утра. В игре приглушенного света этот отпечаток на лице начинал переливаться едва ли не дерзкими красками. У Рихтера в принципе была ярко выраженная мимика, которая с достатком компенсировала любую словесную недосказанность, и доктор Кеннеди могла узнать гораздо больше по изменениям его лицевых мышц, чем по тону голоса или даже самому смыслу излагаемого.
- Если бы это было что-то серьезное, мы бы сейчас не разговаривали, - он был уже настолько откровенным в своих мыслях, что в пору за подобную наглость огребать от самой судьбы. Джеймс не относился пренебрежительно к своему здоровью, но, как и любой человек, слишком привязанный к самостоятельности, не хотел признавать ни свою уязвимость, ни слабость. И то, и другое пробирало насквозь, словно студеный холод в самую суровую зиму, и никогда не отпускало до того самого момента, пока он с облегчением не закроет за собой стеклянные двери госпиталя. Проще было убеждать себя, что в очередной раз все обошлось, что он прошел не по краю, а у края, потому что иначе бы лежал сейчас бессознательным туловищем в реанимации, утыканный трубками и датчиками. Или, чего хуже – в морге. Вероятно, озвучь он последнюю мысль, доктор Кеннеди хватил бы очередной удар возмущения. Джеймс чуть склонил голову, вглядываясь в лицо собеседника и одним только выразительным взглядом подсказывая, что он не из тех, кто покорно сутками напролет держится на одном обезболивающем, мнет под собой треклятую простынь, которая въедается в кожу, и боится сделать лишнее движение. Вместо этого он практически по-домашнему восседал на неудобном диване в коридоре, способный активно жестикулировать и вести неприятные беседы. Значит, все обошлось. Нет причин для беспокойства. Джеймс цеплялся за эту убежденность на интуитивном уровне, в большей степени отталкиваясь от грызущего изнутри чувства постоянной тревоги и беспокойства. Эти двое всегда сопровождали его в больницах с того самого дня, как он оказался в военном госпитале Мэриленда.
- Я не ставлю под сомнение Ваши профессиональные навыки и мнение. Меня больше волнует, что мое собственное мнение Вы напрочь не хотите учитывать. Люди с бо̀льшими проблемами спустя пару суток получали возможность отправиться домой. Вы же меня тут удерживаете. Вам больше лечить некого? - он уперто зачитывал одни и те же слова, повторял, словно священную мантру. Игнорировать профессиональный взгляд врача было довольно легко, а за что-то другое, кроме собственной уверенности и упрямства,  ему зацепиться не было. Джеймс сжал левую руку в кулак, затем вновь ослабил хватку, разгоняя кровь по твердеющей конечности, опустил на подлокотник. Постепенно в мышцы прокрадывался дискомфорт, а зуд под боком перерастал уже в ноющую боль – так случалось всякий раз, когда он после операции на длительное время занимал сидячее положение. Опустив холодный, отстраненный взгляд на доктора Кеннеди, он в удивлении выгнул бровь. Ему же не послышалось, и она в действительности начинала злиться? Другого объяснения колебаниям в ее голосе и интонации он не находил, как и прозвучавшему упреку, который можно было буквально рукой потрогать. – Вы мне снова угрожаете, - заметил низким глубоким голосом, вспоров и без того разряженный воздух, остановился проницательным взглядом на нагрудной нашивке. Тяжело вести неравный бой, находясь на чужой территории,  и слушать скрытые угрозы – а он принимал ее предостережения именно за угрозы. Полномочий и прав у его лечащего врача, безусловно, здесь, в больнице, гораздо больше, и возмутительная непокорность Джеймса вряд ли как-то поспособствует поиску компромисса. Вероятнее, только подтолкнет доктора в сторону ежовых решений. – И теперь пытаетесь обвинить меня в том, что я Ваш пациент, - а вот тут уже самым нахальным образом поддевал за профессионализм, с каким-то изуверским любопытством проверяя терпение. Но, если так взглянуть, сколько его вины в том, что он попал на операционный стол именно в ее смену? Разве он виноват, что она предпочитала самолично контролировать процесс лечения, а не доверить его медсестрам? В конечном счете, даже сегодня утром к нему могли прислать любого дежурного врача. Наверное.
