Мирону бы сейчас улыбаться, как на баттлах, запрокидывать голову и смотреть с издевкой из-под неуместно пушистых ресниц. Мирону бы сорить колкостями, как деньгами... читать дальше




внешностивакансиихочу к вамfaqправилакого спросить?вктелеграмбаннеры
Forum-top.ru RPG TOP
сакраменто, погода 26°C
Jack
[telegram: cavalcanti_sun]
Aaron
[лс]
Tony
[icq: 399-264-515]
Oliver
[telegram: katrinelist]
Mary
[лс]
Kenny
[skype: eddy_man_utd]
Justin
[icq: 28-966-730]
Aili
[telegram: meowsensei]
Marco
[icq: 483-64-69]
Shean
[лс]
Francine
[vk: romanova_28]
Вверх Вниз

SACRAMENTO

Информация о пользователе

Привет, Гость! Войдите или зарегистрируйтесь.


Вы здесь » SACRAMENTO » Реальное время » Белые ходят первыми.


Белые ходят первыми.

Сообщений 1 страница 20 из 25

1

МАДРИД | НОЯБРЬ 2018 | 16:54

Лис и Раф
http://funkyimg.com/i/2Mu5m.jpg

+1

2


Неохотно поднявшись следом, Лис садится на мягком бежевом ковре и принимается наблюдать за двадцать вторым исподлобья. Он ходит туда-сюда, перед глазами мельтешит, в собственных ногах и в мыслях путается, что-то ищет и все никак не может успокоиться. Какой деятельный, ишь. Лис, словно наперекор мужчине, ведет себя максимально спокойно и безмятежно, а через несколько мгновений и вовсе валится обратно на ворсистый ковер, ласково щекочущий лопатки, медленно заводит руки за голову и лежит, невозмутимо прикрыв глаза. Собственная нагота ее совсем не волнует, наоборот, Лис честно и искренне любит ходить голой. Спать тоже. Она бы и по улицам гоняла в неглиже, будь ее воля.

И вовсе ей не холодно. Градус в крови еще плещется, греет и веселит, поэтому Лисса не чувствует сквозняка, кусающего обнаженные плечи и ключицы. Грудь покрывается мурашками, но еврейка их не замечает, она почти проваливается в сон, даже несмотря на отсутствие одеяла и подушки. Она вообще не из этих; она может спокойно спать на лавочке в городском парке, прикрывшись тощей газетой недельной давности.

— Меня завтра не будет, — хрипловатый от долгого молчания голос вырывает Лис из некрепких объятий Морфея. Она лениво, словно сонная кошка, приоткрывает один глаз и смотрит на Рафа, который протягивает ей футболку. Сам он в шортах. Лис неохотно садится на ковре и тянется за одежкой, не упуская возможности лизнуть удовлетворенным темным  взглядом сильные мужские плечи. Он чертовски красивый. Валить и трахать. Снова. Без выходных и без перерывов на обед. — Утром тренировка, а потом дела.

Перехватив футболку непривычного цвета – черную с короткими белыми рукавами – она неловко натягивает ее на смуглые плечи, встрепывая и без того встрепанные волосы. Густые каштановые кудри, своенравные и непокорные под стать хозяйке, рассыпаются по спине и лезут в лицо, настойчиво липнут к влажным губам. Лис отвязывается от них и поднимает голову, смотрит на испанца исподлобья взглядом недоуменным и вопросительным. Зачем он ей это говорит? Зачем отчитывается? Или как это называется?

Лис вовсе не осуждает, она удивляется. Ее никогда не предупреждали об отсутствии, с ней никогда не делились планами на завтра. Янки – а именно с ним Лис жила  несколько последних  месяцев – считал правильным уходить, когда угодно, и приходить, когда вздумается. С кем поведешься – от того и наберешься, поэтому Лис привыкла к подобному поведению. Она и не помнит уже, когда в последний раз предупреждала кого-либо об отсутствии.

Только Лис открывает рот, чтобы нарушить молчание, как Раф делает это за нее:

— Прогуляешься с собаками? Тут недалеко есть площадка.

— Каэшн, — с готовностью откликается Лис и подается ближе к большой просторной кровати. Она занимает неуверенное вертикальное положение, чтобы в следующее мгновение занять уверенное горизонтальное, с довольным стоном распластавшись на великолепной постели. Лежа на животе, она оставляет ноги на мужских коленях, демонстрируя двадцать второму весьма соблазнительные виды. — Ра-а-а-а-аф, принеси мне водички, — сушняк ведь никто не отменял. К тому же Суарес, когда в очередной раз решил растлить хорошенький девичий ротик, только усугубил положение вещей.

То ли из жалости, то ли чувства благодарности Раф уходит на первый этаж и через несколько минут возвращается с пластиковой бутылкой воды, которая переезжает на тумбочку возле пьяно сопящей еврейки. Но только испанец хочет сделать шаг, чтобы удалиться в собственную спальню, как Лис удивительно ловко перехватывает мужское запястье и решительно тянет на себя, заставляя двадцать второго свалиться рядом. Дальнейшие попытки выбраться из-под натиска еврейки успехом не заканчиваются, и Лис победно прижимается губами к его ключице, безмятежно устраивая голову на сильной мужской груди.

В четыре часа утра сон как рукой снимает, и Шреддер, все еще беспросветно пьяная, сваливает из кровати, предварительно запутавшись в одеяле, а потом и из комнаты. Она принимает душ, разбрасывая по плитам пола шампуни, гели и еще какие-то склянки с желеобразными веществами, натягивает на себя первую попавшуюся одежду – длинную белую майку и рваные джинсы – и сваливает на первый этаж. Собаки, удивительно бодрые для столь раннего времени, по пятам следуют за Лис. Каким-то совсем привычным движением, отработанным и рефлекторным, Шреддер насыпает в миску собачий корм и кормит вечно голодных самоедов. Себя тоже: достает из холодильника лазанью и, не разогревая, забрасывает в рот.

По пути в гараж Лис спотыкается о собственные ноги и падает, инстинктивно цепляется ладонями за стул, тот самый, бедныйнесчастный, и ломает его окончательно. Грохот стоит невообразимый, но еврейка не обращает на него внимания. Оставив обломки посреди гостиной комнаты, она героически добирается до гаража и проводит там остаток ночи.

Улицу, утреннюю и безмятежную, все еще сонную, то и дело сотрясают грохот, возня и громкие маты на родимом израильском языке. Только ругательства Лис и помнит, если честно.

В работе время летит незаметно. Только когда собакены принимаются грызть носок кроссовка, Лис вспоминает, что их надо выгулять. За словом дело не встает, и еврейка, не оправляясь и не отряхиваясь, топает на площадку. Смотрят на нее так, словно рога выросли, и Лис чувствует себя неуютно среди этих идеальных людей с их не менее идеальными собаками. Она как будто попала на вечеринку именитых актрис и моделей. От них пахнет самыми дорогими духами, а от нее – кошачьей мочой.

Больше она на эту площадку не суется, предпочитая выгуливать Рона и Месси в парках и в перелесках. Там лучше. Там нет людей, заведомо считающих ее чем-то неприятным и неприемлемым. Люди в этом элитном районе тоже элитные. Здесь самое место Рафу и какой-нибудь жене нефтяного магната, но не Лис, которая, вылезая из-под тачки, забывает стереть с раскрасневшихся щек следы мазута.

Несколько дней проходят в каком-то слишком привычном распорядке: Лис не вылезает из гаража, а если и вылезает, то делает это ради выгула собак или их кормления. Иногда она кормится и сама. Однажды, погрузившись в мысленные попытки разобраться с неработающим двигателем, Лис путает емкости и кормит самоедов лазаньей, а сама ест сухой собачий корм и замечает это только после двух с половиной ложек. Кстати, нормальный корм, вкусный, с пивом покатит.

— Рон! Фу! Отвали, — Лис отбрыкивается от щенка, пытаясь достать с полки чемодан с разводными ключами.  Собакен проявляет небывалую настойчивость, то и дело хватая Лис за ноги. Щенок хочет играть, а Лис переживает: если чемодан свалится на беспокойного Рона, то Рону пизда. — Ронбля!!! — рычит Лис. В момент, когда щенок впивается зубами в колено, Лис вскрикивает от боли, смешанной с неожиданностью, и роняет чемодан. Чтобы этот десятикилограммовый кейс не убил пса, Лис инстинктивно подставляет ногу, и кейс убивает ее. Острым железным углом он проезжается по ноге, царапая кожу и разрывая ткани, оставляя за собой глубокую кровавую ссадину. От боли, пронзающей икру и мгновенно расползающейся по телу, слезы брызгают из глаз. Лис валится на пол, жмурится и зубы сжимает, шипит. Ей мучительно больно.

Рон, только сейчас понимая, что натворил, сникает и утихомиривается, морду виновато опускает. Прижав белоснежные уши к голове, он медленно подходит ближе и утыкается холодным влажным носом в плечо. Лис, утерев запястьем бессознательные слезы, поднимает руку и обнимает горе-пса за шею, притягивает к себе, зарываясь носом в мягкую белую шерсть.

— Ты такой же мудак, как твой хозяин, — хмыкает Лис, не заботясь о том, что Раф, которого наверняка привлекли слишком громкие звуки, вот-вот появится в гараже.

Отредактировано Lis Shredder (2018-10-27 14:19:37)

+1

3

Рафаэль, натянув черную шапку с эмблемой клуба до самых бровей, а длинный воротник тренировочной кофты до переносицы, задницей валится на идеально ровный газон у небольших ворот, предназначенных для отработки более точных ударов, и принимается воевать со шнурками. Они всегда запутываются, делая это самым незаметным образом, отчего футболисту приходится тратить около пяти минут, чтобы с ними справиться. Товарищи по команде, найдя в этом что-то забавное, привыкли над испанцем подшучивать, получая в ответ недобрые взгляды, безобидное ворчание и мячи, которые Рафаэль, справившись с многострадальными бутсами, принимается кидать в ржущих, словно табун коней, игроков.

- Кто победил? - как бы невзначай спрашивает вратарь, пройдя мимо и нарочно задев Рафа плечом. Раф, пошатнувшись, кидает в сторону парня взгляд, не предвещающий ничего хорошего, пытается толкнуть, но тот ловко уворачивается, смеется и, зацепившись за край шапки, натягивает ее на глаза Суаресу.

- Ты бы лучше мячи так ловил... - дурашливо фыркает испанец, возвращает шапку на свое законное место и смеется тоже. Он прекрасно знает, что Лукас - превосходный вратарь, не один раз спасавший команду от поражения и способный вытащить даже самый безнадежный мяч. Ответом на свою фразу Суарес получает многозначительно показанный средний палец, но оставаться в стороне и от этого жеста не желает, потому в следующую секунд, пройдя мимо ворот, пинает валяющуюся на газоне вратарскую перчатку. Практически сразу же Суарес чувствует не слишком сильный толчок в спину, руку, обхватившую за шею, и все тот же гогот вратаря где-то над ухом.

- Как дети малые! - мимо свалившихся на землю и отбивающихся друг от друга футболистов проходит тренер. - У вас игра через три дня, а вы газон своими тушами полируете. - он не злится и не ругается, но считает своим долгом напомнить о предстоящем матче и о том, насколько серьезными и собранными должны быть игроки. Команда, впрочем, и сама все прекрасно понимает, но провести тренировку, при этом не подурачившись и друг над другом не пошутив, просто невозможно.

- Да мы готовы, - Суарес бодает вратаря, силясь выбраться из захвата. - собраны, - упирается кулаками в его грудь и пытается оттолкнуть. - и настроены на победу! - хрипит и рычит, предприняв несколько неудачных попыток ударить парня по корпусу, но вместо этого получив несколько слабых хлопков вратарской перчаткой по лопатке.

- Вы даже друг друга победить не можете, идиоты. - ржет капитан, скрестив руки на груди, прислонившись плечом к штанге и наблюдая за всем происходящим. Раф, все-таки выбравшись и перекатившись на спину, выхватывает у Лукаса перчатку и, оторвав корпус от газона, кидает ее в Вальде, но промахивается и попадает в сетку.

Примерно в таком же режиме проходят все тренировки, а матч они выигрывают с разгромным счетом. Пару дней после того вечера, плавно перетекшего в утро, когда проснуться довелось в кровати девчонки, а не в собственной комнате, Суарес зависает у Торреса, потому что рано возвращаться домой по понятным причинам не хочет. На тренировках он отвлекается и не думает о своих поступках, не перекручивает в голове действия Лис, не мучает себя бесконечными размышлениями о том, что будет дальше и как вообще все это перевести в более спокойной русло; у друга, играя в приставку или обсуждая какие-то его проблемы, Суарес не зацикливается на своих эмоциях, не пытается копаться в себе и не стремиться разбудить только-только заснувших демонов. Он знает, что те дадут о себе знать, как только подошва кроссовок с известным логотипом пересечет порог дома, а взгляд зацепится не только за радостных собак, дождавшихся прихода хозяина, но и за беспечно валяющуюся на диване девчонку.

На третий день, закончив тренировку и заехав с товарищами по команде в небольшой, но достаточно уютный ресторан перекусить, Суарес едет прямиком домой, обнаружив Лис на своем неизменном месте - в гараже. Она перебирает ключи, когда он подходит ближе, а потом рассказывает о том, что Рон, когда они гуляли в небольшом перелеске, чуть было не поймал белку. Испанец, почему-то ожидавший разговоров более откровенных, беззвучно выдыхает и слегка улыбается, перехватив ее блестящий взгляд.

Сегодняшнее день начинается не в седьмом часу утра, как то обычно бывает, а в половине одиннадцатого, потому что тренировка сместилась на два часа вперед, позволив Рафаэлю понежиться в теплой и мягкой кровати чуть дольше. Где-то справа мирно дремлет Месси, не менее мягкая шерсть которой щекочет лоб и поросшие густой щетиной щеки в тот момент, когда испанец перекатывается на другой бок. Собаку телодвижения хозяина не тревожат точно так же, как и его же рука, закинутая сверху. Рафаэль спать больше не хочет, но глаза держит закрытыми, а пальцами путается в шерсти, перебирает ее и гладит, на что в конечном итоге получает слюнявый язык, проехавшийся по виску.

- Вот этого делать было необязательно. - сонно ворчит, отмахнувшись от настырной морды и перекатившись на спину.

Еще около двадцати минут футболист тратит на возню с собакой, к которой присоединился еще и щенок, а потом уходит в душ.

***

Часы на приборной панели внедорожника показывают 16:32, когда Раф паркуется во дворе дома. В гараж он не заезжает, потому что остались еще кое-какие дела, требующие его присутствия.

Но их, кажется, придется отложить на неопределенный срок.

- Ты такой же мудак, как твой хозяин, - слышит, когда уходит в сторону гаража, решив проверить причину раздавшегося грохота. Он знает, что там девчонка. Он знает и то, что ловкостью она не всегда отличается, потому сломанный стул, разбитый стакан, разбросанный по полу попкорн или валяющиеся разводные ключи - привычное для нее дело.

- Люблю узнавать о себе что-то новое, - усмехается, оказавшись в просторном помещении. Сначала Раф замечает девичью спину и сидящего рядом щенка, между делом думая о том, что звание мудака с ним последнее время ассоциируется как-то слишком уж часто. Потом, оказавшись ближе и не только поняв причину грохота, но и увидев сложившуюся картину, он хмурится и шумно выдыхает. Рана, растянувшаяся по девичьей ноге, выглядит ужасно, кровоточит, а темные капли крови оседают на бетонном полу, уже успев образовать небольшое пятно. Слезящиеся глаза Лис испанца не радуют тоже, а Рон как-то слишком быстро исчезает с горизонта.

- Тебя одну вообще что-ли оставлять нельзя? - Раф не ругается, но и мягким его тон назвать не получится. - Идти можешь? - она отрицательно качает головой и поджимает губы. - Здесь помощь нужна, отвезу тебя в больницу. - испанец, не обращая внимания на то, что кровь может испачкать любимую белую куртку, аккуратно берет девчонку на руки и уходит в сторону внедорожника.

+1

4


— Люблю узнавать о себе что-то новое, — не поминай черта всуе!

Лис не вздрагивает, когда слышит со спины знакомый мужской голос, привычно низкий и хриплый, гортанный, но голову поворачивает и смотрит на двадцать второго через плечо. Взгляд лишь слегка виноватый, наигранно извиняющийся, ибо Лисса не видит смысла просить прощения за то, в чем не виновата. Это же он мудак, в конце концов, а не Шреддер. Шреддер и вовсе заинька, такая заинька, каких в мире больше нет.

Не сводя с мужского лица темного взгляда, тревожно блестящего в приглушенном свете тусклых ламп, Лис натянуто улыбается, и улыбка выходит тяжелой и болезненной. Ей больно, чертовски больно, невыносимо больно, и скрывать собственное состояние она не в силах. Из Лис, если на то пошло, актриса паршивая. Она не умеет притворяться беззаботной и веселой, когда все плохо; она не может давить из себя слезы, когда все хорошо. Женская хитрость, каждый день сменяющаяся сотней изящных масок, ей не свойственна. Лис простая, словно пробка, и в вопросах коварства такая же сообразительная, как дерево. Зато честная и прямая, и за эти качества она огребает подзатыльников в три раза больше, нежели благодарностей.

Намереваясь узнать, что случилось, двадцать второй подходит ближе к еврейке, смиренно сидящей на холодном бетонном полу. Еще несколько мгновений она смотрит на испанца через плечо, а потом тяжко вздыхает и  медленно отворачивается, касается взглядом зияющей ссадины на ноге, растянувшейся от колена и до самого ахилла. Лис спокойно относится к крови, даже открытые переломы не вызывают в ней священного ужаса, и все же эта ссадина выглядит просто кошмарно, тошнотворно даже. Лис передергивает. К горлу вдруг подступает съеденный завтрак. Она ежится и сжимается, мысленно вырисовывая возможные последствия. Только бы не ампутация! С ее образом жизни остаться без конечности – это все равно, что закопать себя заживо. Еще больше Лис пугает то, что без ноги она не сможет вновь сесть за руль.

