"... ты говоришь, что я много курю. Говоришь не с упреком, скорее, с сожалением, а мои пальцы скользят по заваленной окурками до краев пепельнице..." читать дальше
внешностивакансиихочу к вамfaqправилакого спросить?вктелеграмбаннеры
RPG TOP
25°C
Jack
[telegram: cavalcanti_sun]
Aaron
[лс]
Lola
[icq: 399-264-515]
Oliver
[telegram: katrinelist]
Mary
[лс]
Kenny
[skype: eddy_man_utd]
Justin
[icq: 628-966-730]
Kai
[telegram: silt_strider]
Francine
[telegram: ms_frannie]
Una
[telegram: dashuuna]
Вверх

SACRAMENTO

Информация о пользователе

Привет, Гость! Войдите или зарегистрируйтесь.


Вы здесь » SACRAMENTO » Реальная жизнь » Маятник


Маятник

Сообщений 1 страница 7 из 7

1

ГОСПИТАЛЬ СВ. ПАТРИКА | 7 МАЯ

Jane & James
https://i.imgur.com/jxbczkf.png

a gentleman always returns to his queen
previously: saw something

Отредактировано James Richter (2019-01-13 21:00:24)

+3

2

Джейн злилась. Нет, не просто злилась, а была в возмущении и бешенстве. Как, ну как возможно было так соблазниться близостью, чтобы сейчас пожинать горькие плоды? Поддаться этому невозможному желанию, отдать всю себя тому, кто посмел так поступить? Ведь почти бежала на работу, чтобы вместе с несносным пациентом порадоваться самому факту выписки – Джеймс, наверняка, будет счастлив узнать, что его выпускают, наконец, из больничного заточения. Снова очаровательное платье и туфли, чтобы порадовать себя, да и чего скрывать – его тоже – симпатичным внешним видом, без всех этих дурацких халатов, и тут…
Сразу было понятно, что утренний вызов к главному врачу ничем хорошим не закончится, так попросту не бывает. Джейн вошла в кабинет с широкой улыбкой на губах, а ушла мрачная, словно на плечи ей взвалили непосильную ношу. «Как он посмел?!» - единственная мысль, что занимала её сейчас. Сорок три года, взрослая женщина и успешный врач, а отчитали так, словно ей ещё и пяти не исполнилось. Со многим из сказанного, правда, она была согласна – не справиться с пациентом, это как-то совсем по-детски, действительно. Обидные, хлёсткие слова разъярённого человека успешно достигали своей цели в сердце смятённой женщины. Повела себя как девчонка, рискуя карьерой, уважением, всем, крадучись пробиралась ночью в палату, совершенно наплевав на здравый смысл; радовалась, как девчонка, каждому прикосновению, словно в первый раз; влюбилась, как девчонка, совершенно не оглядываясь назад. Если подумать – девчонка и есть, несмотря на возраст, и именно это сейчас злило её больше всего. Остро заточенный карандаш полетел в стену напротив стола, а Джейн едва удержалась от того, чтобы свалить на пол аккуратную стопку историй болезни, которые требовали заполнения с выходных. Да уж, выходные удались на славу. Даже не верилось, что ещё день назад, уплетая невероятно вкусный торт и запивая его вином, подставив оголённые ноги весеннему солнцу, она с восторгом рассказывала Джорджии о том, как словно открыла для себя жизнь заново, воспарила над обыденностью, так безоглядно влюбившись, и радовалась же этому! Стыдно было даже самой себе признаваться в том, что поведение её едва ли можно считать присущим взрослой серьёзной женщине. За то и поплатилась.
Весна оказалась совершенно удивительной на события и, как назло – самой яркой. Джейн вдруг, едва ли не впервые за последние годы почувствовала себя счастливой и – нужной, пусть ненадолго, пусть только в постели – но оно действительно того стоило. До того она долгое время жила лишь в своём собственном мире, не отвлекаясь ни на что, кроме операций, историй болезни и ночных дежурств. Столь привычный ритм жизни уже не напрягал, внося размеренность и уверенность, главные, пожалуй, составляющие жизни. А потом появился он, самый несносный пациент в её практике, разрушая этот комфортный мир, которой она выстроила вокруг себя. Годы