Воздух заметно сжался, когда рядом замаячила тень третьего человека. Медсестра, недовольно скрестив руки на груди, остановилась в паре шагов от дивана. Возможно, в этот самый момент она не желала ничего сильнее, чем выплеснуть в лицо Джеймсу все свои мысли – как простого человека, которому повесили на шею столь нелегкий груз, и как представителя медперсонала. Рихтер даже не посмотрел в ее сторону, решив, что лучше не коситься и не подавать виду, как его волнует приближающаяся фигура. Он сосредоточенно смотрел на деликатную фигуру в кресле, утопающую в складках униформы, и в какой-то момент поймал себя на бесстыдной мысли, что водит взглядом по краям обнаженных ключиц, которые виднелись в неглубоком вырезе. Однако тревога оказалась напрасной, и он незаметно и протяжно выдохнул, когда после какой-то естественно-теплой команды доктора Кеннеди медсестра развернулась, а затем шуршание мягких туфель затихло в глубине коридора. Рихтер скромно пожал плечами, отвечая на очередной укор безразличием:
- Именно поэтому я и предлагаю Вам простое решение: выпишите меня уже. Обрадуете всех своих сотрудников.
Поддерживать тему выбора профессии Джеймс не стал, хотя и мог проявить любопытство, тем более что ему вдруг стало действительно интересно. Однако сыпать вопросами его останавливала встрепенувшаяся тактичность – очевидно, что это чересчур откровенный разговор, а они слишком далеки друг от друга и разбиты внушительной пропастью, чтобы вдаваться в подробности. У каждого были свои запретные темы, спрятанные за такими глухими дверями, что лучше их не тревожить. Ощущение этой самой двери было сейчас самым явственным, буквально толкалось импульсами в ладонях. Поэтому Рихтер кивнул, отвечая больше из солидарности собеседника, удивленного открытостью:
- Благородный мотив. Моя история гораздо проще. Так сложилось, - не самый честный ответ. Джеймс вздернул руку к щеке, смачно поскреб ее, вновь ощущая какую-то странную тоску по бритвенному станку – слишком не любил, когда борода разрасталась на свой лад. Вообще, он просто не знал что сказать, кроме того, что профессия нашла его. До поступления в академию он успел побывать автомехаником и даже лесорубом, искал себя по наущению жены в безобидных профессиях, минимально сопряженных с риском. Годы эти оказались не совсем потраченными впустую – убедил себя в том числе, что это вовсе не его ремесло. Полиция виделась оптимальным и единственно верным направлением после того, что он пережил в Кувейте. И хотя он всячески противился своему военному прошлому, вероятно, в сторону карьеры стража правопорядка его подтолкнул долг, который успешно вдолбили еще во время учебы в военном вузе. Долг – и то самое чувство справедливости. Рихтер хмыкнул – помяни черта, вот и он. Значок детектива никогда не мешал ему ломать систему и нагло подминать под себя правила, если того требовала ситуация. – Вы так считаете? Интересный взгляд со стороны, - впрочем, подобные замечания он слышал не в первый раз. И не только от разгневанных детективов из ОВР, что совали под нос очередную жалобу от задержанного с разбитой губой. Джеймс вздохнул, припоминая, что медсестра успела скрыться где-то в белой гуще стен, а доктору Кеннеди условились заказать такси. Это практически еще одна возможность рискнуть и надавить, выпрашивая свою свободу, и он не помедлил ею воспользоваться. – Сколько еще Вы намерены меня здесь держать? Слушайте, - он подался вперед, готовый выкладывать последние козыри на стол. Посмотрел в сторону, будто проверяя, не слушает ли их кто, медленно обернул лицо к собеседнице, переплетая пальцы. – Я действительно вполне окреп. Держать меня здесь нет смысла. Я не ставлю целью превращать ваши будние в кошмар, но так получается, потому что Вы противитесь моему мнению. Моему желанию и обычному гражданскому праву. Если Вы еще не поняли, - тут можно было бы уловить нечто издевательское, но на деле Джеймс ничего подобного в голос не вкладывал, - я совершенно не хочу здесь находиться. На то есть причины. Вы же можете выписать меня на домашнее лечение под наблюдением, если перестанете так цепко хвататься за недоверие ко мне. Буду добросовестно проверяться, - вот тут соврал, хотя даже голосом не дрогнул. – Так в чем проблема? Вы ведь можете не усложнять жизнь ни мне, ни себе. Неужели Вам не хочется избавиться от меня и скорее вернуться домой к семье?