— Тебя одну вообще что ли оставлять нельзя? — Раф ругается, но Лис не обижается, наоборот, она благодарна мужчине за то, что ворчанием вырывает из размышлений о собственном кошмарном будущем. Лис весьма впечатлительна, она уже нарисовала себе операцию  без наркоза, ампутацию и весьма трагичное самоубийство посреди общественного туалета в заблеванной всеми богами придорожной кофейне.

— Это не я, — мгновенно оправдывается Лис, но тут же ловит себя на мысли, что подставлять Рона не хочет. Он же просто пес, маленький бестолковый пес, которого Раф обязательно отдаст кинологу на воспитание, если узнает правду. Лис настолько привязалась к маленькому бестолковому щенку, что не желает оставаться без него даже на несколько дней, что говорить о нескольких неделях. — Оно само, — бурчит Лис себе под нос.

Раф вздыхает и опускается возле Лис на корточки, принимается разглядывать рану. Лис всматривается в его лицо, надеясь услышать положительный диагноз и утешительный прогноз. Под ногой расплывается небольшая кровавая лужа. Ее щеки, всегда румяные и веселые, стремительно бледнеют. Глаза блекнут, в них появляется нездоровый блеск, но ничего из этого Лис не замечает.

— Идти можешь? Здесь помощь нужна, отвезу тебя в больницу.

— Да это же синяк, сам заживет, — отмахивается Лис, силясь придать голосу и взгляду как можно больше беспечности. Получается так себе. А когда двадцать второй подается еще ближе и осторожно подхватывает Лис на руки, она жмурится и срывается на болезненное шипение. — Мне больно, Раф, отпусти. Больно, — взмаливается Лис, борясь с очередной порцией бессознательных слез, подступающих к горлу. В любом другом случае еврейка отдала бы все, чтобы прижаться виском к сильной мужской груди, чтобы коснуться ладонью шеи со стороны затылка и якобы случайно запутаться пальцами в волосах, но сейчас она даже думать не может не о чем, кроме невыносимой боли. Его руки под ее коленями причиняют столько мучений, что Лис готова прыгать на одной ноге до самой Барселоны, а то и дальше, лишь бы не больше не страдать.

Она не любит боль и совершенно не умеет ее терпеть.

— Прости, — она извиняется и сама не знает за что. Это какая-то потребность, которую Лис не в силах объяснить. Что-то чисто эмоциональное, ютящееся глубоко на подсознании, требует просить прощения за все те проблемы, которые Лис доставляет двадцать второму.

Оказавшись на ногах – на ноге то бишь – Лис опирается на сильное мужское плечо и пытается дойти до дома. Она способна ступать только на носок больной ноги и каждый раз, когда это происходит, Шреддер давит в себе бесконтрольные слезы. Сейчас еврейка даже рада, что длинные каштановые волосы распущены, что они темной ширмой свисают по щекам, закрывая лицо, искаженное гримасой мучительной боли.

Расстояние в пятнадцать метров вытягивается в десять насмехающихся километров, не меньше, а полминуты – в издевательскую вечность. После каждого шага Лис клянется, что сядет посреди лужайки и больше никогда не сдвинется с места, но здравый рассудок заставляет ее тяжело влачиться вперед. Хотя бы до дома, там тепло и сухо, можно жить прямо в прихожей.

Оказавшись в гостиной комнате, Лис тяжело останавливается и, зацепившись пальцами за рукав мужской белой куртки, просит ее владельца притормозить хотя бы на мгновение. Когда это происходит, Лисса поворачивает голову и, закрыв глаза, утыкается лбом в его плечо.

Переведя дыхание, еврейка тихо просит проводить ее до ванной комнаты. Это невыносимо больно, но другого выбора у Лис нет: она включает воду и подставляет окровавленную ногу под едва теплый душ. Вода мгновенно окрашивается в красный цвет и розовой, увы, не становится. Лис понимает прекрасно, что по-хорошему ссадину необходимо обработать хотя бы старой доброй перекисью водорода, но от очередной порции боли, невыносимой и мучительной, она сдохнет прямо возле унитаза. Вовсе не о такой смерти мечтала Лис.

Вздохнув, Шреддер тянется за белым вафельным полотенцем, подставляет его под душ для того, чтобы увлажнилось, а не намокло, и стягивает импровизированным бинтом ногу. Ей хватает ума сообразить, что таким образом кровь остановится быстрее. И боль стихнет; немного, но стихнет. А вот о том, что потом полотенце придется отдирать от раны с запекшейся кровью, Лис не думает. А зря.

Выключив воду, Лис опирается на бортик ванной и занимает нерешительное вертикальное положение. Она отворяет дверь и по стеночке пытается добраться до ближайшего стула, но вдруг обнаруживает рядом испанца, который помогает пристроить несчастную задницу в кресле.

— Нормально все, — совсем не нормальным тоном хрипит Лис, избегая смотреть мужчине в глаза. Он стоит в нескольких сантиметрах, но еврейка не думает о долгожданной близости. Не может. Все мысли крутятся, жужжат и жалят вокруг больной ноги. — Меня не будут обслуживать в больнице. У меня нет страховки, — признается Лис, гладя бледным взглядом стену за спиной Рафа. Почему-то она совсем не хочет смотреть на него.

Вздохнув, Лис прикрывает глаза и подается вперед, изнеможенно прижимается лбом к его животу. Ее щеки становятся все бледнее, наверное, из-за потери крови. Лис это понимает и соображает, что нужно срочно съесть что-нибудь сладкое и калорийное.

— Дай мне что-нибудь съесть.

Отредактировано Lis Shredder (2018-10-28 15:18:17)

+1

5

В медицине Суарес разбирается примерно так же хорошо, как в построении реактивных космолетов. Никак, то есть. Но Суарес не раз сталкивался с травмами, с ушибами и переломами, с растяжениями и разбитым не только носом, но и головой. Он на собственной шкуре успел ощутить весь спектр сопутствующих эмоций, потому что на поле не всегда удается вовремя среагировать, а врезающийся на приличной скорости соперник влечет за собой не слишком приятный результат. Даже самый безобидный ушиб, когда бутса проезжается по голени, задевая щиток, приносит невыносимо сильную боль, потому что происходит все быстро и неожиданно.

В медицине Суарес не разбирается вовсе, но то, что удается увидеть, оказавшись перед девчонкой, не радует совсем. Распоротая нога обильно кровоточит, пачкая бетонный пол, на который испанцу сейчас сердечно похер, и девичьи кроссовки, некогда белые с черными и желтыми полосами, а сейчас местами запятнанные свежей кровью. Не обязательно быть первоклассным хирургом, чтобы оценить всю бедственность сложившегося положения. Обычными бинтами и пластырями здесь не обойтись, перемотать ногу и оставить в покое до полного заживления тоже не получится; здесь необходимо врачебное вмешательство, и Суарес прекрасно это понимает, потому весьма решительно, но предельно аккуратно подхватывает Лис на руки. Он успевает сделать всего лишь несколько шагов прежде, чем где-то в районе плеча раздается жалобный скулеж:

- Мне больно, Раф, отпусти. Больно, - слезы по бледным щекам едва ли не ручьем бегут, а испанец вдруг чувствует себя не в своей тарелке. Ему искренне девчонку жаль, ведь и сам не раз корчился на поле от невыносимой боли, скулил и зубы стискивал настолько сильно, что те чуть было не трескались, кулаки сжимал так, что ногти в ладони впивались, а потом, когда бригада медиков быстро прибегала и делала какие-то свои манипуляции, выходил на поле и пытался доигрывать матчи. Спасибо за это, честно признаться, врачи  Санитас Ла Моралеха Суаресу не говорили, ведь любая травма требует покоя, а не тех физических нагрузок, которые порой приходится испытывать.

- Ладно, хорошо, - на выдохе соглашается и так же медленно, аккуратно опускает девчонку, позволяя опереться на собственное плечо. Она морщится и скалится, жмурится и с незавидной частотой носом шмыгает, еле-еле ноги переставляет, но до ванной комнаты героически добирается. Все это сопровождается хмурым взглядом испанца, который все еще придерживается мнения, что топать надо далеко не в сторону душа, а в больницу.

Несколько долгих, как ему кажется, минут Суарес топчется у ванной комнаты, с удивительным постоянством чешет бороду, зарывается пальцами в волосах, ероша их и тут же приглаживая, тихо фыркает и поглядывает на наручные часы, словно время способно унять то беспокойство, извивающееся где-то внутри. Почему он так переживает? Наверное, потому что несет за девчонку ответственность перед другом. Ответственность эта невидимым камнем покоится на плечах, периодически дает о себе знать, а конкретно сейчас - вдавливает в землю, вжимает и не позволяет расслабиться.

Суарес, раз уж на то пошло, не такой мудак, каким некоторые привыкли его считать.

Лис выходит из ванной и буквально в дверях сталкивается с взвинченным испанцем. Тот, в свою очередь, окидывает девчонку пронзительным взглядом, останавливая его на щеках, которые за все это время стали, кажется, еще бледнее, шумно выдыхает и молча подставляет плечо, предлагая помощь. Она опирается на него, наваливается и все так же медленно идет в сторону первой попавшейся поверхности, на которой можно удобно устроиться. Полотенце, которым неумело перебинтована нога, уже совсем не белое, а бледно-розовое, что необходимого успокоения Суаресу не прибавляет тоже.

- Нормально все. Меня не будут обслуживать в больнице. У меня нет страховки, - тихо говорит Лис, старательно уводя взгляд в сторону. Она цепляется им за что угодно, только не за футболиста, который останавливается напротив, смотрит сверху вниз, все так же хмурится и часто дышит. А вот у нее дыхание медленно и рваное, не предвещающее ничего хорошего.

- Дай мне что-нибудь съесть. - просит, прижимаясь лбом к напряженному животу. Суарес, несколькими секундами ранее машинально запустивший пальцы в мягкие волосы и большим медленно поглаживающий девичий затылок, запрокидывает голову назад, прикрывает глаза и выдыхает через слегка приоткрытые губы, которые следом облизывает.

Он молча отдаляется, уходит в сторону кухни и несколько минут тратит на поиски какой-нибудь еды. Не слишком густо, если честно. Гремя створками шкафов, тарелками, кастрюлями и пустыми бутылками из под воды, шурша упаковками от спагетти и собачьего корма, Суарес тихо матерится и заметно нервничает, но в конечном итоге находит пачку какого-то сладкого печенья, завалявшегося между пустыми картонными коробками из под хлопьев.

- В больницу мы все равно едем, - он, вновь оказавшись возле Лис, отдает ей пачку. - это не обсуждается! - говорит настойчиво и уверенно, предотвратив возможные пререкания и всем своим видом продемонстрировав свою нерушимую позицию. Девчонка с каждой секундой становится все бледнее и бледнее, тусклый взгляд будто бы отказывается фокусироваться, а руки заметно трясутся, в то время как рана на ноге продолжает кровоточить, пропитав собой влажное полотенце.

- Мне не нужен труп посреди гостиной, дорогая моя. - испанец достает из внутреннего кармана куртки телефон и, не глядя на Лис, быстро скользит пальцем по загоревшемуся экрану. Он находит знакомый номер и прикладывает мобильник к уху, склонив голову в правую сторону и прижав его плечом, в то время как освободившиеся руки перехватывают девичьи запястья и ненавязчиво, максимально аккуратно помогают подняться.

Раф разговаривает по телефону, пока они ковыляют до внедорожника. Точнее, больше мычит и поддакивает, предварительно за несколько секунд обрисовав суть проблемы. Снова хмурится и цокает языком, когда слышит не самые утешительные прогнозы, но кидает короткое "ладно", когда на том конце провода мужской голос настоятельно просит, чтобы футболист раньше времени не волновался.

А он все равно волнуется, и это раздражает еще сильнее.

- На стадионе у нас есть хорошие врачи, один из них согласился помочь. - максимально лаконично озвучивает весь разговор, упуская подробности, которые и без того напуганную - это заметно по взгляду - девчонку могут напугать еще больше. - Уверен, что там ничего серьезного. - улыбается, повернув голову в сторону Лис. - Эй, - он, сидя на водительском месте, смотрит на нее, а затем касается указательным, средним и большим пальцами ее подбородка, повернув к себе лицом. Все такая же бледная и измученная не отступающей болью. - потерпи немного.

Его слова звучат негромко и как-то по особенному ласково, что удивительно, учитывая все то дерьмо, с которым Суаресу так и не удалось разобраться.

До Сантьяго Бернабеу они доезжают за считанные минуты. Испанец не привык нарушать правила, но в тех местах, где можно было чуть прибавить скорость - он прибавлял, сосредоточенно следил за дорогой и периодически интересовался о том, как Лис себя чувствует.

Длинный коридор большого стадиона так удачно встретил их пустотой, хотя в раздевалке, мимо которой пришлось пройти, все еще слышатся веселые голоса товарищей по команде. Раф думает о том, что обязательно зайдет к ним, когда передаст девчонку в умелые руки медперсонала.

Отредактировано Raphael Suarez (2018-10-30 19:32:34)

+1

6


Шоколадное печенье, забракованное Лис несколько дней назад из-за того, что  приторно сладкое, сейчас кажется не только съедобным, но и чрезвычайно вкусным; еврейка с наигранной беззаботностью хрустит редкими грецкими орешками и старается не думать об обжигающей боли в правой ноге. Тем более она пытается не думать о том, что полотенце из белого давно превратилось в красное, что кровь стекает по голени вниз и пачкает кроссовки, оседает вязкой рваной лужицей на идеально чистом полу.

Интересно, как громко Раф будет отчитывать Лис за очередной хаос в доме?
В том, что это произойдет рано или поздно, она не сомневается.

О том, что сейчас необходимо есть сладкое и калорийное, Лис знает не понаслышке: в прошлом она нередко сдавала кровь в качестве добровольного донора. Это было не модой и не требованием, не пожеланием, а чем-то само собой разумеющимся в месте, где она жила и училась прежде, чем навсегда покинуть отчий дом. В пансионате все девочки, которым исполнилось четырнадцать, принимали участие в программе донорства, и Лис не была исключением. И после каждой процедуры – еврейка это как сейчас помнит – старая медсестра с водянистыми, но добрыми глазами давала ей стакан сладкого яблочного сока и булочку с малиновым джемом. Или с черничным. У Лис только от вида одно место слипалось, но как-то так получалось, что и булочка, и сок заходили на «отлично». А дело было в том, что ослабленный организм сам требовал восполнения сил, поэтому был готов принять в себя что угодно, лишь бы восстановиться и вернуться в прежнее русло. Это как хотеть апельсинов или лимонов, когда не хватает витамина «цэ».

Но то было донорство под тщательным присмотром врачей и медсестер в стерильной палате пригородной больницы. Сейчас Лис истекает кровью из-за собственной неуклюжести, находясь в чужом доме с человеком, который разбирается в медицине примерно так же, как в умении довести женщину до оргазма. Она ему до сих пор не простила, межпрочим. И припоминать собирается очень долго.

Лис в заведомо проигрышной ситуации и прекрасно это понимает.
Кажется, понимает это не только она.

— В больницу мы все равно едем. Это не обсуждается! — решительно рявкает двадцать второй, на что получает только бессвязное мычание: Лис слишком занята пережевыванием очередной порции шоколадного печенья, чтобы разговаривать. Сейчас для нее это весьма трудоемкий и кропотливый процесс. А раньше Шреддер могла уплетать по шесть блюд разом, а то и больше, болтать и при этом играть в приставку, отбиваясь от настырного щенка. — Мне не нужен труп посреди гостиной, дорогая моя.

— Да ладно тебе, — вербально отмахивается Лис. Она бы и жестом отмахнулась, но слишком лень совершать лишние телодвижения. К тому же что-то внутреннее, инстинктивное и интуитивное, тихим шепотом подсказывает, что силы еще понадобятся, поэтому необходимо их экономить. — Кровь не так сложно отмыть, как кажется на первый взгляд. Вода, щетка, мистер Пропер – и никаких следов моего пребывания в твоем доме, — не слишком весело отшучивается Лис, поднимая бледные, блеклые глаза. Наконец она смотрит на двадцать второго  исподлобья, снизу вверх, наблюдая за его действиями. Он решительно вытаскивает из заднего кармана джинсов телефон и набирает какой-то номер, в ожидании ответа прижимает гаджет ухом к правому плечу, чтобы освободить руки и ладонями обхватить  девичьи запястье. Суарес тянет на себя, заставляя Лис подняться, и та делает это весьма неохотно.

Почему нельзя просто оставить ее в покое?

На место тревожности вдруг приходит абсолютная апатия; Лис не хочет никого и ничего, даже печенье становится каким-то безвкусным, словно пластилиновым. И все же она заставляет себя идти, едва ступая на больную ногу. Каждый шаг отдается болью не только в голени, но и в висках. Дорога до тачки вытягивается в целую вечность. Все плохо. Но стоит Лис коснуться взглядом белоснежных крыльев новенькой «ауди», втянуть носом аромат кожаного салона и царапнуть пальцами пассажирскую дверь, как Шреддер мгновенно оживает. Она загорается и открывает рот, чтобы попроситься за руль, но мгновенно догоняет и сникает: никакой руль ей не светит до тех пор, пока нога не заживет. Если она вообще заживет.

И все же аромат нового салона приводит Лис в чувства. Ведомая желанием вновь сесть за руль, Лис неловко забирается на пассажирское сидение и прислоняется виском к стеклу. Оно прохладное. Это хорошо, потому что Шреддер то и дело бросает в пот. Как же она ненавидит озноб!

— На стадионе у нас есть хорошие врачи, один из них согласился помочь. Уверен, что там ничего серьезного, — она не видит, но чувствует тревожный взгляд, путающийся в длинных каштановых волосах. — Эй, потерпи немного, — а следом Лис чувствует его пальцы на собственном подбородке. Еврейка тяжело отрывает голову от прохладного стекла и, упершись ладонью, измазанной запекшейся кровью, в кресло, подается в сторону, поворачивает голову и смотрит на двадцать второго исподлобья.

— Ты какой-то подозрительно добрый. Янки сказал, что не привезет тебе кубинского рома, если я сдохну? — слабо усмехается Лис, прижимаясь щекой к его ладони. Какая-то острая потребность ощущать испанца тактильно, чувствовать его тепло, когда самой холодно.