+3

19

Воспитание не позволяло Джейн в открытую назвать расположившегося напротив мужчину бараном, но отнюдь не мешало ей так думать, и она очень старалась ничем себя не выдать: ни взглядом, ни вздохом, ни малозаметным жестом. Самоконтроль и терпение она считала едва ли не лучшими своими качествами, но за последние несколько дней её вера в них заметно пошатнулась. «Нужно же быть настолько невыносимым!», думала она постоянно и никак не могла понять, какого чёрта всё ещё пытается убедить его в собственной правоте. Казалось бы – чего сложного: отправить его домой, на такое радостное его сердцу домашнее лечение, переложить необходимость следить за процессом на плечи кого-то из коллег (желательно – из тех, кто ей мало симпатичен, остальных попросту жалко) и забыть об этом страшном сне, претворившемся в реальность. Когда-то давно, ещё в годы учёбы, они с однокурсниками рассуждали, что же может быть самым страшным для врача, не считая летального исхода операции. Для Джейн на втором месте было взаимопонимание с пациентами, ей казалось невозможным помогать людям, к которым, например, напрочь отсутствует расположение. И до недавнего времени так и было. Никто не спорил с назначенным лечением, с необходимостью оставаться в госпитале столько, сколько потребуется для полного восстановления. Всё это её более чем устраивало, и вовсе не казалось, что она скучно живёт.
А сейчас ей хотелось сдаться. Хотелось малодушно сбежать или попросить Джо о помощи, и плевать, что это не относится к её обязанностям, ведь она, чёрт возьми, так легко находит общий язык с пациентами! У Джейн тоже раньше не возникало подобных проблем, но сейчас все её слова, словно мелкие камешки, отскакивали от непроницаемой стены отчуждения, гулкой дробью осыпаясь на пол, и она понятия не имела, как с этим справиться. Усталость давила на плечи неподъёмной ношей, нашёптывала на ухо соблазнительные перспективы в объятиях мягкого одеяла, обещала непостижимые кошмары, если в ближайшее время Джейн не сможет нормально отдохнуть. В самом начале карьеры она была из тех сумасшедших, кто готов был работать по сорок восемь часов с минимальными перерывами. Конечно, там всё было иначе – негласная борьба за место под солнцем, необходимость зарекомендовать себя выносливой, исполнительной, быстрой. И ведь получалось! Сейчас же она предпочитала отдых в угоду многочасовой смене, и попросту не могла себе позволить, чтобы из-за того, что она не успела нормально отдохнуть, пострадали люди. Снова. Безусловно, ни один врач, особенно хирург, не был застрахован от потери пациента. Сложно только в первый раз, дальше уже словно по накатанной, чем старше становишься, тем отчётливее осознание, что всех не спасти, каждому не помочь. Жизнь всё расставляет по своим местам и по своему усмотрению, а люди – всего лишь те, кто может двигаться по заранее намеченному для них пути.
– Да, считаю, – она пожала плечами, словно её удивил подобный вопрос, – что для Вас существует только Ваша справедливость, и никакой иной, – Джейн, конечно, не была экспертом в подобных вопросах, но не заметить это было невозможно. Идея со сменой темы с треском провалилась, не помогли ни излишняя откровенность, ни видимая заинтересованность. Логично, они же не старые друзья, которые вдруг встретились спустя много лет за стаканчиком чего покрепче, чтобы поделиться тем, что за это время успело произойти в жизни каждого. Кажется, Джеймс был готов на всё, лишь бы не возвращаться в палату, кажется, она даже был готов заночевать на этом ужасно неудобном диване. В какой-то момент она даже начала сомневаться, правильно ли делает, поступая столь категорично, не следует ли, действительно, быть помягче, ведь получалось, что и для неё сейчас существовала только её справедливость. Конечно, обычно она не прислушивалась к пожеланиям пациентов, и конкретно этот также не отличался от прочих, но…последними своими словами он разом перечеркнул все её сомнения.
Сам того не зная – а может быть, как раз специально – он коснулся самой больной для неё темы. Конечно, ей хотелось домой, к семье. Вот только семьи не было. Обычно у женщины в таком возрасте есть, как минимум, муж и пара детишек, у некоторых уже и внуки; у неё же не было даже аквариума с рыбками, не говоря уже о прочем. Одинокая пустая квартира, кому захочется в такую возвращаться за чем-то ещё, кроме сна? Именно поэтому, только приехав в Сакраменто, она настояла на покупке квартиры, хотя Шон настойчиво предлагал посмотреть хотя бы один дом из тех, что он для неё присмотрел. Зачем же дом для неё одной? Джейн уже давно не жаловалась, привыкла к тому, что ритм её жизни и характер никто не выдерживает – как иначе объяснить, что ни одни из ненавязчиво начинавшихся отношений не закончились ничем серьёзным? Мама до сих пор убеждала её в том, что нужно просто найти своего человека и всё изменится, и, глядя на родителей, в это действительно хотелось верить. Вот только не получалось, потому что время шло, а ничего вокруг не менялось. И вот, пожалуйста, совершенно посторонний человек одним неосторожным словом доводит её до тихой истерики. Или не очень тихой.
– Знаете, правила не позволяют нам кричать на пациентов, но сейчас я близка к их нарушению, как никогда. Поэтому попрошу Вас – пока что просто попрошу – вернуться в свою палату, немедленно, – сейчас Джейн упорно не понимала, почему до сих пор рассчитывала, что он вдруг внезапно начнёт поддаваться на её уговоры и они обойдутся малой кровью. – Хотелось бы ответить, что мы намерены Вас здесь держать столько, сколько понадобится – но, раз Вы предпочитаете конкретику, – её губы растянулись в кривоватой улыбке, которая и на улыбку-то похожа не была. – Вы будете находиться здесь ещё, как минимум, полторы недели, хотите Вы этого или нет, и всё это время Вас никаким образом не должно касаться, к кому и куда мне хочется вернуться. Или мне следует поинтересоваться, почему Вас почти никто не навещает? – едва сдерживаемая злость каплями лавы выплёскивалась наружу, облекаясь в неосторожные слова, о которых после всегда жалеешь. – Вы вообще слышали о тактичности, например? Или этому в полицейских академиях не учат? – Джейн поднялась из кресла, обуваясь и обходя стоявший между ними столик. – Я понимаю, что Вас всё это достало, но это совершенно не повод для подобного поведения, – обычно так отчитывают детей за подобные проступки. Но если детям ещё простительно, то взрослым – как-то не очень. – В палату, быстро! – она продолжала стоять, и в этот раз не обращала совершенно никакого внимания на хмурые взгляды снизу вверх. Казалось, он должен возненавидеть её за столь быстрое ограничение мифической свободы, но Джейн было уже всё равно. Одно дело, когда ты сам знаешь, что к одиночеству не привыкать, и совершенно