Кажется, в какой-то момент Лис все же отключается, потому что не помнит, как Раф парковал автомобиль на стоянке. После его ладони на щеке вытягивается и корчится какая-то черная дыра, пропасть, а потом двадцать второй помогает Шреддер сойти на асфальт из салона автомобиля. По длинным светлым коридорам Лис тащится, всматриваясь в квадраты под ногами, считая их, отвлекаясь на математику, чтобы совсем не сдохнуть от боли и скуки. А потом снова черная пропасть и яркие лучи, беспощадно вырывающие из нее. Нет, не свет в конце тоннеля. Лис открывает глаза и вдруг обнаруживает себя в кабинете, пропахшем пилюлями и лекарствами.

— Полежи тут пять минут, пока я с Рафаэлем говорю, — звучит голос, и Лис приподнимается на локтях в поиске его источника. Перед глазами все плывет и мажется; Шреддер видит только огромный темно-зеленый куст в самом углу кабинета. Или это человек? — Не двигайся, а то швы разойдутся.

Дверь затворяется, оставляя Лис наедине с попытками сфокусировать зрение.

— Швы я наложил, снимок сделал. У нее небольшая трещина в голени, три-четыре дня покоя, и все будет хорошо, — доктор Гонзалез стоит напротив Суареса, уткнувшись в собственные записи, и проговаривает рекомендации. Его крупные круглые очки в черной роговой оправе блестят в приглушенном свете коридора. — Мне пришлось дать ей чуть больше обезболивающего, чем можно, поэтому кукушечка в ближайшие два часа полетит в лес, — он задумчиво чешет нос, не глядя на Рафаэля, и только потом поднимает голову и смотрит в глаза напротив. — Хорошенькая. У нее кто-нибудь есть?

Отредактировано Lis Shredder (2018-10-31 20:06:16)

+1

7

Рафаэль салютует мужчине, облаченному в идеально чистый врачебный халат, двумя пальцами от виска, когда они вместе с Лис оказываются в просторном и точно таком же идеально чистом кабинете. Здесь светло и пахнет не медицинскими препаратами, как то бывает в любой другой больнице, а мужской туалетной водой, которую Гонзалез любит самой чистой и нерушимой любовью, предпочитая, кажется, выливать на себя по меньшей мере половину флакончика. Футболисты и другие сотрудники стадиона давно подшучивают над ним, говоря о том, что никакой нашатырный спирт не нужен для того, чтобы привести бессознательное тело в чувство - достаточно просто оказаться в кабинете с двести сорок третьим номером.

- Бьешь все рекорды, - отзывается Карлос, упершись ладонями в гладкую поверхность стола и выпрямившись. - ждал тебя как минимум через сорок минут. - он кидает короткий взгляд на настенные часы, зачем-то сверяет их с часами, покоящимися на левом запястье, и только после этого поднимается, выйдя из-за стола.

- Удачно проскочил светофоры, - откровенно врет Суарес, аккуратно опуская девчонку на кушетку и между тем не желая сознаваться, что в некоторых местах осознанно нарушил правила дорожного движения. Он прекрасно понимает, что уже на следующий день может во всей красе лицезреть вызывающую статью, мол, известный мадридский футболист настолько погряз в собственной славе, что перестал во что-либо ставить любые имеющиеся законы и порядки. Статьи эти обязательно окажутся подкреплены какой-нибудь выдуманной историей, никаким образом с Суаресом не связанной. Подобные выходки желтой прессы не всегда проходят мимо, сказываясь на репутации как футбольного игрока знаменитого клуба, так и обычного мадридского жителя, но в данный момент единственное, о чем Суарес может думать - девчонка, чье бледное лицо и прикрытые глаза не дают повода для желанного расслабления. Даже тот факт, что находятся они в медицинском кабинете, должного облегчения за собой не несет.

Испанец прекрасно знает, что Гонзалез - высококлассный специалист, который не раз спасал игроков от осложнений и избавлял их же от нестерпимой боли, вызванной полученной во время игры травмой. Испанец прекрасно знает и то, что с Лис все будет нормально, что кровоточащая нога - не повод паниковать, но где-то в голове острыми саморезами ввинчивается справедливое для таких случаев беспокойство.

- Рафаэль, - зовет Карлос, но ответа от задумчивого парня не получает. - Раф! - футболист слегка взмахивает головой и поворачивается в сторону доктора. - Уснул что ли? Помоги уложить ее вон на тот стол, - он кивает в сторону распахнутой двери, ведущей в совсем небольшую комнату, где по щелчку выключателя загорается яркая лампа. Здесь точно так же стерильно, у стены стоит кушетка, по правую сторону от которой располагается высокий стол, а по левую - шкаф с самыми разнообразными банками и бутыльками, какими-то инструментами и целой кучей упакованных бинтов. Здесь нет мощной хирургической лампы, нет никакого неимоверно крутого оборудования, потому что медицинский кабинет Сантьяго Бернабеу является неким перевалочным пунктом между полем, на котором футболисты нередко получают различные травмы, и городской больницей, в которой эти же травмы благополучно лечат. Там, в больнице, хирурги еще более квалифицированные, такие, которые способны по крупицам собрать раздробленное бедро, но и оформляться там необходимо соответствующим образом. А тут с этим все менее строго, потому уговаривать Гонзалеза долго не пришлось. Гонзалез - мужчина добродушный и сострадательный, а еще веселый и понимающий. Когда Рафаэль пришел к нему чуть больше недели назад с рассеченной ладонью, потому что тренер, завидев перебинтованную руку, прямым рейсом отправил на осмотр, ведь "мало ли что там у тебя, Суарес, иди к врачу и не возмущайся!", то за время осмотра наслушался столько забавных историй, что хватит до следующего сезона, а то и больше. Гонзалез посчитал своим долгом отвлекать испанца от боли разговорами, когда сдирал присохший к ране бинт, а потом долго и упорно обрабатывал все это дело какими-то жидкостями.

- Я тебе позвоню, когда все будет готово. Держи телефон при себе, - Карлос на футболиста не смотрит, уделяя внимание все еще кровоточащей ране.

- Он всегда при мне, - Суарес фыркает не со зла, а по привычке, еще несколько секунд тратит на то, чтобы окинуть бледное девичье лицо взглядом, и только потом покидает кабинет.

В коридоре он пересекается со вторым тренером, который присутствию испанца вовсе не удивляется, ведь привык, что еще совсем недавно Раф практически все свободное время проводил в спортивном зале. Он не всегда тягал железяки или отрабатывал какие-либо упражнения, - иногда звонил Торрес, наигранно жалобным голос выпрашивая у друга компанию, ведь тренер настоятельно рекомендовал ему провести несколько дополнительных тренировок, а одному находиться в огромном зале слишком скучно; иногда Раф задерживался с другими товарищами по команде, но тоже нагружать себя не стремился; а иногда и по собственной инициативе приезжал, потому что четыре домашние стены становились какими-то слишком давящими и грубыми.

По дороге в раздевалку Раф пересекается в кэпом, который, закинув сумку на плечо, что-то увлеченно печатал в телефоне, едва не сбив полузащитника с ног. Они обмениваются коротким, молчаливым рукопожатием и расходятся.

Все оставшееся время Раф проводит в раздевалке, где привычный смех нескольких товарищей сменяется расспросами о причине столь внезапного появления. Он ничего про Лис не рассказывает, но прекрасно понимает, что уже на следующий день все будут в курсе, потому обрисовывает ситуацию в общих чертах, уклончиво опустив подробности; он говорит, что привез знакомую, потому что находился поблизости, а времени добираться до городской больницы не было, но именно на слове "знакомую" запинается. Как иначе назвать человека, с которым успел пару раз заняться сексом, но никаких чувств при этом не испытывал? Уже не то, чтобы знакомая, но еще не подруга, не девушка и уже тем более не будущая жена. Раф путается, когда думает об этом, потому предпочитает не думать вовсе, пустив все на самотек.

Он не отвечает на звонок, когда экран мобильника загорается, демонстрируя входящий от Гонзалеза вызов. Нажав на отбой, испанец быстро со всеми прощается и так же быстро возвращается в медицинский кабинет.

- Швы я наложил, снимок сделал. У нее небольшая трещина в голени, три-четыре дня покоя, и все будет хорошо. Мне пришлось дать ей чуть больше обезболивающего, чем можно, поэтому кукушечка в ближайшие два часа полетит в лес. - отчитывается о проделанной работе Карлос, а Раф беззвучно выдыхает, почесав лохматый затылок. - Хорошенькая. У нее кто-нибудь есть?

К такому вопросу он готов не был. Такой вопрос почему-то выбивает из колеи, заставив испытать странное, необоснованное и ничем не подкрепленное раздражение. С какого хрена он так реагирует, когда должно быть откровенно плевать? Раф и сам не знает.

От улыбки, которая кривит губы Гонзалеза, вдруг появляется желание проехаться по его лицу кулаком, но вместо этого футболист как-то слишком резко отвечает:

- Понятия не имею, - хриплый голос едва ли на рык не срывается. - я разве похож на ее папашу?

- Да ладно тебе, чего так взъелся то? - кажется, дока вовсе не смущает поведение Суареса. Хлопнув полузащитника по плечу, он кивает на дверь и добавляет: - Можешь забирать. Не забывай про то, что ей нужен покой. Завтра утром жду вас на перевязку. - Гонзалез по каким-то причинам не рассказывает о том, что эти самые перевязки можно делать самостоятельно, что совсем необязательно каждый день наведываться к нему.

- Ты как? - уже в кабинете, слегка нависнув над девчонкой, мирно лежащей на той же кушетке, спрашивает Раф и каким-то привычным жестом дотрагивается согнутым указательным пальцем до ее подбородка. Он, если честно, и сам не замечает собственных действий, больше беспокоясь о состоянии Лис. - Поехали домой? - звучит не столько вопросительно, сколько утвердительно. Раф помогает ей подняться, бегло прощается с врачом, быстро пожав ему руку, и они вместе не спеша уходят в сторону парковки.

- Умеешь ты выбирать подходящие моменты, - ухмыляется, когда они проходят мимо служебных помещений. - Гонзалез сказал, что ближайшие четыре дня за тобой, - Раф попутно пытается достать из кармана ключи. - надо присматривать, и вряд ли Месси с Роном справились бы, если бы у меня не было трех выходных.

На четвертый день, хочется верить, Лис встанет на обе ноги, потому что у Суареса начнутся тренировки перед предстоящей игрой.

+1

8


Оставшись наедине с собственными мыслями, вязкими, липкими и спутанными, как ил в болоте, Лис  продолжает невозмутимо лежать на кушетке. Она страшно неудобная, кушетка эта, жесткая и холодная, недружелюбная, поэтому в следующее мгновение Лис делает решительную попытку подняться, упершись в ее поверхность локтями, но мгновенно валится обратно из-за чудовищной слабости во всем теле. Встряхнув головой, Шреддер моргает часто и рвано, пялясь в гладкий белый потолок. Он ровный и однотонный, поэтому Лис не может сообразить, фокусируется ли зрение. Несчастную голову приходится повернуть, чтобы коснуться взглядом большого темно-зеленого чудовища в углу кабинета. Лис хмурится и губы поджимает, щурит глаза в попытке разглядеть цветок в белом пластиковом  горшке. В том, что это цветок, Лис не сомневается. Похож на монстеру. Ее многострадальная мать, Гита Рабинович, так любила монстеры, что скупала их целыми партиями, а потом обставляла дом. В большом трехэтажном особняке, похожем на замок, не было ни одного пустого угла: везде распускали свои огромные зеленые лапы монстеры.

Несколько минут подряд Лис лежит на кушетке, не шевелясь, и режет взглядом крупные листья растения. Они мажутся и смеются, насмехаются и издеваются, но в итоге Лиссе удается сконцентрировать не только зрение, но и внимание на цветке. Только тогда еврейка вспоминает, что находится в медицинском кабинете на стадионе, где тренируется и играет Раф, и что от ее ноги, возможно, ничего не осталось.

Мысль о потенциальной инвалидности пугает так сильно, что Лис, сжавшись, быстро отворачивает голову и жмурит глаза. За резкие движения приходится расплачиваться невыносимой болью. Она стреляет в висках и стремительно расползается по всему телу, в том числе по обеим ногам. Лис, когда чувствует боль в правой икре, выдыхает с небывалым облегчением. Она сразу понимает, что нога на месте, что ни один хирургический скальпель на нее не покушался.

Вздохнув, еврейка делает еще одну попытку подняться и сесть на кушетке: лежать без дела Лис никогда не любила, дайте хотя бы книжку или телефон, а не скучный белый потолок. Даже без единой мухи, презрительно потирающей лапки! Ей всегда казалось, что муха, когда так делает, выстраивает план по завоеванию мира.

На этот раз сесть у Лис получается, и она бестолково свешивает ноги с кушетки. Почесав растерянный затылок пятерней, взъерошив и без того взъерошенные волосы, Лис бессмысленным взглядом касается противоположной стены. Чуть погодя она осмеливается посмотреть на ногу. На месте. Целая и невредимая, даже без остаточных следов крови, только бинта столько, что можно весь «Сантьяго Бернабеу» обмотать и даже на прилегающую к нему парковку останется. Из праздного интереса Лис нагибается и касается пальцами места, где час назад кровоточила глубокая рана, а сейчас громоздится толстый слой бинта. Даже не больно. Не чувствуется. Негромко хмыкнув, Лис упирается ладонями в кушетку и занимает нерешительное вертикальное положение. Оказавшись на ногах, она медленно ступает вперед, но предательски теряет равновесие и заваливается вправо, туда, где стоит стеклянный шкаф со склянками, с банками и с чудотворными зельями. Инстинктивно, чтобы предотвратить болезненное падение, еврейка упирается в шкаф ладонью.

Ей удается сохранить вертикальное положение, чего нельзя сказать о шкафе. Обиженно рявкнув, он падает на пол и только чудом не разбивается на мелкие стеклянные осколки. Грохот стоит невообразимый. Какой-то частью сознания, той, которая не подверглась огромной дозе болеутоляющего, Лис понимает, что за утроенный хаос ее по голове не погладит. Виновато поморщившись, она приближается к павшему воину и пытается поставить его на место. И ведь ставит! Правда, стоит он еле-еле, опершись углом о стену. Одно дуновение сквозняка, один неверный шаг, и шкаф полетит обратно на пол. Все банки, склянки и тюбики на полках если не разбились, то покосились или свалились вниз.

Впрочем, Лис остается довольна проделанной работой. Когда она слышит возню в соседнем кабинете, то быстро валится обратно на кушетку и принимает свой самый болезненный вид. Никто не будет сердиться на человека, который не в себе, а Лис очень даже в себе. По-крайней мере, она в этом свято уверена.

Первым в кабинет заходит Раф; Лис медленно поворачивает голову и смотрит на него, ловит себя на мысли, что он бледный, как смерть. О том, что в этом виновата она, Лис не думает, что вы, куда ей, разве будет такой человек, как Раф, беспокоиться о ничего не стоящей шкурке нежелательной сожительницы? Наверное, Лис испачкала кровью салон его любимой тачки, вот он и недоволен. Или у него проблемы из-за того, что он притащил Лис на стадион, объявив всем, что связался с малолеткой. Лисса тяжело вздыхает и поджимает губы, виновато глядя на испанца исподлобья. Быть его главной – и нерешаемой –  проблемой Лис вовсе не хочется.

— Ты как? — он нависает и касается пальцами подбородка. Она закрывает глаза.
— На меня напал шкаф, — сознается Лис. Больше не желая быть беспомощной и больной, она поднимается и садится на кушетке. — Я отбивалась, как могла, но он оказался сильнее.

Раф улыбается, и Лис чувствует себя намного лучше, спокойнее даже. Она улыбается тоже, и на щеках, все еще бледных, выступают привычные ямочки.

— Поехали домой, — предлагает двадцать второй, и Лис с готовностью соглашается.
— И ты на меня даже не сердишься?

Они покидают кабинет. Раф останавливается в дверях, чтобы пожать руку врачу в больших круглых очках, а Лис обходится кивком и нерешительной улыбкой. Похрамывая, она ступает следом за испанцем, когда они выходят в просторный светлый коридор. Ей не нравится влачиться за ним, но и идти вровень еврейка не успевает, поэтому в какой-то момент приходится осторожно, но настойчиво взяться за мужской локоть и потянуть на себя, заставляя притормозить. Он останавливается, и Лис, заглянув в невыносимые глаза, осторожно, чтобы не спугнуть, берет испанца за руку и аккуратно переплетает его пальцы со своими.

— Иначе я за тобой не поспеваю, — оправдывается Лис и сама в это не верит.

Все хорошее заканчивается слишком быстро, – еврейка думает об этом, когда они выходят на вечернюю улицу. Раф отпускает ее руку, кажется, с небывалым облегчением, когда принимается шарить по карманам куртки в поисках ключей от белоснежной тачки. Лис вовсе не обижается, она понимает прекрасно, что застань их вездесущие глаза камер, и вопросов не избежать. А у нее слишком много скелетов в шкафах, и они могут сильно испортить жизнь белому и пушистому футболисту.

— Умеешь ты выбирать подходящие моменты. Гонзалез сказал, что ближайшие четыре дня за тобой надо присматривать, и вряд ли Месси с Роном справились бы, если бы у меня не было трех выходных, — хмыкает Раф, садясь за руль. Лис пытается вскарабкаться на пассажирское сидение самостоятельно, но нога работает плохо: приходится смотреть на Рафа жалобными глазами до тех пор, пока он не удосуживается помочь несчастной сожительнице забраться в кресло. Тачка высокая, в нее и здоровым так просто не заберешься.

— Да все нормально со мной, не надо присматривать, — вербально защищается Лис, вовсе не желая прослыть обузой. — Поможешь мне поднять тачку домкратом – и все, — ближайшие несколько дней она намеревается провести в излюбленном гараже, чтобы не доставлять проблем ни Рафу, ни ноге. Заживут оба.  — О, давай заедем куда-нибудь и поедим. У меня такое ощущение, что я целую вечность не ела. Если ты меня не стесняешься, конечно, — добавляет Лис, не глядя на испанца. Темный взгляд гладит сменяющихся пешеходов, неспешно ступающих по тротуару параллельно дороге.