другое – когда это замечает совершенно посторонний человек. – Мне не хотелось бы повторять дважды, либо прибегнуть к чьей-то помощи, – тяжёлый взгляд льдисто-голубых глаз явственно намекал, что лучше, действительно, сделать так, как нужно. Она не знала, что в итоге возымело нужный эффект, но Рихтер поднялся с дивана, с видимым трудом, и доктор даже не шелохнулась, хотя в любой иной ситуации, безусловно, предложила бы помощь. Они неспешно двинулись в сторону палаты, и, наверное, ещё ни одному пациенту этот коридор не казался настолько длинным. Об этом явственно сообщало непрекращающееся возмущение со стороны провинившегося пациента, но Джейн словно не слышала ничего вокруг. На самом деле, она действительно не особенно обращала внимание на ворчание сбоку, мысленно возвращаясь к вопросу о семье. Ведь правда, будь у неё семья, она не набирала бы себе дежурств в невообразимых количествах, не проводила бы на работе дни и ночи напролёт, не чувствовала бы себя совершенно одинокой вечерами вроде этого… Дверь палаты была приветливо открыта, будто та только и ждала, когда пациент вернётся. Убедившись, что пациент дошёл до кровати, Джейн выключила свет, оставив только дежурное освещение у кровати, то, которое он мог выключить сам, когда понадобится.
– Если Вам что-то понадобится – попросите Маргарет, она с удовольствием Вам поможет, – и поспешила закрыть дверь со стороны коридора, пока ничего вдруг случайно не прилетело ей в голову. Доктор Кеннеди была уверена, что перспектива обращаться именно к этой медсестре кажется Рихтеру едва ли не дополнительным кругом ада.

21 апреля, около шести часов вечера

Два дня, после того, как Джейн позволила себе сорваться, пролетели почти незаметно. И в работе врачей присутствует рутина, не верьте тем, кто говорит, что она состоит сплошь из интересных операций и серьёзных случаев. Но на этот раз доктор не жаловалась. Не хотелось думать, почему именно его слова клеймом отпечатались в памяти и вывели из себя, можно подумать, раньше никто не позволял себе подобного. Обычно, правда, всё обращалось в шутку, но не в этот раз, и это раздражало и без того взвинченную женщину. Работа с бумагами помогла привести мысли в порядок и в тот вечер, и на следующее утро. Нежелание встречаться с людьми постепенно отступало на второй план, мысль о том, что каждый только и хочет, что задеть её за живое, стиралась из памяти, оставляя лишь горькое послевкусие. Ей ли не знать, что так бывает. Всё постепенно возвращалось на круги своя, и Джейн даже подумывала пойти и извиниться, в конце концов, она врач, и не имеет никакого морального права срываться на пациентах из-за своих жизненных неудач, сколь неосторожными бы ни были их слова. Но это желание быстро забылось в веренице событий следующего дня.
Джейн не везло. Она проспала. Она катастрофически опаздывала на работу, и именно поэтому умудрилась дважды проехать на красный сигнал светофора, чудом не спровоцировав аварий. Она не выспалась, и именно поэтому опрокинула на себя стаканчик с кофе, пытаясь одновременно держать в руках и его, и телефон, и планшет с закреплёнными на нём назначениями операций. Впервые за несколько лет работы в госпитале порадовалась, что та бурда, которую в кафетерии продают под видом кофе, не просто кофе не напоминает, но ещё и едва тёплая, благодаря чему Джейн не обожглась, иначе рисковала сама стать пациентом на какое-то время. Итогом стечения негативных обстоятельств стала срочная операция, окончившаяся гибелью пациента. Надежды изначально было мало, но в этом и состоит задача врачей – находить надежду там, где её уже потеряли остальные. Конечно, с тех давних пор Джейн перестала винить себя в любом неудачном исходе, понимая, что всех не спасти, как ни старайся, но это не уменьшало общей подавленности всех тех, кто находился в такие моменты в операционной. Хуже было только одно – сообщать новости родным.