Отредактировано Lis Shredder (2018-11-03 16:28:50)

+1

9

На парковке, предназначенной для футболистов и работников стадиона, остается несколько автомобилей. Рафаэль оглядывается и замечает всего лишь одну, принадлежащую товарищу по команде, и еще три, чьих владельцев испанец не знает. Для чего он вообще хранит у себя в голове эту абсолютно бесполезную и бессмысленную информацию? Почему прекрасно помнит о том, на какой тачке ездит каждый игрок "сливочной" команды, но благополучно забывает о необходимости пить неприятные горьковатые таблетки, чтобы боли в области колен, отголоском былых проблем отзывающиеся с незавидной частотой и, как правило, в самый неподходящий момент, не давали о себе знать?

Сейчас, подумав о злополучных препаратах, Рафаэль совсем тихо цокает языком и устало потирает переносицу, мысленно дав себе обещание, что исправит эту оплошность сразу же, как только они вернутся домой. Он прекрасно понимает, что такое безалаберное отношение к собственному здоровью рано или поздно может сыграть злую шутку, а для человека, который занимается профессиональным спортом, подобное и вовсе недопустимо. Тем более для Рафаэля, который преодолел слишком тяжелый и тернистый путь для того, чтобы в какой-то момент надеть футболку с эмблемой мадридского "Реала" и двадцать вторым номером на спине.

Родители никогда не питали любви к футболу и сына, который с ранних лет гонял по широкому двору мяч, пытались всячески от него оградить. Они находили сотню причин, чтобы просьбы Рафаэля отправить его в футбольную школу так и оставались лишь просьбами; они находили для него примерно столько же самых разнообразных занятий, лишь бы старенький и местами потрескавшийся мяч, найденный мальчишкой в канаве недалеко от дома, так и оставался в самом дальнем углу помещения, предназначенного для разных садовых инструментов; они пытались приводить разумные, как им тогда казалось, доводы, но Рафаэль был слишком упрям в своем желании стать футболистом. Его упрямство, вкупе с удивительной для столь раннего возраста целеустремленностью, пошатнулось в пять с половиной лет, когда врачи обнаружили у мальчика проблемы с ногами. Раф, говоря откровенно, худым ребенком никогда не был, и именно это в конечном итоге сказалось не только на здоровье, но и перспективе прославиться за счет футбола. Он не был обделен навыками, был так же упрям и трудолюбив в своем стремлении, но и этого оказалось недостаточно, потому воспитаннику футбольной школы, которым Рафаэль все-таки стал в свои неполные семь, большого и профессионального спорта тренера не сулили.

Проблемы с лишним весом и с ногами стали ключевым фактором, из-за которого Суарес на несколько лет застрял в самом низшем испанском дивизионе. На него никто не надеялся. Его ни во что не ставили, потому работать и тренироваться приходилось во много раз больше. Упрямство Рафаэля сделало свое дело: он сумел выбраться из бесперспективного болота, сумел показать себя во всей красе и даже завоевал титул лучшего молодого футболиста.

Он достиг своей цели, стал известным и состоятельным, получил звание самого завидного холостяка, но не избавился от проблем с ногами. Современная медицина способна творить чудеса, но в случае с Суаресом одного чуда оказалось недостаточно, поэтому врачам не осталось ничего, кроме как дать испанцу возможность и дальше блистать на поле, но при этом в перерывах между таймами и в моменты отдыха пить необходимые таблетки. Первое время он все делал точно и в срок, но чем реже появлялась боль, тем чаще Рафаэль пренебрегал рекомендациями.

Зачастую о таблетках он просто не вспоминает.

Сейчас, будто бы в желании о себе напомнить, неприятные ощущения в области колен появляются снова, потому испанец начинает прихрамывать, находясь с противоположной от девчонки стороны и подходя к водительской дверце.

- Да все нормально со мной, не надо присматривать. Поможешь мне поднять тачку домкратом – и все, - отмахивается Лис, когда Суарес оказывается за рулем, выжав кнопку запуска двигателя.

- А на перевязки на автобусе ездить будешь? Или Рона с Месси в упряжку запрячь? - ухмыляется, но на девчонку даже не смотрит. Салон наполняется негромкой, ненавязчивой музыкой, когда белый внедорожник покидает территорию стадиона, а Раф салютует на прощание охраннику, показавшемуся из сторожевой будки. - Э, нет, дорогая моя, ближайшие несколько дней дорога в гараж для тебя закрыта. - он не шутит. - Все еще не горю желание найти там твой остывший труп, а практика показала, что такое вполне возможно. Ты сидишь дома, это не обсуждается! - Рафаэль не ругается и не злится, но вполне доходчиво обозначает собственную позицию и демонстрирует непреклонность. Ее слова не смогут переубедить упрямого испанского футболиста.

- О, давай заедем куда-нибудь и поедим. У меня такое ощущение, что я целую вечность не ела. Если ты меня не стесняешься, конечно, - они останавливаются на светофоре, когда Лис озвучивает желание перекусить, а потом добавляет то, из-за чего Суарес брови вскидывает и голову в ее сторону поворачивает, мазнув темным взглядом девичий профиль.

- Почему я должен тебя стесняться? - голос тихий и хриплый, словно испанец не разговаривал несколько часов к ряду. Его действительно интересует этот вопрос, хотя, быть может, при любых других обстоятельствах выходить куда бы то ни было с ней он вряд ли согласился бы. Это не стеснение и не отвращение, это - банальное нежелание становиться героем новостных сводок, подкрепленных фотографиями. Голодным папарацци только повод дай - налетят, словно стервятники, и сделают целый фотоальбом, который потом разными историями не менее голодные журналисты приукрасят. Рафаэлю, если так посудить, плевать на все эти выдуманные истории, ведь с разными девушками его ловили не один раз, но в случае с Лис все сложнее, потому что она слишком... маленькая.

Белый внедорожник паркуется возле небольшого, но достаточно мирного и спокойного ресторана, расположенного недалеко от дома. В центр города испанец соваться не решился из-за огромного количества не только людей, но и пробок, стоять в которых нет никакого желания. А ресторан, куда они приехали, славится превосходной европейской кухней и уютной атмосферой.

Рафаэль открывает дверцу и не дожидается, когда Лис медленно и неуклюже спрыгнет на асфальт. Он кладет обе ладони на ее талию и тянет на себя, позволяет обхватить руками шею и аккуратно ставит на ноги, сделав шаг назад. Руки его зачем-то уходят на девичью поясницу и там скрещиваются, но задерживаются всего лишь на долю секунды.

- Пошли, - отдалившись, испанец ставит внедорожник на сигнализацию, отозвавшуюся характерным сигналом, и сжимает ладонью ее руку, увлекая за собой.

- И почему я должен был злиться? - она спрашивала об этом, когда они шли по коридору Сантьяго Бернабеу. Тогда Рафаэль переключил внимание на руку Лис, аккуратно взявшую его собственную, потому на вопрос не ответил. Сейчас, сидя за самым дальним столом в ожидании официанта, вдруг вспомнил.

+1

10


Недовольно скрестив руки на груди, Лис опускает голову и поджимает губы, хмурится, хохлится и дуется, всем своим видом демонстрируя обиду настолько сильную, что тачка того гляди по швам затрещит от ее невероятных размеров. Еврейка не умеет сидеть не одном месте и в четырех стенах сходит с ума быстрее, чем под действием просроченных пилюль, если это, конечно, не стены излюбленного гаража. В гараже всегда есть чем заняться, к тому же время, когда пытаешься работать не только руками, но и несчастной головой, летит незаметно. Именно поэтому Лис нередко теряется в часах и проводит в компании с «шелби» по несколько дней. Она забывает спать и есть (вы не ослышались!), когда пытается сообразить, почему тосол не справляется со своей единственной задачей; она забывает  выгуливать и кормить собак, и только Рон, назойливо теребящий носок белого кроссовка, периодически возвращает Шреддер в реальность.

Лис нравится гараж, нравится запах машинного масла. Еще ей нравится то, что когда с головой уходишь в работу, то отвлекаешься от неприятных мыслей, гнетущих и давящих. Когда Тьяго разбился, Лис места себе не находила и даже задумывалась о том, чтобы последовать его примеру. Она честно и искренне верила в то, что жизнь кончена и больше не имеет смысла. Подростковый драматизм вкупе с максимализмом не давали ей покоя, давили и придавливали, и Лис задыхалась, утопая в несправедливости судьбы. Она не верила в то, что все наладится, что все рано или поздно будет хорошо. Целый год мир вращался вокруг одного человека, этот человек и стал миром, а потом взял и разбился, исчез. Лис отрицала, злилась на него и на себя, не верила, рыдала навзрыд, снова злилась и рыдала. Ей помогали их общие друзья, но тщетно, Лис никого не слушала. Не слышала, потому что смерть самого близкого человека оглушила, съездив безжалостной арматурой по голове. И только потом, случайно найдя спасение в тачке, кроваво-красной не только снаружи, но и изнутри, Лис медленно дошла до стадии принятия. Она отвлеклась и забылась.

Но ничего не забыла.

Просто стало проще. Не легче, но проще. Она сутками зависала в гараже, вытесняя мысли о трагедии попытками заменить старые свечи на новые. Шреддер не была уверена в том, что когда-нибудь вернется за руль «шелби», но поставить ее на ноги – на колеса – стало смыслом жизни. Она видела в этом что-то личное, какую-то необъяснимую потребность, долг, ведь Тьяго никого, кроме нее, за руль не пускал. Это случилось далеко не сразу, а после шести месяцев беспрерывного нытья. Тьяго просто не выдержал и сдался, и счастливая Лис осуществила свою мечту – выиграла какую-то беспонтовую гонку на его машине. На его машине. Это важно.

Пустить человека за руль любимой тачки это намного серьезнее, чем в постель; Лис, когда Тьяго сдался, была настолько счастлива, что стала считать «шелби» частью себя. И она не могла ее бросить, когда Тьяго бросил ее.

Сейчас, когда Раф запрещает Лис возвращаться в гараж, она испытывает не только обиду, но и священный ужас перед тем, что не сможет найти себе занятие. Лис, когда делать нечего, начинает думать всякие мысли, а они, коварные, только этого и ждут. Из мухи рано или поздно раздувается целый слон, и он большими тяжелыми ногами разрушает все то, что Шреддер усердно возводила на протяжении восьми – уже девяти! – месяцев.

— Ты сидишь дома, это не обсуждается! — безапелляционно рявкает испанец, и Лис фыркает в ответ, густой каштановой гривой взмахивает, как спесивая лошадка, и резко отворачивается. Она смотрит в окно, мысленно (бессмысленно) считая трусящих по тротуару пешеходов.

Она не разговаривает с двадцать вторым до тех пор, пока тачка не сворачивает ближе к кафе, хотя красивая вывеска, очаровательно золотящаяся во мраке тягучих мадридских сумерек, сообщает о том, что это ресторан. Лис задумчиво поджимает губы, размышляя о том, что в таком виде ее в ресторан даже не пустят. На еврейке короткие джинсовые шорты и белая мужская толстовка на два размера больше, украденная у Янки, и испачканные кровью бежевые кроссовки. Шреддер потерпит оглушительное фиаско еще на пороге ресторана, если у двадцать второго, конечно, нет там предусмотрительных связей.

— Почему я должен тебя стесняться?

Лис поворачивает голову и вскидывает брови, мол, серьезно? Ты вообще видел себя и меня?

— У меня кроссовки в крови, — невесело усмехается Лис. — А еще… ну,  разве у тебя не будет проблем, если нас увидят вместе? Папарацци, все дела. Ну и твои многочисленные… — она задумчиво сводит брови к переносице, пытаясь подобрать правильный синоним к слову «любовницы», — поклонницы против не будут? А то тебе снова облом, а виновата я.

У нее дыхание спирает, когда двадцать второй помогает выбраться из тачки, крепко обнимая за талию, тесно прижимая к груди. Лис беззвучно сглатывает и смотрит в глаза, взгляда не отводит, словно в душу заглядывает. Ей даже кажется, что сейчас двадцать второй наслаждается этой секундной близостью не меньше, чем она. Да не, бред какой-то, просто совпадение; Шреддер быстро встряхивает головой, и мягкие каштановые локоны полюбовно касаются сильной мужской шеи.

Она покорно, послушно и с готовностью берет его за руку, хотя может добраться самостоятельно, но зачем? Лис аккуратно гладит большим пальцем его запястье, когда они заходят в небольшой уютный ресторан. Никто на них не обращает внимания, даже редкие посетители головы не поворачивают, и Лис понимает, что Раф неспроста остановил свой выбор на этом месте.

Они садятся за дальний столик, и Лис, пряча ладони в длинные рукава белой толстовки, просит принести ей стандартный набор: картофель фри, чисбургер и сладкий-сладкий кофе с молоком. Потом, подумав немного, она заказывает кровавый стейк и большой кусок шоколадного торта сверху. И шоколадное мороженое с орешками! – а что? У нее молодой растущий организм и неважно, что немного в ширину. К тому же, она потеряла много сил, ей необходимо их восстановить как можно скорее.

— И почему я должен был злиться? — вдруг спрашивает Раф, вытягивая Лис из задумчивости. Она вскидывает голову и смотрит мужчине в глаза, машинально закусив нижнюю губу. Вздохнув, еврейка чешет затылок, встрепывая и без того встрепанные волосы.

— Потому что теперь тебе придется торчать со мной все выходные. У тебя планы, наверное, были, а тут я со своей ногой. Да и вообще, — Лис хмурится, — я же вижу, что я тебе внапряг. Не такой уж я хлебушек, чтобы очевидного не заметить. На самом деле… слушай, я просто не хочу быть обузой. И это нормально, если ты поедешь по своим планам, а я останусь дома. Присмотрю за собаками. А нога заживет, к тому же, я сама могу ее перевязать. С твоей рукой ведь справилась, — Лис демонстрирует собственную ладонь, напоминая о случившемся пару недель назад. Как быстро летит время!

Лис замолкает так внезапно, словно на полуслове сбили, и настороженно смотрит двадцать второму за спину. Она вскидывает брови, когда мальчишка с обаятельной улыбкой, веселой и заразной, наваливается на Рафа со спины и смеется, а потом берет  испанца в захват и принимается шерстить иссиня-черные волосы.

— Я так и знал, что ты, пенсионер, от меня что-то скрываешь. Точнее, кого-то, — Диего, вдоволь намучивши Рафа, дружелюбно салютует двумя пальцами Лис. Он, для приличия подумав немного, забирает от соседнего столика стул и валится на него, пристраиваясь третьим. — Не стыдно тебе? Не стыдно физиономии твоей андалусской? — Торрес принимается побираться картофелем фри, принесенным в первую очередь. — И сколько вы вместе? И вообще ты собирался мне рассказать? А еще другом называешься, — обижено хмыкает Диего, и вид у него становится точно такой же, как у Лис, когда Суарес запретил ей ходить в гараж.

Лис, глядя то на одного, то на другого, невозмутимо жует горячий стейк.

Отредактировано Lis Shredder (2018-11-05 14:25:45)

+1

11

Рафаэль, когда соглашался приютить у себя подругу Фостера, даже и представить себе не мог, насколько тяжелым окажется не только знакомство, но и сопутствующие ее присутствию эмоции. Он ни в коем случае не обвиняет в этом Лис, потому что винить имеет право исключительно самого себя. Он последнее время нередко злится и раздражается, фыркает гораздо чаще, отчего под раздачу попадает ни в чем неповинная девчонка, а потом жалеет о собственных поступках и поведении, но изменить ничего не может, потому что все происходящее для него в новинку. Рафаэль откровенно не понимает, почему испытывает какое-то необъяснимое притяжение конкретно к ней, хотя вокруг достаточно других девушек, которые с нерушимой готовностью согласятся сделать все, что угодно, если знаменитый футболист обратит внимание и что-либо предложит; Рафаэль не понимает, почему не может собраться с силами и расставить все необходимые границы, а вместо этого из раза в раз поддается и поднимает руки не только в капитуляционном жесте, но и для того, чтобы Лис могла беспрепятственно стянуть футболку.

Не исключено, что причина покоится где-то на поверхности, что необязательно брать в руки тяжелую лопату и копать до изнеможения в поисках несуществующего клада. Возможно, все гораздо проще, чем может показаться на первый взгляд: Рафаэля, привыкшего к восторженным взглядам, к радостным выкрикам и целеустремленным попыткам поближе подобраться к кумиру, привлекает та дистанция, которую Лис сохраняет, когда они находятся вместе. Она не вешается к нему на шею по любому удобному поводу, не привлекает к себе внимание всеми известными способами, не пытается угодить и каким бы то ни было образом к себе расположить. Она оказывается рядом, когда испанец позволяет это сделать, а в замен ничего у него не просит. Быть может, в этом и кроется главная причина его неугасающего, а лишь изредка притупляющегося, интереса: Лис отличается от всех тех девушек, с которыми Рафаэлю когда-либо доводилось контактировать.

Эта мысль приходит в его голову только сейчас, когда они сидят за небольшим столом в самом дальнем углу помещения, дожидаясь озвученного заказа. Суарес, по обыкновению своему, выбрал из незамысловатой книжки с блюдами лишь салат с морепродуктами, пасту под сливочным соусом и свежевыжатый апельсиновый сок, в то время как девчонка решила от души набить желудок самой разнообразной едой. Он совсем не против, а в момент, когда Лис останавливает уже успевшего отойти официанта и дозаказывает торт и шоколадное мороженое - и вовсе губы в улыбке растягивает, спрятав ее за ладонью, которую подносит к лицу, подушечками пальцев несколько раз пройдясь по поросшим густой щетиной щекам.

- Потому что теперь тебе придется торчать со мной все выходные. У тебя планы, наверное, были, а тут я со своей ногой. Да и вообще... - она говорит много, но не свойственно быстро, словно пытается правильно подобрать слова, чтобы лишний раз не провоцировать. Суарес внимательно слушает и даже не пытается перебивать, вместо этого тщательно анализирует сказанное и успевает поразмыслить над ответом.

Она думает, что своим присутствием испанца напрягает. Со стороны самого испанца было бы глупо отрицать, что первое время девчонка действительно напрягала, ведь пусть и являлась подругой Фостера, но была совершенно незнакомым для него человеком, которого приходилось оставлять дома, в то время как уверенности в порядочности не было никакой. Суарес никогда не был слишком доверчивым человеком, потому справедливо напрягался каждый раз, когда уходил на тренировку, оставляя Лис в компании огромного пустого дома и двух белых самоедов в придачу.

Сейчас, глядя на нее чуть исподлобья, испанец думает о том, что присутствие девчонки порой даже на пользу приходится, ведь своими неуклюжими действиями она нередко вытягивает футболиста из скверных мыслей. Впрочем, иногда эти неуклюжие действия становятся слишком травмоопасными и заставляют его изрядно понервничать. Перебинтованная нога - прямое тому доказательство.

- Если бы мне что-то было вняпряг, - отвечает, когда Лис замолкает, а часть заказа оказывается на столе. - то я не сидел бы сейчас здесь, а тебя бы уже давно в моем доме не было. Я не тот человек, который делает что-либо в противовес или в убыток себе, поэтому если мой автомобиль начинает ломаться чаще, чем ездить - я его меняю. То же самое с людьми. - это звучит, возможно, жестко и не слишком приятно, но зато правдиво. В некоторые моменты Рафаэль предпочитает не сглаживать углы, потому что знает: рано или поздно они, гладкие и приятные, могут стать еще более острыми, болезненными и не несущими ничего хорошего, кроме глубоких ран. - У меня нет никаких дел, по крайней мере тех, которые нельзя перенести, поэтому хочешь ты того или нет, но следующие три дня я буду дома. - он выжидает короткую паузу, прежде чем продолжить. - Не думаешь, что я могу за тебя переживать?

Вопрос остается без ответа, а Лис меняется в лице и смотрит в одну точку, словно привидение увидела, чем заставляет испанца нахмуриться. Он хочет задать вполне разумный вопрос, но не успевает, потому что кто-то наваливается со спины, предплечье одной руки прижимает к шее, а второй рукой принимается ерошить волосы.

- Я так и знал, что ты, пенсионер, от меня что-то скрываешь. Точнее, кого-то, - Раф привычно фыркает, когда слышит голос друга, появившегося буквально из неоткуда, но вырываться даже не пытается, потому что бесполезное это занятие. Да и много шуму привлекут, а на них и так оборачиваться начинают.

- Малой, - испанец уводит одну руку вверх, заводит за голову мальчишке и слегка хлопает по шее со стороны затылка, расплатившись практически той же монетой на приветствие, свойственное для них, но вовсе несвойственное для окружающих. - ты следишь за мной что ли? - усмехается, когда Диего отпускает и приземляется на стул, стянутый из-за соседнего стола. Поправив ворот белой куртки, Раф подается вперед и скрещенными руками упирается в столешницу. 

- Не стыдно тебе? Не стыдно физиономии твоей андалусской? - Торрес любит отвечать вопросом на вопрос, при этом демонстрируя самое невинное выражение лица.

- Ни капли, - хмыкает Суарес, сделав несколько глотков сока из высокого стакана. - а должно быть?

- И сколько вы вместе? И вообще ты собирался мне рассказать? А еще другом называешься, - раздражается градом вопросов мальчишка, после чего показательно обижается, губы поджимает и брови к переносице сводит. Испанец же, переведя взгляд на девчонку и пожав плечами, мол, я здесь вообще не при делах, закатывает глаза так, как делает это всегда, когда Диего строит из себя обиженного и оскорбленного друга. Как-то раз, когда во время выездного матча их поселили не в одном номере, как то обычно бывает, а в разных, да еще и расположенных на противоположных концах коридора, мальчишка вполне серьезно обиделся на Суареса за то, что тот, когда спускался к обеду в небольшой ресторан при отеле, забыл оповестить об этом его царское величество. Несколько следующих часов Диего, проходя мимо испанца, так же показательно хмурился и смотрел обидчиво, но растаял сразу же, как только Суарес в примирительном жесте подарил другу какую-то невероятно крутую портативную колонку и на всякий случай наушники, чтобы весь самолет его потом за такие подарки не проклял.

- Попридержи коней, Торрес, - Раф тоже хмурится, но быстро меняется в лице, когда появляется официант с остатками заказа, едва умещающегося на подносе. Поблагодарив его, он уклончиво кивает и улыбается, а затем переводит взгляд обратно, посмотрев сначала на Лис, а затем и на Диего. - Во-первых, мы не вместе. Во-вторых, рассказывать тут особо нечего. В-третьих, ты задаешь слишком много вопросов, болван, - Раф не злиться и не раздражается, но и не упускает возможности по привычке поворчать. - а должен был для начала хотя бы представиться. Где твои манеры, дурень? - ладонь слегка проходится по затылку Торреса, без зазрения совести уплетающего картофель фри.

Испанец понимает прекрасно, что появление друга - пусть и не слишком серьезная, но все-таки проблема, ведь завалит же сейчас вопросами, часть из которых наверняка загонит в тупик. А еще испанец понимает, что отвечать придется честно, потому что иначе не может. Только не с Торресом, с которым знаком слишком давно и которому доверяет, прекрасно зная, что за внешней бестолковостью скрывается вполне разумный парень.

До которого, впрочем, надо достучаться.

+1

12


— Не думаешь, что я могу за тебя переживать?

Лис давит смешок, искренне полагая, что Суарес над ней смеется, но цепляется взглядом за серьезное выражение лица и мгновенно хмурится, губы задумчиво поджимает, не понимая, что происходит. Почему-то Лис решительно отказывается верить в то, что такой человек, как Раф, может переживать за такого человека, как Лис. Они же из разного теста слеплены, из разной породы вырождены. Собака никогда не будет переживать за кошку, а кошка за мышку; Лис это понимает прекрасно, поэтому не просит у двадцать второго ничего, кроме того, что он сам ей дает: крыши над головой, гаража, еды, воды и периодического совместного досуга, сопровождающегося протяжными стонами, томными вздохами и горячими прикосновениями.

Она все еще не понимает, шутит Раф или говорит серьезно, поэтому инстинктивно отдаляется, вжимаясь лопатками в обитую мягкой тканью спинку стула. Она смотрит на мужчину исподлобья, вскинув брови, и только потом опускает глаза; темный взгляд, растерянный и недоуменный, принимается наглаживать круглую белую тарелку, заваленную хрустящим картофелем фри.

— Ты только сильнее меня путаешь, — теперь Лис не думает, а озвучивает первый пришедший в голову ответ. От того, что он срывается с приоткрытых губ без разрешения хозяйки, хуже не становится, но  становится честнее. Лис, покосившись на двадцать второго, озадаченно вздыхает, плечами растерянно пожимает и принимается воевать с хрустящим картофелем фри. Горячий.

Еврейка любит картофель: он вкусный, сытный и простой.
Почему Раф не может быть таким же простым, как картошка?

С каждым днем становится все сложнее. Поначалу, месяц назад, испанец ясно дал понять, что Лис для него не больше, чем свалившаяся, как снег на голову среди июля, соседка. Он не избегал ее, но и быть ближе не стремился, относился, как к третьей собачонке. Не обижал, но и не поощрял, просто позволял жить в большом просторном доме и пользоваться ванной комнатой, холодильником и гаражом. Все было легко и просто, как два пальца об асфальт. И Лис вовсе не смущали настороженные взгляды, которые бросал Раф, отправляясь на очередной выездной матч. Она понимала прекрасно, что у двадцать второго нет причин доверять незнакомой девчонке. Но со временем Суарес смирился и понял, что крыша над головой для еврейки важнее, чем пачка хрустящих купюр. Она, кстати, нашла его заначку! Но не тронула.

А потом они потрахались. Просто так, потому что захотелось, потому что никого ближе и удобнее не нашлось. И с того злополучного секса все покатилось к чертям собачьим: Лис не смогла сдержать данного слова и, кажется, влюбилась в известного футболиста, как маленькая глупая девочка в кумира, а Раф… он только все усложняет. Он оказывается рядом, когда это нужно, и говорит такие приятные вещи, что дыхание предательски перехватывает и самый низ живота в узел стягивается. А когда двадцать второй подается ближе, скрещивает руки на пояснице и прижимается грудью к груди, то у Лис и вовсе едет крыша.

Хранить самообладание становится все сложнее и сложнее, и все же Шреддер пыжится и силится, не сдается. Ей вовсе не хочется выглядеть жалкой в его глазах. У двадцать второго и без Лис проблем хватает, а любовниц и подавно. Но еврейке определенно непонятно его поведение: сегодня он поддается ей, сдается и всячески подыгрывает, подпускает так близко, что даже не верится, а назавтра осклабляется и оскаливается, ворчит и рычит, выгоняет не только из дома, но и из собственной жизни. Его настроение прыгает, как дешевая шлюха на богатом папочке, и Лис просто не справляется с тяжелым испанским характером.

Она его не понимает. Из-за этого, наверное, так сильно хочет и одновременно боится. Раф для нее что-то странное и необъяснимое, непонятное, сложное и тяжелое, опасное. Людей всегда притягивали вопросы без ответов. Курица или яйцо? Есть ли жизнь на других планетах? Можно ли путешествовать во времени? Как понять, блять, Рафа? Лис кажется, что ответы на первые вопросы найдутся быстрее, чем на последний. Он неизведанный, как океан, и это интригует.

Затянувшуюся паузу в их разговоре очень вовремя нарушает мальчишка, бессовестно ворующий картофель фри с тарелки Лис. Она смотрит на него, упершись ладонью в щеку, а потом на двадцать второго. Взгляд съезжает на иссиня-черные волосы, встрепанные и взъерошенные, и Лис едва заметно улыбается: Суарес такой милый, когда не причесанный, напоминает взлохмаченного щенка, не вовремя вырванного из объятий Морфея. Когда их взгляды пересекаются, еврейка быстро, словно пойманный на шалости ребенок, отводит глаза и принимается воевать с большим гамбургером. Сочный зеленый салат соблазнительно хрустит на зубах.

—  Попридержи коней, Торрес. Во-первых, мы не вместе, — ей не нравится этот ответ, и все же Лис вынуждена признаться: слова приносят должное облегчение. Не вместе. Суарес не считает ее своей девушкой, он вообще никем ее не считает, кроме соседки, с которой иногда спит. Это грустно, но не обидно, потому что честно и справедливо; Лис смотрит на Диего и коротко кивает, соглашаясь с Рафом, ибо не желает его подставлять.  — Во-вторых, рассказывать тут особо нечего. В-третьих, ты задаешь слишком много вопросов, болван, а должен был для начала хотя бы представиться. Где твои манеры, дурень?

— Там же, где твоя совесть, — фыркает Диего, драматично закатив глаза. Несмотря на обиженный вид, он продолжает побираться картофелем фри, раскиданным по чужой тарелке. Один раз ему даже удается перехватить у двадцать второго стакан с апельсиновым соком и остаться в живых.

Лис смотрит на них и чувствует себя… странно. Она боялась сумасшедшего темперамента Рафа, как огня, а этот мальчишка только и делает, что раздувает из небольшого тлеющего огонька огромное пламя, грозящее сожрать все на собственном пути. И делает он это как нечто само собой разумеющееся, а  Раф даже не сердится. У Лис создается чувство, что где-то ее крупно наебали и вместо кареты подсунули тыкву. Немного раздражает то, что феи-крестной у Лис в наличии не имеется, значит, с этой задачей она прекрасно справилась сама.

— Ладно, — Диего вытирает ладони белыми салфетками, когда Лис, не столько вспотевшая, сколько постыдившаяся собственного внешнего вида, стаскивает с плеч белую мужскую толстовку. Она остается в свободной черной майке и теперь выглядит наиболее подходящей для столь уютного заведения. — Меня зовут Диего, можешь называть Вашефутбольноевеличество, если пенсионер не обидится, а то он  застолбил это прозвище за собой. Я – друг этого старого склочного индюка. А ты кто?

Лис негромко усмехается; мальчишка ей нравится, он прекрасно разряжает атмосферу и даже Раф, всегда хмурый, угрюмый и мрачный, выглядит расслабленным и спокойным в его компании. Вот бы ей научиться также влиять на двадцать второго, а то в ее обществе испанца бросает из крайности в крайность, впрочем, как и ее.

— Лис, — представляется она, — в четырнадцать меня выгнала из дома выжившая из ума мать. С тех пор я слоняюсь по стране и пытаюсь не помереть от голода. Твой друг дал мне крышу над головой, потому что об этом его попросил мой друг, который оказался нашим общим, — Лис рассказывает об этом, как о погоде за окном, спокойно и безмятежно, с долей здравого пофигизма. — Пару часов назад мне на ногу упал чемодан с инструментами, и Рафу пришлось везти меня к стадионным докторам, потому что страховки у меня нет. Как-то так, — заканчивает Лис свой беспечный рассказ и запивает его сладким черным кофе со сливками. Чет прохладный, остыть успел.

— Круто, — к искреннему удивлению Лис, мальчишка не брезгует, а восхищается. Лис отдаляется и недоверчиво глядит на Диего исподлобья. — Мне приходится каждый день в семь часов утра вставать, чтобы на тренировку не опоздать, а ты живешь, где угодно, как угодно и с кем угодно. Полная свобода действий.

— Ну… да, — еврейка растерянно жмет обнаженными плечами и впервые за долгое время поворачивает голову, смотрит на двадцать второго. — Наверное.

Отредактировано Lis Shredder (2018-11-06 15:37:15)

+1

13

Рафаэль действительно в ближайшее время не планировал рассказывать кому-либо о девчонке. Торресу не планировал тоже, хотя изредка ловил себя на мысли, что неугомонный и вездесущий мальчишка обязательно засунет свой длинный нос во все происходящее и потребует справедливых объяснений, а где-то между всем этим - вот, например, как сейчас - состроит самое обиженное выражение лица и примется все драматизировать так, как умеет лучше всего - максимально и с присущей долей наигранной трагичности, словно Рафаэль не о девчонке не рассказал, а по меньшей мере не поделился половиной найденных драгоценностей, общая стоимость которых могла бы обеспечить безбедное существование не только им самим, но и как минимум их правнукам.

Какая-то часть благоразумия периодически подавала признаки жизни и ненавязчиво, но вполне ощутимо требовала от Суареса тех действий, на которые самостоятельно он так и не решился. За все то время, что Лис живет в его доме, с Торресом испанцу доводилось видеться пять дней из семи возможных, но каждый раз их совместные посиделки ограничивались совершенно отстраненными разговорами, привычными перепалками, дурашливыми боями и более спокойными просмотрами каких-нибудь старых матчей. Суарес отвлекался от постоянных размышлений и терзаний, напрямую касающихся девчонки, когда шатался по дому друга, по-хозяйски рылся в холодильнике, забирал у мальчишки джойстик от приставки и выслушивал очередную тираду недовольства. Суарес не думал о Лис, не думал о том, что делать дальше не только с ней, но и с теми эмоциями, которые продолговатым шлейфом тянутся следом, поэтому молчал. Он думал, что если начнет рассказывать что-то, если начнет вдаваться в подробности и углубляться в собственное болото, куда сам же себя и загнал, то сделает только хуже. И ему почему-то в тот момент невдомек было, что Торрес может не только трагично вздыхать и кидаться обидчивыми взглядами, а способен, наверное, помочь. Он вряд ли упростил бы другу жизнь, но вполне мог бы выслушать и что-либо посоветовать.

Иногда Торрес бывает удивительно участливым и серьезным, напрочь противореча давно устоявшемуся и привычному всем образу бестолкового пацана, с одной стороны, и умелого, перспективного футболиста - с другой.

А для Суареса, который первое время на нового игрока "сливочных" даже не смотрел, мальчишка стал не только лучшим другом, но и практически братом. Диего, как оказалось, обладает необходимой чертой характера, которая в общении с таким сложным человеком, как Рафаэль, является главной и необходимой: он умеет не только смотреть, но и видеть, поэтому никогда за недопустимую черту, способную разозлить, не переступает; он умеет не только слушать, но и слышать, потому нередко дает дельные советы.

Но иногда видит и слышит Торрес даже там, где делать это совсем необязательно.

- Там же, где твоя совесть, - отвечает, едва не схватив новый подзатыльник, но вовремя успев увернуться.

- Ты договоришься сейчас, - не всерьез угрожает Суарес и сердито брови к переносице сводит, но уже через несколько секунд отвлекается, потому что желудок начинает подавать беззвучные признаки своего существования, а мальчишка, в свою очередь, отвлекается на Лис, которая коротко, но вполне доходчиво объясняет природу своего появления в доме испанца. Все это сопровождается редкими взглядами самого испанца, которого такой ответ вполне устраивает, потому что Торрес наверняка отвяжется и больше эту тему поднимать не будет. Хочется верить, что и распространяться об этом не станет, но что-то Суаресу подсказывает, что не стоит ждать подобного от человека, у которого зачастую язык с мозгом живут разными жизнями.

"В четырнадцать меня выгнала из дома выжившая из ума мать." - именно за эту фразу футболист цепляется и отпускать никак не хочет, потому что чувствует закономерный интерес. Фостер рассказывал, что познакомился с Лис совершенно случайно, а потом по доброте душевной - и наверняка из-за крышесносных минетов - забрал ее к себе, щедро поделившись не только крышей над головой, но и собственной постелью, но он никогда не делился какими-либо подробностями, связанными с ней и с ее прошлым.

Наверное, всему виной тот факт, что о существовании подруги Суарес узнал в тот момент, когда друг позвонил и попросил о небольшой услуге.

Ему вдруг по каким-то причинам хочется узнать о Лис больше, чем есть на данный момент, а на данный момент, раз уж на то пошло, испанцу известно лишь то, что неуклюжая девчонка любит копаться в двигателе разбитого автомобиля и имеет за плечами не самую жизнерадостную историю.

Не исключено, что через какое-то время это желание перестанет быть таким навязчивым.

- Мне приходится каждый день в семь часов утра вставать, чтобы на тренировку не опоздать, а ты живешь, где угодно, как угодно и с кем угодно. Полная свобода действий.

- Кто же тебя, бедного-несчастного, ограничивает в действиях-то? - усмехается Суарес, закинув в рот дольку картофеля фри, без зазрения совести стянутого из девичьей тарелки, и запив все это остатками сока. - Я тебе пару дней назад в первом часу звонил, причем несколько раз, прежде чем ты удосужился проснуться и ответить. - сдает друга и совсем не стесняется своего поведения, потому что для них все это - привычное положение вещей. Они бессовестно друг друга выдают, рассказывают самые комичные моменты, но за рамки дозволенного никогда не выходят. Секреты, которые Суарес может рассказать мальчишке, и наоборот, так и остаются секретами.