Тишина кабинета убаюкивала, а ей всего лишь нужно было несколько минут, чтобы прийти в себя. Усевшись за стол и устроив голову на скрещенных на столешнице руках, Джейн прикрыла глаза, пытаясь отключиться от идиотского дня, но помогало слабо. Раздражали любые, даже едва слышные, звуки, будь то аккуратные шаги в коридоре или тиканье висящих на стене часов. Время шло, а день даже не думал заканчиваться. Ей не хотелось даже думать о том, что сюрпризы этого дня ещё не закончились. Доктор и не заметила, как вдруг почти разом исчезли все раздражающие звуки, и она провалилась в сон. На этот раз, без сновидений.

+3

20

Всех людей, которые посвящают себя с головой работе, окунаются в нее на все двадцать четыре часа и выныривают обратно, только когда за окном занимается девственное солнце, связывает естественная тяга к дому. К любимому креслу или к любимым людям. К уюту и спокойствию. К тишине. Рутина и простое переутомление делают свое дело за рабочий день – не только добавляют головной боли и пятен под глазами, но и наливают все тело свинцовой усталостью, от которой хочется избавиться. Переспать их за одну ночь, чтобы утром почувствовать себя бодрым, а не еле двигать конечностями. Отчего-то Джеймс полагал, что у доктора Кеннеди есть не только укромный уголок, но и кто-то, кто каждый день ждет ее обратно. В противовес оголенному пальцу на руке за такие домыслы говорили ее опрятный вид, подчеркнутые изгибы бровей, ухоженные руки, глубина глаз, даже ее характер, который Рихтер успел пронять на собственной шкуре – таких женщин не обходят вниманием. Однако это не была прочная, непоколебимая уверенность. Он больше гадал и надеялся, что перед ним человек, чересчур привязанный к домашнему уюту, что попадет в нужную цель, что, играя на чужой утомленности и личным предпочтениям, сумеет убедить врача пойти на уступки. Суровый взгляд, пронзивший его насквозь, и налившийся угрюмостью тон голоса сработали моментальным и однозначным сигналом: он ошибся. Метил в одну мишень, а попал в совершенно другую, причем в самое мясо. В самое больное.
Джеймс замер на месте, чувствуя всем телом каждую неудобную выемку дивана, и не посмел отвести взгляда – принял всю холодность и отчужденность с достоинством, молчанием извиняясь за поднятую тему. Он не намеревался наступать на чужие мозоли, но именно так и вышло. Даже озвученный срок в полторы недели заключения проплыл мимо ушей, не зацепившись за его задетую гордость. Прямо сейчас у него внутри скрежетала совесть, а та растолкала дремавшее до того чувство стыда. С лица сползла прежняя спесивость, и он даже открыл было рот, чтобы извиниться, но был прерван взвинченностью задетой за живое женщины. Та втоптала его бестактное предположение в пол, раздавила каблуком и припечатала едким словом, попытавшись отзеркалить всю ситуацию – дескать, а где же его семья. Джеймс, который только что собирался искренне попросить прощения за свою невольную грубость, сжал губы в одну плотную вытянутую линию, медленно наливаясь возмущением. Сейчас его было так много с обеих сторон, что непонятно, как еще воздух вокруг не стал проницаемым. А следом, похоронив остатки стыда, выползло прежнее упрямство. Принципиальное. Вжавшись подушками пальцев в подлокотник, Джеймс буквально оцепенел, запечатлев в глазах строгость и непокорность. Это окаменелое изваяние, на которого сверху вниз взирала доктор, одним своим видом давало негласный ответ: «нет».
Безмолвная сцена продолжалась не больше нескольких секунд, пока не огласилась уже громогласным приказом. Рихтер мог бы проявить самую крайнюю степень неповиновения, но кто от этого выигрывал, кроме чувства самодовольства? Потому, не меняя линии взгляда, которую они цепко держали на столь близком расстоянии, он сначала оттолкнулся лопатками от спинки дивана, а затем, максимально передавая все напряжение в руки, плавно поднял себя на ноги. Организм, обмякший от комфорта, тут же запротестовал, в особенности занывший бок, но Джеймс сохранял каменную маску на лице, не смея дрогнуть ни единой мышцей. Только сподобившись на саркастичное и дерзкое «есть», словно вымуштрованный солдат, он сделал первый шаг в белизну коридора, заняв себе невидимый туннель справа – чтобы здоровой рукой придерживаться за стену. Весь путь до палаты он выражал свое недовольство намеренно растянутым шагом и сопением. В середине ему пришлось сделать короткую остановку, чтобы не свалиться на пол, когда под ребро будто воткнули бердыш и раскрутили по часовой стрелке, и Джеймс злобно проворчал, не стесняясь проклинать больницу и всех к ней причастных – правда, достаточно тихо, сквозь сдавленные зубы. Если доктор Кеннеди и слышала, то вряд ли что-то разобрала из этого унылого бормотания, кроме глухого рычания. Вторая волна боли – на сей раз в треклятую поясницу – ударила у самого порога палаты, на котором Рихтер только чудом не споткнулся. На размашистом шаге он  влетел внутрь и уперся ладонями в койку, сохраняя равновесие. Под пальцами захрустело свежее постельное белье, и Джеймс тихо выругался, прежде чем забраться под одеяло. Все это время его не покидало ощущение, что его вгоняли в собственный гроб – до такой степени ему были противны местные запахи, тусклые лампы и весь рабочий персонал. Резким движением, от которого затрещал пододеяльник, Джеймс натянул покрывало до пояса. Он не стал оборачиваться на доктора Кеннеди, а отвернул голову к окну, демонстрируя видимую покорность и одновременно показывая, что он по-прежнему здесь находиться не намерен, пусть бы сегодня вечером маленькая победа досталась его противнику. Полторы недели… Хуже окончания дня не придумать.

* * *
21 апреля, вечер
Время в больнице издевательски вытянулось в тугую линию. Лежать, сидеть, изредка передвигаться – порядок действий нагонял сплошное уныние, и положение не спасали ни любимые шахматы, ни редкие разговоры по телефону. За двое суток к нему успели наведаться коллеги, но даже эти приятные минуты в знакомой среде не в силах были перебороть тоскливое чувство безысходности, которое с каждым днем становилось отчетливее. Можно было подумать, что постель Джеймса была напичкана блохами, и только потому он не мог на ней лежать и шарахался из палаты всякий раз, когда выпадала возможность – на деле он просто изнывал от безделья. Иногда он тупо смотрел в потолок – стараясь направить взгляд так, чтобы надоедливая медсестра сбоку попадала в «слепую зону» – и начинал считать, а когда сбивался, то осторожно приподнимал запястье с часами и с разочарованием обнаруживал, что не прошло и двух минут.