- Наелась? - интересуется уже и девчонки, когда тарелки заметно пустеют. - Мы сейчас домой едем, - испанец не поворачивает голову в сторону Торреса, цепляясь взглядом за лицо напротив. - притаскивай свой тощий зад к нам, - почесав подбородок и шею под ним, он все-таки обращает внимание и на друга, но уже через секунду снова смотрит на Лис. - Рон соскучился по твоим кроссовкам.

Раф вдруг слегка щурится и, подавшись вперед, снова упирается скрещенными руками в столешницу, чуть вжимает голову в плечи и думает о том, что с появлением друга девчонка стала какой-то менее напряженной. Несколько минут назад, когда они за столом сидели вдвоем, Лис на футболиста даже не смотрела, предпочитая гладить мнимо спокойным взглядом все, что угодно, кроме него. Сейчас, когда неожиданно ввалившийся Торрес всеми силами выводит испанца из себя, она будто бы расслабляется. Даже ее взгляд, некогда темный и пронзительный, словно что-то выжидающий, становится светлее и ярче не по цвету, а по восприятию, - Раф невольно залипает, когда смотрит в них дольше двух с половиной секунд.

Для него так и остается загадкой чужое поведение, он не может до конца понять ее, потому где-то в глубине души чувствует вполне честный азарт. Быть может, в этом заключается еще одна причина, по которой Суареса бросает из крайности в крайность, когда она оказывается не рядом, а близко. Слишком близко.

+1

14


— Кто же тебя, бедного-несчастного, ограничивает в действиях-то? Я тебе пару дней назад в первом часу звонил, причем несколько раз, прежде чем ты удосужился проснуться и ответить, — невозмутимо повествует Раф, с садистским удовольствием наблюдая за реакцией Диего.

Мальчишка в ответ громко фыркает и подбородок вскидывает, глаза прикрывает и руки на сильной груди скрещивает, всем своим видом демонстрируя обиду настолько сильную, что несчастный ресторан с минуты на минуту по швам затрещит из-за ее необъятных размеров.

— Это было воскресенье, — с показательным спокойствием хмыкает мальчишка, — по воскресеньям я не двигаюсь, — Диего, когда двадцать второй обхватывает стакан с апельсиновым соком ладонью и подносит к губам, ловко перехватывает его в полете и залпом вливает в себя остатки. И смотрит довольно и сыто, словно наглый кот. Лис ловит себя на мысли, что делает Торрес это вовсе не из жажды, а чтобы позлить Суареса. Вот только Суарес не злится. Бурчит, ворчит, рычит, но не злится, и Шреддер путается еще сильнее. Она смирилась с мыслью, что вывести Рафа из себя проще, чем дотянуться пальцами до собственного носа, и сейчас ее привычное мировоззрение разваливается на крупные осколки. Ее не отпускает мысль, жужжащая на подсознании роем смеющихся ос, что где-то Лис крупно просчиталась.

Карета все еще превращается в тыкву, впрочем…
Кажется, все наоборот, и тыква превращается в карету.

Лис продолжает хранить священное молчание, не вмешиваясь в диалог двух старых друзей. Она предпочитает слушать, но что важнее – слышать; еврейка внимательно наблюдает за Диего, пытаясь разгадать его, как загадку. Все, что он делает, не вызывает у Рафа ничего, кроме улыбки, смеха или беззлобных подзатыльников, и Шреддер вдруг ловит себя на мысли, что хочет стать для двадцать второго не обузой, не балластом и даже не соседкой, с которой можно потрахаться, когда ближе никого нет, а другом. Таким же, как Диего. Ей даже делать для этого ничего не придется, ведь глядя на Торреса, Лис видит себя. Она похожи не только внешне, но и внутренне, характерами и манерами, повадками и привычками. Это видно невооруженным глазом.

А ведь все это время Лисса старалась отойти от привычного поведения. Она так боялась лишний раз разозлить Рафа, рассердить его и раздразнить, что совсем от него закрылась. Лис перестала вести себя, как Лис, и постоянно зависала в гараже, не желая попадаться мужчине на глаза. Если бы она осталась собой… теперь остается только гадать, какие отношения сложились бы между ними.

— Наелась? — спрашивает Раф, и Лис, как китайский болванчик, с готовностью кивает головой. Густые каштановые волосы рассыпаются по спине, едва прикрытой свободной черной майкой. — Мы сейчас домой едем, — он все еще смотрит на нее, хотя обращается к Диего. Мальчишка с подозрением щурит темные глаза, а Лис невозмутимо отвечает на долгий пронзительный взгляд взаимностью. Шреддер не улыбается, но нижнюю губу закусывает, всматриваясь в блики. Они, исходящие от немногочисленных потолочных ламп, красиво переливаются в его темных глазах. Лис залипает.  — Притаскивай свой тощий зад к нам, — Раф, как будто исключительно ради приличия, поворачивает голову и смотрит на Диего, впрочем, уже через мгновение возвращается в исходную позицию и смотрит в лицо напротив. Лис улыбается, поджимая губы, и не сводит глаз с двадцать второго. — Рон соскучился по твоим кроссовкам.

Сейчас они больше похожи на двух влюбленных, решивших пригласить общего друга в гости, и третье колесо здесь Диего, а не Лис. Мальчишка это прекрасно понимает, но вместо того, чтобы развопиться и разобидеться, он откидывается на спинку стула и деловито скрещивает руки на груди. Создается впечатление, что он – единственный, кто все прекрасно понимает.

— Неа, — отмахивается мальчишка, — это тебе шеф выходные подарил за глаза красивые, а мне завтра на тренировку рано. Так что бывайте, — он, метко забросив в рот последний ломтик картофеля фри, поднимается со стула и нагибается к Лис. — Если этот старый морж будет себя плохо вести, пригрози ему кокосами. Он ненавидит кокосы. И боится их, как огня, — смеется Диего и, отсалютовав двумя пальцами от виска на прощание, сваливает из помещения.

В следующее мгновение спокойную тихую музыку, витающую под глянцевым потолком ресторана, нарушает утробное урчание двигателя. Лис бессознательно приподнимается на стуле, упершись локтями в поверхность стола, и выглядывает в окно. Вот это тачка! У нее дыхание перехватывает не только от завораживающего зрелища, но еще и от того, что Лис столько раз видела золотистую «феррари» на узких улочках Мадрида, но только сейчас узнала, кто ее владелец.

Кажется, что весь мир вращается вокруг Рафа.
И весь мир с ним знаком.

— Как ураган, — усмехается Лис, возвращаясь на стул. Она смотрит в глаза напротив и взгляда не отводит. — Ворвался, перевернул все с ног на голову, опустошил тарелки, выпил напитки и поминай, как зовут, — а еще мастерски разрядил атмосферу, но об этом Лис умалчивает.

Натянув на плечи толстовку, Лис неловко поднимается из-за стола и, заглянув мужчине в глаза, берет его за руку. Их пальцы переплетаются, сплетаются и связываются в крепкий узел, когда они покидают ресторан. Он помогает беспомощной еврейке забраться в салон автомобиля и садится рядом, но прежде, чем успевает тронуться с места, оказывается совсем рядом к ней: Шреддер ловко притягивает его за запястье к себе и, аккуратно обняв руками за шею, прижимается губами к губам. Не встретив сопротивления, Лис начинает поцелуй – осторожный и настороженный, но требовательный, почти властный. Раф упирается ладонью в ее кресло, и Лис, чтобы было удобнее, неспешно разворачивается и садится в пол-оборота, подогнув под себя здоровую ногу. Ее ладони ласково гладят сильную мужскую шею со стороны затылка, слегка надавливая, а потом путаются в иссиня-черных волосах, стягивая их и оттягивая, перебирая. 

От него вкусно пахнет туалетной водой; кажется, она давно стала любимым ароматом Лис.

Прервать поцелуй приходится из-за нехватки кислорода, и Лис делает это весьма неохотно. Она не отдаляется, не отстраняется, а прижимается лбом ко лбу и прикрывает глаза. Ее ладонь лежит на его ладони, что дремлет на пассажирском кресле возле подогнутой под себя ноги.

Мы не вместе. Вообще не вместе. Мы даже не друзья, просто соседи.
Интересно, сам Раф в это верит?

— Я бы извинилась, но я не виновата, оно само, — негромко шепчет Лис, лаская дыханием мужские щеки. Она не двигается, боясь спугнуть неповторимое мгновение. Ей так хорошо, просто не представляете, как хорошо; давно ей так хорошо, тепло и уютно ни было. И низ живота, стягивающийся в тугой липкий узел, вовсе не смущает. — Поехали? — Лис, не в силах перебороть притяжение, вжимается носом в его щеку, оставляет на ней поцелуй и только потом отдаляется. Она несколько мгновений смотрит на него вовсе не как соседка, закусывает нижнюю губу и, усмехнувшись, пристегивается.

— Ра-а-а-а-а-а-аф, — Лис вытягивает здоровую ногу и по-хозяйски закидывает ее на панель, демонстрируя не только неслыханную дерзость, но и соблазнительную длину. Она ловит его взгляд на собственном колене и удовлетворенно улыбается. — Ты любишь ананасы, но не любишь кокосы? Это же все равно, что любить говядину, но не любить свинину, — смеется Лис, откидывая голову на спинку кресла. Она поворачивает ее и смотрит на Рафа, гладит взглядом его профиль, ласкает и милует. — И он сказал, что ты их боишься. У тебя детская травма? В шесть с половиной лет на тебя напал кокос, и ты не смог от него отбиться?

Отредактировано Lis Shredder (2018-11-07 14:36:35)

+1

15

- Неа, это тебе шеф выходные подарил за глаза красивые, а мне завтра на тренировку рано. Так что бывайте, - отвечает отказом на приглашение Торрес, на что Суарес лишь плечами жмет и глаза привычно закатывает.

- Мне шеф выходные подарил, потому что пять предыдущих матчей я без замен отпахал, - ворчит, сминая пальцами и без того мятую салфетку. Он не планирует уговаривать мальчишку, да и пригласил его, раз уж на то пошло, исключительно из вежливости, потому как прекрасно знает, что звать Торреса не обязательно - сам приходит, и зачастую делает это так же неожиданно, как и сейчас. Суарес другу рад всегда, даже в те редкие случаи, когда заваливается в гости пацан в самый неподходящий момент. Он, конечно, ворчит и бубнит потом, смотрит из под нахмуренных бровей и всем своим видом демонстрирует недовольство, но никогда всерьез не злится и уж тем более не выставляет взбалмошного друга за дверь. Как-то раз Торрес, руководствующийся одному только ему известным стимулом, решил, что навестить Суареса необходимо поздней ночью, а когда приехал, то застал взъерошенного испанца в одних шортах и со следами помады на шее. Суарес, в свою очередь, появлению мальчишки удивился, подумал даже, что случилось что-то, но когда услышал совершенно безобидную причину, то ухмыльнулся и без лишних разговоров, правда, со свойственным беззлобным ворчанием, пустил его в дом. Между тем девчонку, которая появлению еще одного знаменитого футболиста не удивилась, а, скорее, даже порадовалась, Суарес все без тех же лишних разговоров отправил восвояси, потому что приоритеты привык расставлять в пользу близких людей, а не случайных знакомых и не менее случайного секса.

- Если этот старый морж будет себя плохо вести, пригрози ему кокосами. Он ненавидит кокосы. И боится их, как огня, - теперь карт-бланш переходит в руки мальчишки, который отвечает другу взаимность, спокойно сдает его со всеми потрохами, а потом, быстро попрощавшись, покидает ресторан. Испанец провожает его взглядом и звонко цокает языком, качает головой и вздыхает. Где он успел так сильно накосячить, что в счет искупления грехов ему послали этого дурня?

- Как ураган. Ворвался, перевернул все с ног на голову, опустошил тарелки, выпил напитки и поминай, как зовут, - Раф перехватывает девичий взгляд, когда возвращается в исходное положение, повернув голову.

- Это еще не ураган. Скорее, безобидный ветерок, - он усмехается в ответ и подзывает официанта, у которого просит счет. Оставив щедрые чаевые, футболист встает из-за стола и дожидается Лис. Пока она натягивает толстовку, его взгляд цепляется за атмосферу вечерней улицы - немноголюдной и спокойной, а еще освещенной последними лучами медленно заходящего солнца. Девчонка подходит бесшумно, останавливается рядом и берет за руку, переплетая пальцы, отчего Суарес голову резко поворачивает, опускает, пару секунд смотрит на образовавшийся замок, затем столько же смотрит в глаза Лис, и только после этого они покидают ресторан.

Странно, но побыстрее отпустить ее и отдалиться ему вовсе не хочется. Это наводит на скверную мысль, что с каждым мгновением, проведенным в компании Лис, ситуация не становится легче, а лишь усугубляется, ведь испанец до сих пор не знает, что делать, поэтому теряется и загоняется, постоянно грузится. Непонимание собственных эмоций порождает справедливое напряжение, которое, в свою очередь, медленно, но верно переквалифицируется в раздражение.

Не расти беса, с которым тебе не справиться, - эту фразу Суарес услышал, или увидел, совершенно случайно, но зачем-то запомнил. Она въелась в сознание, оставшись там нерушимой гравировкой, и к сложившемуся положению вещей подходит как нельзя кстати.

Суарес собственных бесов растить не желает, но, кажется, именно этим из раза в раз занимается, когда девчонка оказывается слишком близко. Например, как сейчас. Она перехватывает запястье и тянет на себя, когда они оба оказываются в машине. Испанец голову поворачивает и брови вскидывает, но не сопротивляется, когда Лис приближается, обнимает за шею и начинает неторопливый, медленный поцелуй. Раф несколько мгновений смотрит на ее закрытые глаза, после чего сдается окончательно и делает то же самое, ответив на поцелуй и чуть навалившись на пассажирское кресло, чтобы было удобнее. Девчонка поцелуя не углубляет, он - тоже. Есть в этом моменте что-то спокойное и будто бы домашнее, такое, чего Рафу испытывать не доводилось довольно давно. Его рука, предплечьем упирающаяся в спинку сидения, цепляется пальцами за несколько прядей, которые испанец пропускает между указательным и средним.

- Я бы извинилась, но я не виновата, оно само. - он усмехается, приоткрыв глаза, но не отдалившись. - Поехали?
Короткий молчаливый кивок, и внедорожник выезжает с парковки.

Все, что происходит - странно и непонятно. Раф, одну руку оставив на руле, а локтем второй упершись в верхнюю часть дверного каркаса, прижимается кулаком к губам и в который раз размышляет обо всем, что происходит с ним, что происходит с ней. Обо всем, что происходит с ними.

Голос девчонки привлекает внимание.

- Ты любишь ананасы, но не любишь кокосы? Это же все равно, что любить говядину, но не любить свинину, - внедорожник тормозит на пешеходном переходе, и Раф в этот момент успевает краем глаза зацепиться не только за девичье лицо, но и за все еще вытянутую ногу.

- Я люблю говядину, но терпеть не могу свинину, - усмехается, слегка навалившись на руль для того, чтобы разглядеть светофор и оставшиеся сто двадцать секунд.

- И он сказал, что ты их боишься. У тебя детская травма? В шесть с половиной лет на тебя напал кокос, и ты не смог от него отбиться?

- Больше слушай этого балабола. - откидывается назад вновь и поворачивает голову в сторону Лис. - Кокосы на меня не нападали, это была всего лишь аллергия. И не в шесть с половиной, а в четыре. Моя бабушка готовила превосходные пироги. Зачастую с ежевикой, потому что на заднем дворе ее было слишком много, но в какой-то момент решила попробовать кокосовую начинку. Я тогда у нее жил и подумал, что не случится ничего ужасного, если весь пирог съем сам. - Раф улыбается и трет пальцами веки, покачивая головой. Сейчас, вспоминая эту историю, ему становится смешно, а бабушке и родителям, приехавшим по первому зову, в тот момент было совсем не до веселья. - Про аллергию узнали, когда началась бронхиальная астма, и я чуть не задохнулся. С тех пор ко всему, что связано с кокосом, я не прикасаюсь.

Внедорожник заезжает в гараж как раз в тот самый момент, когда Суарес заканчивает рассказывать историю, связанную со своим детством. Если так подумать, он впервые делится подобными моментами с человеком, которого знает от силы месяц. Мысль эта приходит в голову, когда испанец, обойдя автомобиль, открывает дверцу и помогает Лис выбраться.

- Мне надо прогуляться с собаками, - которые встречают в дверях, начинают прыгать и гавкать, стучат когтями по паркету и демонстрируют искреннюю радость. Испанец ногой отодвигает от девчонки Рона, который отталкивается от пола, встает на задние лапы, а передними пытается упереться как раз в то места, где под бинтом растягивается рана. - останешься тут? - спрашивает, кивнув в сторону дивана. - Или у себя?

+1

16


— Про аллергию узнали, когда началась бронхиальная астма, и я чуть не задохнулся. С тех пор ко всему, что связано с кокосом, я не прикасаюсь.

— Оу. Хочешь сказать, что ты простой смертный? И ничто человеческое тебе не чуждо? — улыбается Лис, и веселый темный взгляд блестит в тусклом свете спидометра. Она не смеется над двадцать вторым, но и не жалеет. К чему жалеть человека, который жив, здоров, цел, орел? А прошлое – оно прошлое; оно наставляет и учит и рано или поздно трансформируется в долгожданный опыт. Вот Раф уже в четыре года понял, что от кокосов необходимо держаться подальше, а Лис, маленькая глупая девочка, и к семнадцати не отразила, что от людей, подобных Рафу, жди только проблем, бесконечных слез и обязательных мыслей о суициде. Дело не в возрасте, а в уме, которого в Лис, к ее собственному удивлению, оказалось не так много. А ведь в школе сложные геометрические задачки щелкала, как орешки, и сочинения писала такие, что зачитаешься; до сих пор Лис помнит теорему Виета и в уме может помножить двузначное число на трехзначное. Но, видимо, другой это ум, не тот, который разум; разум о людях рассказывает, о проблемах предупреждает, советы дает, а ум просто подсказывает, как заработать оценки повыше.

Не тому ее учили в школе, Лис это давно поняла. Она не отрицает, что знания, полученные в школе, научили ее думать, анализировать и решать, и все же Шреддер предпочла бы знать не количество аминокислот в организме, а действенный способ заработать немного денег или, например, оказать первую помощь. Квадратный корень из ста не может остановить кровотечение.

Усмехнувшись в очередной раз, Лис стягивает здоровую ногу с пластиковой панели и отстегивает ремень безопасности. Она это делает, когда ворота, безропотно подчиняясь воле владельца, отворяются и запускают хозяина во двор. Раф ловко (но не так ловко, как Лис) паркует «ауди» в гараже. Зацепившись взглядом за «шелби», Лис еще несколько мгновений смотрит на помятые крылья и только потом отворяет дверь. Раф помогает беспомощной девчонке выбраться из салона, и Лис не упускает возможности прижаться грудью к его груди. Она ласково обнимает его за шею, задевая пальцами мягкий капюшон, и заглядывает в глаза, впрочем, тут же переводит взгляд на «шелби» и мгновенно одергивает себя. Ей так неудобно становится, так стыдно, что хочется сквозь землю провалиться. Словно не тачка за ней наблюдает, а сам Тьяго.

Она отстраняется от двадцать второго сама.
А лучше бы от собственного прошлого так ловко и быстро отстранялась.

Поглядев на «шелби» еще немного, Лис поджимает губы и отводит голову в сторону, случайно пересекается взглядом с двадцать вторым, который – она это ясно видит – тоже принимается бороться с собственными демонами. Еврейка не знает, откуда они взялись, но догадывается, что во всем виновата именно она. Впрочем, ничего нового. Чтобы как-то отвлечь испанца, она подается ближе и нерешительно берет его руку в свою, скрещивает пальцы, переплетает их и, закусив нижнюю губу, легко давит вниз. Рафу приходится наклониться и, когда его лицо оказывается на уровне ее лица, Лисса прижимается губами к подбородку. Но делает это она уже не в гараже, а на улице. Там никто не смотрит, никто не наблюдает, никто не осуждает.

Стеклянные двери дружелюбно разъезжаются, пропуская гостей в коридор. Большие белые собаки уже вовсю стучат когтями по доскам паркета в ожидании внимания. Лис усмехается и аккуратно опускается на корточки, с готовностью подставляясь под лапы Рона. Сидеть в таком положении с больной ногой неудобно, и Лис плюхается на задницу, не выпуская щенка из радостных объятий.

Лис честно любит обоих собакенов, но Рон роднее что ли. Сама Шреддер объясняет это тем, что Рон больше похож на Лис, чем Месси. Месси воспитанная, спокойная и прилежная, а Рон такой же бестолковый, беспокойный и сумасшедший, как Лис. Наверное, поэтому Месси предпочитает проводить время в компании Рафа, а Рон ни на шаг не отходит от Шреддер. А чтобы и она от него не отходила, предусмотрительный щенок даже пошел на отчаянный шаг и едва не лишил Лис ноги.

— Мне надо прогуляться с собаками. Останешься тут? Или у себя?

— Понятия не имею, — врет Лис, потому что прекрасно знает, что собирается делать дальше. Она хочет принять долгожданный горячий душ и привести себя в порядок, надеть чистые вещи, а еще выпить пару таблеток от головной боли. Лис не то, что бы совсем плохо себя чувствует, но в виски чьи-то невидимые пальцы старательно вкручивают ржавые саморезы. — Посижу здесь.

Раф уходит, и Лис, проводив его взглядом, уходит в ванную комнату. Скинув  с себя толстовку, Шреддер вдруг вспоминает, что нога перебинтована, и мочить ее нежелательно. Подумав немного, она возвращается на кухню и, перевернув верх дном содержимое почти всех ящиков, находит пищевую пленку. Именно ей оборачивает ногу Лис и уходит обратно в ванную комнату, где принимает неуклюжий душ. Густые длинные волосы она моет излюбленным шампунем двадцать второго, когда вдруг соображает, почему пенится тосол. Дело, блять, в прокладке! Эврика, блять! Ведомая догадкой, Лис даже толком себя в порядок не приводит, только майку да шорты, приготовленные заранее, натягивает. Босиком она ступает в гараж, упирается ладонями в капот и поднимает его. Свободная белая майка мешается; фыркнув, Лис подбирает ее за низы и подворачивает на манер топа, оголяя живот. Задумчиво склонившейся над «шелби», с непросушенными волосами, свисающими длинной черной ширмой, босой и толком неодетой, ее застает Раф. Лис, когда слышит голос со спины, вздрагивает от неожиданности. Она так ушла в себя, что никого и ничего вокруг не замечает.

Только когда Лис видит недовольный взгляд Рафа, то вспоминает о гаражном запрете. Она виновато губы кривит и брови к переносице сдвигает, волосы шерстит, а потом вдруг вспоминает, что стоит перед ним в белой майке. В мокрой белой майке. И нижнего белья на ней нет.

— Признаюсь, виновата, — Лис поднимает руки и делает шаг вперед, потом еще один; это продолжается до тех пор, пока еврейка не останавливается в десятке сантиметров от двадцать второго. А в гараже, межпрочим, холодно, если вы понимаете, о чем речь. Лис заглядывает мужчине в глаза, улыбаясь заманчиво и кротко. — Просто я внезапно поняла, из-за чего тосол пенится, как будто в него моющее средство добавили. Но тебе это, наверное, неинтересно, так что я готова выслушать очередную лекцию о безответственности. Или мы можем пропустить скучные нотации и передвинуться ближе к кровати, — Лис, не сводя с испанца взгляда, подается еще ближе и кладет руки чуть ниже ребер. На смуглой шее блестят редкие капли сточной воды, но и они меркнут по сравнению с ее глазами, в которых горит бесконечное желание.

Оно горит с тех пор, как Лис поцеловала Рафа в хорошенькой новенькой «ауди», разбудив не только его демонов, но и своих. Они уже не спят; терять нечего, если и бросаться в омут, то не меньше, чем с головой. На томительном выдохе Шреддер подается ближе к мужчине, прижимается грудью к его груди, а низом живота к паху, и начинает поцелуй. Настойчивый, требовательный, жадный. Она обвивает руками его торс и скрещивает ладони в замок за сильной спиной, наступает, вынуждая двадцать второго пятиться до тех пор, пока они не переступают порог дома. Стоит им оказаться в коридоре, и Лис уводит руки на широкие мужские плечи и с нажимом стаскивает с них ветровку.  Ненужное сейчас тряпье падает на пол.

Приходится отдалиться всего лишь на мгновение, чтобы перехватить немного кислорода; сделав вдох, Лис вновь прижимается губами к губам и забирается ладонями под футболку. Пальцы изучают кубики пресса, наслаждаясь идеальным спортивным телом. Когда Раф оказывается возле дивана, Лис ловко справляется с застежкой ремня и ныряет одной рукой в мужские джинсы. К огромному удовольствию еврейки, ладонь ее сжимается на уже возбужденном члене; Лис отдаляется, заглядывает мужчине в глаза и гаденько ухмыляется:

— А теперь можно и по кроватям. Ты в свою, а я – в свою.

Она оставляет короткий поцелуй на его губах и подмигивает,  всем своим видом демонстрируя удовлетворение. Теперь будет знать, как Лис без оргазма оставлять.

Отредактировано Lis Shredder (2018-11-08 17:07:46)

+1

17

- Понятия не имею. Посижу здесь. - отвечает на вопрос девчонка, и Раф, коротко кивнув, провожает ее до дивана, на котором и оставляет в компании все еще радостного и тихо поскуливающего от этой самой радости щенка. Месси, которая лишь первые несколько секунд покрутилась у ног, а все оставшееся время держалась в стороне и наблюдала за столпотворением в коридоре, уходит следом за хозяином, размеренно покачивая белым и пушистым хвостом из стороны в сторону.

Раф, оказавшись возле холодильника, открывает дверцу и достает откуда-то из его недр пластиковую бутылку обычной негазированной воды. Вместе с ней он достает яблоко, которым на автомате несколько раз проводит по рукаву, якобы избавляясь от несуществующей грязи, а потом кусает и оставляет зажатым в зубах, пока тянется за продолговатым прозрачным стаканом, наполнив его водой из под крана. На хруст откушенного яблока реагирует Месси. Испанца всегда удивляла любовь этой собаки к разного рода фруктам.

- Что? - поворачивается и опускает взгляд, невнятно спрашивает, пережевав и вопросительно вскинув бровь. Животное, в свою очередь, язык вываливает, уши вострит и голову набок склоняет, глядя на хозяина преданным и максимально обезоруживающим взглядом. - И не смотри на меня так, - Раф выставляет руку, сжимающую яблоко, перед собой, а указательный палец направляет в сторону Месси, которая, в свою очередь, перестает следить за футболистом, вместо этого пристально начав следить за фруктом. Усмехнувшись, Раф уводит руку влево, и собачий взгляд устремляется следом; вправо, и происходит то же самое. - Ой, ладно, - привычно закатив глаза, он все-таки сдается и отдает несчастное надкусанное яблоко питомице, которая проскальзывает передними лапами по паркету вперед, прижимается лохматой грудью к полу, а задние лапы оставляет выпрямленными. Хвост качаться из стороны в сторону начинает еще более активно, когда по кухне разлетается хруст и звучное чавканье. Раф, упершись поясницей в ребро столешницы, скрещивает на груди руки и следующие пару минут наблюдает за довольным животным. Этого времени хватает, чтобы от яблока не осталось даже намека, а по паркетной доске растянулось несколько продолговатых слюнявых следов от языка.

- Вкусно? - Месси, словно понявшая вопрос, гавкает один раз и уходит в сторону входной двери. Испанец же, покачав головой и в который раз закатив глаза, залпом выпивает содержимое оставленного и забытого стакана, убирает его в посудомоечную машину и возвращается в гостиную. Девчонку там, правда, не обнаруживает. Подумав, что доковыляла все-таки до своей комнаты, Раф вытаскивает из ящика две шлейки и подзывает к себе собак.

Прогулка занимает не так много времени, как могло бы показаться на первый взгляд. Обычно животные долго и упорно отказываются возвращаться домой, потому что на собачьей площадке слишком много соблазнов. Огромный дог, с которым Месси резвится и бегает, катается по земле и вызывает у хозяина самые противоречивые чувства, а Рон до которого даже допрыгнуть не в состоянии, сегодня почему-то в поле зрения не появляется, а Раф с облегчение выдыхает, ведь возиться с купанием питомцев не придется. Они, раз уж на то пошло, даже в пределах площадки не появляются, прогулявшись мимо и по дальней тропинке вернувшись к дому.

Там, кстати, испанец никого не обнаруживает, зато в гараже, когда выходит во двор и оглядывается, замечает включенный свет. Стянув с собак шлейки и вернув все на свои законные места, он идет к девчонке, решительно настроившись на серьезный разговор.

Которого, судя по всему, и не получится, потому что картина, которую приходится лицезреть, выбивает из головы все имеющиеся мысли.

- Я, кажется, на испанском языке с тобой разговариваю, а не на санскрите. - Суарес останавливается в дверях и окидывает открывшиеся виды, когда Лис оборачивается, изучающим взглядом. Где-то на периферии сознания проскальзывает вполне справедливая мысль: нравится.

- Признаюсь, виновата, - футболист кивает, подтверждая чужую вину, а между тем взгляда от пронзительных и чертовски глубоких в этом тусклом свете единственной горящей лампы глаз отвести не может. Да и не хочет. Девчонка сокращает расстояние и останавливается совсем близко, кладет руки на бока и замирает, но уже через секунд подается еще ближе, тесно прижимается и возможности что-либо сказать Суаресу не оставляет, потому что приподнимает голову и дотягивается губами до его губ. Этот поцелуй отличается от того, который случился в салоне внедорожника; этот поцелуй практически сразу же становится глубоким и требовательным, правда виной тому отнюдь не девчонка. Суарес перехватывает инициативу сам, оставляя далеко позади взбунтовавшихся и собственноручно выращенных бесов.

Он, пока изучает ладонями уже известное, казалось бы, тело, пока гладит мягкую и еще влажную, холодную из-за вечерней прохлады и мокрой майки кожу, даже не замечает, как оказывается в пределах дома, едва не запнувшись о порог, но вовремя успев его переступить. Его ладони с нажимом очерчивают свод ребер и останавливаются на груди, но практически сразу же уходят вверх и замирают на шее, большими пальцами проскользив по щекам и скулам.

Лис действует весьма решительно в своем желании, вот только оно, как оказалось в итоге, желаний испанца не разделяет, потому что преследует совершенно иные цели, о которых Суарес узнает чуть позже, откровенно удивится, а после не испытает ничего, кроме злости и какой-то до раздражения мерзкой обиды.

Девчонка останавливается и прерывает поцелуй, когда они вместе оказываются возле дивана. Она ловко уворачивается от мужских ладоней, опускает руки на пояс и быстро разбирается с застежкой. Когда ее холодные пальцы касаются возбужденного члена, Суарес хрипло выдыхает и едва ли не рычит. Он собирается свалиться на диван, утянув Лис за собой, но успевает перехватить ее взгляд - и он ему, честно признаться, не очень нравится.

- А теперь можно и по кроватям. Ты в свою, а я - в свою. - она коротко прижимается к его губам и тут же отдаляется, отходит назад. Ей отчего-то весело, - это заметно по взгляду. А вот Суаресу не до веселья, потому что Суарес - раздразненный и возбужденный, но не получивший желаемого, становится злее, чем самые свирепые корридские быки.

- Это че было? - рычит сквозь зубы, исподлобья глядя вслед удаляющейся девчонке. Его никогда так безжалостно не обламывали, потому что львиная доля испанских женщин за подобные моменты, проведенные с Суаресом, готовы отдать чертовски много. Вы даже не представляете, насколько сильно подобные игры ударяют по самолюбию человека, который не привык получать отказы во всем, что касается секса. Да и не только его.

- Издеваешься? - испанец сводит брови к переносице, когда застегивает ширинку и ремень. Лис, кажется, вполне довольна своей маленькой победой, чем еще сильнее злит спесивого испанца. Или обижает, но сути дела это не меняет.

- Весело тебе, я смотрю. Отлично. Веселись дальше. - фыркает и больше на девчонку не смотрит. Отойдя от дивана, Суарес ловко наклоняется и подхватывает оставленную на полу ветровку, быстро возвращает ее на плечи и принимается шарить по карманам в поисках ключей от машины.

На Лис свет клином не сошелся, а для него никогда не было проблемой найти девчонку, с которой можно потрахаться. Для этого даже напрягаться не придется.

+1

18


Радости Лис не ждала в гости, а вот с удовлетворением планировала поздороваться и великодушно пригласить в дом, усадить на самое лучшее кресло в гостиной комнате, ведь месть, как известно, сладка. Но что-то пошло не так, и вместо удовлетворения Лис лицом к лицу встречается с досадой, неприятной горечью оседающей на языке. Ей не нравится реакция Суареса и даже сомнительный вкус мелкой победки не приносит долгожданного облегчения. Лис понимает вдруг, что не рой яму другому – сам в нее попадешь. Она свалилась в пропасть и теперь не знает, как выбраться, но очень хочет это сделать.

Вздохнув, еврейка непроизвольно хмурится и губы поджимает, без былой решимости глядя на двадцать второго исподлобья. Очень хочется во что бы то ни стало отыскать машину времени и перенестись на несколько минут назад, чтобы исправить досадное недоразумение. Но, к несчастью, подобных машин еще не изобрели, и все оплошности приходится разгребать исключительно собственными силами: смекалкой, интуицией и красивыми глазами. Радует, что все эти качества в наличии имеются.

Стоя возле дивана, опираясь на подлокотник правой рукой для удобства, Лис наблюдает за испанцем и усердно думает, как все исправить. Она понимает, что разозлила Рафа, не разозлила даже, а обидела (а это еще хуже), наточенным донельзя серпом проехавшись по самому ценному: по самолюбию. Суарес – известный человек, избалованный и себялюбивый, спесивый и гордый, он привык добиваться желаемого любыми способами. А тут какая-то девчонка, болтающаяся рядом на птичьих правах, вздумала обращаться с ним… на равных. Лис именно так видит собственный поступок и никак иначе; она хотела напомнить мужчине, что это она его выбрала, а не наоборот, что тоже имеет право на некоторые вольности, но Раф все увидел в другом свете, о котором непредусмотрительная Лис даже не подумала. Бестолковая девчонка!

Но вовсе не хотела она его разозлить и уж тем более обидеть.

— Это че было? Издеваешься, да? — рычит Раф, осклабляя зубы. Он раздражен и зол, он вне себя от ярости, и Лис очень хочется провалиться сквозь землю.

— Но ведь это ты… — виновато начинает Лис и мгновенно осекается. Шреддер понимает, что любые оправдания и объяснения сделают только хуже. Это все равно, что упасть за борт и в поиске спасения схватиться за якорь. — Ладно. Ладно, Раф, прости, — она решается податься к мужчине ближе и, когда он принимается натягивать на раздраженные плечи ветровку, всячески мешается под руками. В результате Лис перехватывает его запястья и уводит вниз, обездвиживая, обесточивая. Она прекрасно понимает, что с минуты на минуту двадцать второй может вспылить и вырваться, поэтому сжимает пальцы на его запястьях крепче и заглядывает в глаза ласково и заискивающе. Видела она, как он залипает в такие моменты, поэтому пользуется слабостью без зазрения совести. — Че ты злишься на человека, которого несколько часов назад напичкали таблетками, как Хью Хефнера виагрой? — Лис, подумав немного, отпускает его запястья, но только для того, чтобы ладонями подняться по напряженным предплечьям к плечам и каким-то совсем привычным движением стянуть проклятую ветровку. Без прежней страсти, но как-то по-домашнему, словно раздевает она не любовника, а старого друга, брата или даже мужа.

— Не уходи, — просит Лис, почти взмаливается, на свой страх и риск подаваясь ближе и прижимаясь лбом к напряженной мужской груди. Она понимает, что Раф может ее оттолкнуть, мало того, он имеет на это полное право, и все же идет ва-банк. Кто не рискует, тот не пьет шампанского.