С момента неудачного разговора в коридоре Джеймс практически не пересекался с доктором Кеннеди. Либо она намеренно решила избегать этих встреч, вверив пациента на поруку медсестры Маргарет (которая, к слову, одним своим присутствием не вызывала ничего, кроме резкого спада в настроении), либо просто оказалась вовлеченной в работу. Впрочем, Рихтер больше склонялся к первому варианту. С одной стороны, это избавляло их обоих от напряженного общения, где обоим пришлось бы сохранять вежливость и следовать правилам этикета, с другой – сохраняло возникшее чувство неловкости. Последнее все сильнее давило на совесть и побуждало найти врача самостоятельно, чтобы извиниться и попытаться сгладить углы конфликта, но что-то Джеймса постоянно останавливало, и два дня он продолжал топить свою совесть в сомнениях. В конечном счете, решив, что еще один день в компании медсестры он не вынесет, Рихтер понял, что самое время устроить перемирие. Он забился в палату раньше обычного, выключил свет и с деланным видом устроился на здоровом боку, чтобы убедить Маргарет в своем желании отдохнуть. Медсестра проторчала у его дверей около двадцати минут, а затем, прикрыв дверь, скрылась где-то в коридоре – что же, у нее есть и другие обязанности. Тихо оставив позади тишину своей палаты, Джеймс выскользнул наружу и направился в сторону лестничной площадки, соединявшей два больничных крыла.
Отыскать нужный кабинет оказалось не так трудно – он заприметил его в один из вечерних обходов, когда позволил себе уйти гулять дальше осточертевшего стационарного отделения. Воровато оглядываясь по сторонам (а не пошла ли за ним Маргарет, у которой, казалось, внутреннее чутье было развито до предела?..), Джеймс постучал костяшками по двери и сунул одну руку в карман своих широких серых «адидасов». Несколько секунд ожидания ответили ему безмолвием, и Рихтер постучал вновь, на сей раз чуть настырнее. Дверь же, словно в насмешку, молчала.
- Черт… она там уснула или что…
Он надавил на ручку, ожидая, что услышит протест петель и защелкнутого замка, но та поддалась под нажимом, и раскрывшийся перед глазами темный проход пригласил пройти внутрь. Джеймс шагнул вперед, тихо закрыл за собой дверь и двинулся мимо ширмы, стараясь не морщить нос от пробивного лекарственного смрада.
- Доктор?.. – от его голоса задрожал слабый свет настольной лампы. Наконец ширма исчезла из виду, и он вышел прямо на рабочий стол, на котором мирно и беззащитно спала его лечащий врач. Одна щека была плотно прижата к руке, вторая задиралась в потолок – будь у нее очки, непременно бы съехали вбок в самой неказистой манере. На лоб падали редкие выбившиеся прядки, и на слабом свету они казались темнее. С одного плеча у доктора свисал самый край больничного халата – другая его часть неумолимо сползала на пол, по-змеиному сворачиваясь в белую кучу. И самым удивительным в этом всем было банальное понимание к уставшей женщине за столом.
Изначальные намерения, с которыми он шел сюда, выветрились из головы. Джеймс не выдавил из себя ни звука. Эту картину он знал слишком хорошо, чтобы врываться в чужой сон своим неожиданным и наглым присутствием – сам же нередко вытягивался на диване в конференц-зале, если понимал, что следующий отчет он будет печатать практически в беспамятстве. Беззащитность отдыхающего доктора, а также, возможно, ее принадлежность к прекрасному полу перевесили собственные эгоистичные желания. Тихо шагнув вперед, Джеймс присел, старательно сжимая зубы от подступившей боли, и подобрал халат, который на ощупь показался каким-то жестким и несгибаемым. Исключая из своих движений резкие или внезапные звуки, он устроил его на острых плечах, подобно покрывалу – краем глаза заметил отметку в записях, где впервые за все время нахождения в больнице узнал имя своего лечащего врача – и, не задерживаясь ни на секунду, развернулся, чтобы так же незаметно выйти.
Он бы вышел, никак не обозначив своего присутствия, если бы не выстрелившая в поясницу боль. Джеймс уже успел приучить себя к этим внезапным вспышкам, находясь в состоянии покоя, но будучи на ногах все еще рефлекторно дергался, повинуясь мышечным спазмам. Не оказался готовым и на сей раз, и, чтобы помочь подогнувшимся ногам, вцепился мертвой хваткой в ширму – та съехала в сторону и негромко стукнулась в стену.

+4


Вы здесь » SACRAMENTO » Реальное время » saw something