Лис догадывается, куда пойдет Раф, если она его отпустит. Точнее, зачем. Ей совсем не хочется, чтобы двадцать второй ошивался в компании других женщин. Лис ревнует и даже не отрицает ревности, она смирилась с этой дурацкой влюбленностью, щемящей в груди.

Набравшись смелости, Лис отстраняется, медленно поднимает голову и смотрит мужчине в глаза снизу вверх. Ее руки, скрещенные за его спиной, теперь осторожно гладят позвоночник. Забыв о больной ноге, Лис поднимается на носочки, но тут же срывается на болезненное шипение и наклоняет голову в поиске источника боли. Чертова нога! Как всегда не вовремя. Мягкие душистые волосы на ее макушке ласково гладят его подбородок.

— Я щас приду. Встретимся на диване через две минуты, — Лис поднимает голову, перехватывает взгляд и кротко улыбается. Она мягко касается пальцами серебряной цепочки на его шее и тянет на себя, вынуждая двадцать второго наклониться. Когда он это делает, Лисса прижимается губами к его губам, а потом к щеке.

Отдаляется она неохотно и, преследуемая Роном, ступает на кухню. Со стороны гостиной комнаты доносятся голоса, и Лис с долгожданным удовлетворением понимает, что Суарес включил телевизор и никуда не пойдет, он проведет остаток вечера с ней. Пожав плечами, за которыми, кажется, выросли крылья, Лис принимается возиться с попкорном, привычно гремя ящиками и посудой.  Через несколько мгновений все это переезжает на журнальный столик перед телевизором. Лис приходится подвинуть ноги, которые Суарес вытянул и с нескрываемым наслаждением распластал по всей поверхности стола.

— На вот еще, — она протягивает ему две таблетки и стакан с водой, — не смотри на меня так, это не яд. Хотела бы тебя отравить, подсыпала бы цианид в пиццу с ананасами, они мне никогда не нравились. Это твои таблетки. Ты не пил сегодня.

Лис давно заметила, что Суарес сидит на каких-то таблетках. Ведомая праздным любопытством, она загуглила название пилюль и обнаружила, что это обычный кальций вкупе с другими витаминами. Наверное, он их пьет для того, чтобы не сломаться на футбольном поле. Пьет плохо, потому что с тех пор, как Лис сунула любопытный свой нос в аптечку, а это случилось четыре дня назад, количество таблеток не изменилось.

Проследив за тем, чтобы Суарес не схитрил, Лис хмыкает и забирает его стакан, уносит обратно в кухню и кладет в посудомоечную машину. К дивану она возвращается с апельсиновым соком для него и с холодным темным пивом для себя. Все имущество переезжает на столик, а Лис – на диван. Она садится рядом с испанцем, обнимает его за торс и утыкается носом в шею, наслаждаясь ароматом туалетной воды. Как-то даже не верится, что сейчас он принадлежит только ей.

— Зачем ты опять включил ужасы, — ворчит Лис куда-то в шею. На экран она по очевидным причинам не смотрит. — Нет уж, сегодня я больнаянесчастная, так то мы смотрим «Дневник Бриджит Джонс», — за словом дело не встает, и Лис с нескрываемым удовольствием, с каким-то садистским наслаждением, включает излюбленный фильм и внимания не обращает на искривившееся лицо испанца. — Мы все четыре дня будем его смотреть, если ты не пустишь меня в гараж. Или не придумаешь занятие лучше.

Отредактировано Lis Shredder (2018-11-09 14:15:30)

+1

19

Суарес раздражается, злится и обижается на действия девчонки. Обида эта ядовитыми змеями скользит по венам вместе с кровью, извиваясь и концентрируясь где-то в груди, обжигая - и от этого Суарес раздражается и злится еще больше. Он не привык к такому отношению. Он не привык к насмешкам и издевательствам сейчас, потому что добра этого хватало в детстве, когда избыточный вес давал сверстникам лишний повод над мальчишкой подшутить. Суарес достиг небывалых высот, стал богатым и знаменитым, желанным для многих девушек не только Испании, но и мира, а всяческие воспоминания о не самых приятных моментах жизни искоренил на корню. Он никогда не довольствовался вседозволенностью, но привык быть в центре внимания, привык купаться во всеобщей любви и наслаждаться радостными выкриками фанатов; он привык к автографам и просьбам сфотографироваться, привык к тому, что зачастую спокойно по мадридским улицам пройти не удается, ведь по пятам следуют вездесущие папарацци, а за ближайшим поворотом обязательно находится горстка болельщиков, которая окружит и попросит внимания; он привык получать желаемое не только в повседневной жизни, но и во всем, что касается ее более интимной стороны.

Девчонки, когда находятся рядом с футболистом, всегда пытаются всяческие ему угодить, с готовностью соглашаются на многие вещи, самостоятельно, пусть и не всегда умело, делают такое, о чем он даже не думал просить. Все это для того, чтобы Суарес остался доволен и, возможно, в дальнейшем перезвонил, пригласил к себе, или приехал сам для того, чтобы повторить вновь. Большинство девушек - он так не думает, потому что знает прекрасно - наивно верят в пресловутое "я сделаю все в лучшем виде, испанец останется в восторге, и все у нас будет замечательно", но на деле получается лишь среднестатистический секс и молчаливый уход Суареса, который даже не врет о том, что перезвонит.

Наверное, всему виной отсутствие опыта в продолжительных отношениях. Футболист уже довольно давно ни с кем дольше нескольких дней не встречался, потому разучился думать о ком-то помимо самого себя. Друзья и родственники не в счет, потому что речь идет именно об отношениях между мужчиной и женщиной. Суарес привык концентрироваться на собственных ощущениях и эмоциях, но совсем не привык думать о том, кто находится рядом.

И о том, что во время секса удовольствие должно быть обоюдным, Суарес не привык думать тоже, потому что девушки, с которыми он до этого спал, ничего не просили. Им достаточно было и самого факта, что рядом не кто бы то ни было, а игрок самого знаменитого и титулованного испанского клуба. Быть может, ему не раз довелось бы столкнуться с претензиями в свой адрес, мол, единоличник, о чужом удовольствии совсем не думаешь, если бы секс со случайной девчонкой не был занятием единоразовым и повторений не приемлющим.

Не исключено, что столь сильная и хорошо ощутимая злость до зубного скрежета тревожит Суареса потому, что подобное издевательство позволила себе именно Лис - девчонка, которую он приютил, у которой ничего сверхъестественного взамен не потребовал, и которой совершенно спокойно - непривычно спокойно даже - разрешил беспрепятственно находиться рядом. Единственным человеком женского пола, с которым испанец мог проводить тихие вечера за просмотром какого-нибудь фильма, поедая попкорн и запивая его каким-нибудь соком, была лишь сестра. А потом вдруг появилась Лис, с которой Суарес периодически делал то же самое. Это важно и стоит должного не только внимания, но и понимания. Он мог бы воспротивиться, но делать ничего подобного не стал, а ответом получил то, из-за чего сейчас нервно шарит по карманам в поисках ключей.

- Ладно. Ладно, Раф, прости, - говорит девчонка, но получает лишь шумный выдох. Она смело подходит ближе, перехватив не только мужское запястье, но и сердитый взгляд. Ее собственный взгляд и эти большие жалобные глаза в свете потолочных ламп в который раз оказываются глубже, чем можно было бы представить. Рафаэль замирает на несколько секунд, смотрит пристально и губы поджимает, когда Лис оказывается еще ближе, действуя аккуратно и мягко, словно боясь разозлить еще больше. Умный ход. Умный и, как оказалось, весьма действенный. Испанца удивляет то, с какими решимостью и бесстрашием она останавливает раздраженного человека, преграждая путь и не позволяя уйти. Ее уверенность удачно переплетается с кротостью, и негативные эмоции Рафаэля постепенно сходят на нет.

Удивительно.

Сколько еще сюрпризов таится в этой несносной девчонке?

- Не уходи, - негромкие слова, словно ведро холодной воды, заливают разбушевавшийся где-то в районе солнечного сплетения огонь. Испанец все еще молчит, ничего не отвечает, но весьма красноречиво вздыхает и голову опускает, коснувшись подбородком ее макушки. Его руки так и остаются в карманах, в то время как руки Лис уходят куда-то за мужскую спину и там скрещиваются.

Они так и стоят несколько следующих секунд, прежде чем девчонка нарушает воцарившуюся тишину:

- Я щас приду. Встретимся на диване через две минуты, - Раф провожает ее взглядом и, взяв ветровку, уходит к дивану, на который валится, откинув в сторону ненужное сейчас тряпье. Закинув ноги на стол, он дотягивается до пульта и включает плазму, на автомате нажав пару привычных цифр, которые меняют новости на какой-то старенький фильм ужасов.

- На вот еще, - девчонка останавливается рядом и протягивает руки в сторону испанца. В одной стакан воды, в другой - таблетки.

- Че это? - голос хрипит из-за долгого молчания, потому приходится утробно прорычать для того, чтобы прочистить горло. Раф вопросительно вскидывает брови и смотрит на Лис снизу вверх.

- Не смотри на меня так, это не яд. Хотела бы тебя отравить, подсыпала бы цианид в пиццу с ананасами, они мне никогда не нравились. Это твои таблетки. Ты не пил сегодня.

Он снова забыл про многострадальные пилюли, выписанные ему для поддержания ног в необходимом для спокойных тренировок и игр тонусе. Помедлив еще немного, Раф все-таки закидывает их в рот, залпом выпивает содержимое стакана и возвращает все Лис, коротко кивнув в знак благодарности. Это, если честно, приятно. И немного удивительно, что она проявила заботу, хотя испанец о необходимости пить таблетки никогда ей не рассказывал.

Позже, минут через семь, девчонка оказывается рядом, ластится и прижимается, обнимает и утыкается носом в шею, а потом в привычной для себя манере начинает возмущаться, потому что на экране плазмы разворачивается довольно неприятная картина.

- Мы все четыре дня будем его смотреть, если ты не пустишь меня в гараж. Или не придумаешь занятие лучше. - заявляет Лис, в то время как Рафаэль морщится и хмурится, несколько секунд смотрит на экран, а затем голову назад откидывает, упирается затылком в спинку дивана и прикрывает глаза.

- Я тебе уже сказал, что о гараже ближайшие три дня можешь не вспоминать. - он не смотрит на девчонку и головы не поворачивает, а говорит медленно и вкрадчиво, будто бы силясь донести до нее собственные слова. - Я повешу на него кодовый замок, если увижу тебя там еще раз. - на выдохе выпрямившись, Рафаэль цепляется взглядом за происходящее на экране и следующие две минуты молча смотрит. Знаете, а фильм, кажется, не такой уж и плохой, но признаваться в этом упрямый испанец вряд ли станет. - В качестве альтернативы могу купить тебе лего, чтобы было чем руки, - взгляд уходит вниз и проскальзывает по девичьей ладони, которая покоится на его животе, поглаживая пресс через ткань футболки. - занять. И голову.

Суарес какое-то время молчит, все так же глядя фильм.

- Завтра на перевязку съездим, - он все-таки поворачивает голову, едва коснувшись носом ее волос. Они пахнут его шампунем. Нравится. - и если Гонзалез даст добро, то возьму тебя с собой. Надо будет Рона к ветеринару свозить, и в торговый центр заехать. - взгляд встречается с чужим взглядом, когда Лис отрывает голову от его груди и поворачивается, смотрит своими невыносимо темными глазами, заставляя в очередной раз зависнуть.

- Если только вести себя хорошо будешь. - взмахнув головой и отогнав от себя наваждение, появляющееся последнее время слишком уж часто, Рафаэль отворачивается к экрану снова, но руку закидывает на девичью шею и обнимает, крепче прижав к себе. Пальцы он запускает в еще влажные волосы, перебирая их и поглаживая.

- Почему тебя выгнали из дома? - вдруг спрашивает, вспомнив разговор Лис с Диего.

+2

20


— В качестве альтернативы могу купить тебе лего, чтобы было чем руки занять. И голову.

— Моим рукам и голове можно найти более интересное применение, — невозмутимо парирует Лис, виском прижимаясь к сильной мужской груди теснее. Ладонь, что полюбовно гладит расслабленный живот, так же невозмутимо уходит ниже и легко сжимается на члене не для того, чтобы возбудить, а для того, чтобы объяснить сказанное наглядно. Раф взбрыкивает, и Лис, словно нашкодивший котенок, быстро возвращается в исходное положение. Она делает вид, что не при делах; моя хата с краю – ничего не знаю.

Отстраняться от двадцать второго она не спешит: Лис весьма комфортно себя чувствует, сидя рядом с испанцем, почти лежа на нем. Ей нравится аромат мужской туалетной воды, который с каждым мгновением въедается в ее кожу сильнее; нравится размеренное сердцебиение, стучащее в ее барабанных перепонках; нравится, в конце концов, он, сидящий рядом спокойно и безмятежно.

А еще он смотрит «Дневник Бриджит Джонс», и это Лис нравится еще сильнее.

Оставив на шее испанца короткий поцелуй, Шреддер все же весьма неохотно отдаляется и подается ближе к столу, обхватывает жадными ладонями большой таз с соленым попкорном и возвращается на место. Приходится по-хозяйски подмять под себя испанца, чтобы устроиться на нем как можно удобнее. В результате Раф кладет ноги на журнальный столик, а Лис мостит голову на его коленях, используя их вместо подушки. Она уже знает, чем закончится вечер, и с нетерпением этого ждет.

Двадцать второй делится планами на завтра; Лисса слушает, но не вслушивается, ибо увлечена тщательным пережевыванием попкорна. И все же слова «Рон» и «ветеринар», которые Раф употребляет в одном предложении, заставляют напрячься; Лис моментально прекращает  жевать и поворачивает голову, смотрит на двадцать второго снизу вверх вопросительно и тревожно.

— А че с ним? — перебивает она испанца на полуслове. — Он ведь не заболел?

Лис любит всех животных от мала до велика. Однажды, будучи страшно голодной, она отдала единственный кусок пиццы, которым ее угостил случайный прохожий, бездомной собаке. Никакой благодарности Шреддер не получила, но совесть ее была чиста. Лис, когда ничем не может помочь бездомной зверюшке, потом заживо себя жрет и даже спать не может. А ведь это незнакомые ей звери! А здесь свои, любимые и ненаглядные, такие родные уже, что даже не верится. Лис привязалась к большим белым самоедом и, если что-то случится с одним из них, долго не сможет себе простить.

Суарес ее успокаивает, говорит, что обычная проверка и несколько стандартных уколов; Шреддер понимающе кивает и отворачивается, гладит большой экран плазмы взглядом. Его пальцы путаются в ее мягких длинных волосах, гладят и шерстят, иногда оттягивают, и Лиссе кажется, что сейчас она просто заурчит, как сытая кошка, от удовольствия. Хочется, чтобы это никогда не прекращалось.

— Почему тебя выгнали из дома? — заинтересованно спрашивает Раф, и Лис снова напрягается. Она и не думала, что двадцать второй слушал ее разглагольствования там, в небольшом уютном ресторанчике. Лис не пугает этот вопрос, но настораживает: еврейка не боится собственного прошлого, но справедливо беспокоится о том, что оно может встревожить или даже напугать избалованного красивой жизнью  испанца. А она, межпрочим, немало сил приложила, чтобы его приручить. 

Скривив губы, Лис отставляет таз с попкорном, которым никак не хотела делиться с испанцем все это время, на столик и поднимается, садится рядом. Она смотрит на него несколько мгновений, а потом подается ближе и вновь кладет голову на грудь. Лис, если честно, не хочет видеть его реакцию на биографию, переполненную семейными скандалами, интригами, расследованиями.

— Меня не совсем выгнали, — сразу оговаривается она, не желая врать мужчине. — Я сама сбежала из дома. Но мать не оставила мне выбора, — негромко рассказывает Лис, понимая, что это уточнение вызовет еще больше вопросов. — Там какая-то мутная история на самом деле. Я сама не понимаю, чего мать взъелась на меня, но в двенадцать она вдруг отправила меня в пансионат, где я проучилась два года. Потом умер отец, а его я любила, и у нее совсем снесло крышу. Стала огрызаться на меня, кидаться, как голодная собака на мясо, отчитывать за любую оплошность. Однажды она поколотила меня за то, что я съела последний йогурт из холодильника. Потом я сбежала из дома, знаешь, в профилактических целях. Мне казалось, что она одумается, но ничего подобного не случилось: когда я вернулась, то застала ее в компании подруг. Они играли в покер и пили мартини. Уже потом я догнала, что мать даже не заметила моего побега. Когда я сказала ей, что меня два дня не было, она отвесила мне пощечину. Это стало последней каплей; я собрала вещи, прихватила пару тысяч евро и сбежала. Правда, на этот раз она быстрее обнаружила мою пропажу – или пропажу денег – и заявила на меня в полицию. Деньги пришлось потратить на поддельные документы. Я свалила из Валенсии, каталась по Испании, а потом осталась в Барселоне. Там еще одна мутная история. Ее я не  буду сейчас рассказывать, — сразу предупреждает Лис, потершись, как кошка, щекой о его грудь.

— У меня есть предположение, почему мать так возненавидела меня. У меня ведь есть три младших брата, и все они светловолосые и голубоглазые, как родители. А я… ну ты видишь, что до блондинки мне, как пешком до Китая. Но отец меня любил, сильно любил, даже пони мне подарил, поэтому мать и не решалась ничего предпринимать. А как только его не стало, ее прорвало, как засорившуюся трубу. И по уши в дерьме оказалась я, — вздыхает Лис.

— Ты только не жалей меня. После таких историй жалость сама собой включается, я знаю, но ты постарайся этого не делать. Меня вполне устраивает моя жизнь. К тому же, если бы не мое сумасшедшее прошлое, я бы не оказалась здесь и сейчас. С тобой, — Лис медленно поднимает голову и перехватывает его взгляд, залипает на этих невыносимых глазах, блестящих в свете серебристых потолочных ламп. Хочется взять и взять, но Лис стоически держит себя в руках, правда не знает, зачем.

Отредактировано Lis Shredder (2018-11-10 18:37:39)

+2


Вы здесь » SACRAMENTO » Реальное время » Белые ходят первыми.