до сих пор не меняли ничего в её существовании, вспомнился лишь подарок матери на прошлый новый год да её пожелания – обрести, наконец, своё собственное счастье. Теперь же Джейн очень хотелось позвонить ей и спросить, как быть в ситуации, когда в очередной раз это счастье теряешь? Нет, она вовсе не была неуверенной в себе, неспособной и шагу сделать без родителей, хоть и жила вместе с ними в большом доме в Дублине некоторое время назад. С ними ей повезло. Ни от кого из друзей она не получала столь мудрых и ценных советов, как от тех, кто всю жизнь поддерживал любое её начинание. Хочешь уехать из дома в другую страну одна? Пожалуйста. Выйти замуж, не устраивая большого праздника? Без проблем. Вернуться домой после развода? «Будем тебя ждать, когда ты прилетаешь?». Эти двое, даже независимо от того, что были Джейн родными людьми, производили нереальное, совершенно неизгладимое впечатление, и мудрость в их отношениях стояла едва ли не во главе угла. Ей всегда хотелось равняться на них, но до сих пор никак не получалось. И вот – снова.
Очередной вздох в пустоту кабинета. Ей хотелось просто отгородиться от сегодняшнего дня, опустить голову на руки, лежащие на столе, уснуть и проснуться в сегодняшнем же дне, но без всего этого недоразумения. Забыть пустую палату с аккуратно застеленной кроватью, забыть недоумение на лице сестры, которая терпеливо пыталась объяснить Джейн, что пациент выписался, «с Вашего же разрешения», которое она ничерта не давала, забыть всё, что помнили стены этой палаты, забыть глупую надежду, маленькой птичкой бившуюся там, где обычно было сердце, забыть…его. Так будет лучше, особенно если убедить себя в этом, правда же? За окном светило солнце, и его лучи, прорываясь сквозь достаточно грязное окно, лениво ползли по стене и полу, и Джейн хотелось просто наблюдать за ними, до тех пор, пока они не исчезнут, впуская в кабинет сумерки. Бывало и обиднее, бывало и больнее, но злость на саму себя попросту не знала границ. Спросить кого угодно из знакомых – тут же расскажут, что доктору Кеннеди нет равных в непростых ситуациях, она способна собраться в любой момент и сохранять ясность мыслей до последнего. Забавно. Интересно, что сказали бы все эти люди со столь высоким мнением о ней, если бы увидели её сейчас, сломленную, не способную собраться, совершенно потерянную. Для полноты картины не хватало ещё разреветься, но она была не настолько жалостлива, особенно по отношению к себе самой.
«Чёрт с ним!», - подумала она, - «нужно лишь вдохнуть, выдохнуть – и вернуться к жизни», и это было истинной правдой. Не впервой находить в себе из ниоткуда силы, чтобы начинать заново, вновь и вновь. Правда, количество этих «вновь и вновь» несколько пугало, но в итоге – одним больше или одним меньше, уже не столь важно. Закрыть глаза, откинуть голову на спинку кресла, глубоко вдохнуть, выдохнуть, взять в руки ручку, из стопки – верхнюю карту, и приступить к основной работе. Только так можно оставить позади всё: собственную глупость, возмущение главного врача, сочувственные взгляды коллег – давненько никто не помнил, чтобы тот так кричал, грядущее вязкое одиночество; спрятать подальше уже было снова расправившее крылья желание любить, жалость к себе, необходимость в ком-то. Джейн решила: завтра утром позвонит матери, просто чтобы услышать её голос, просто чтобы в очередной раз признаться, что она не создана для любых отношений, просто чтобы в очередной раз услышать, что она ошибается и просто пока не встретила своего человека… Едва ли взрослые женщины в сорок с лишним лет рассуждают подобным образом, но только матери она могла признаться что устала от всего происходящего, что ей как воздух необходимо быть нужной кому-то, и чтобы этот кто-то тоже был ей нужен… «Хватит!» Нужно всего лишь вывести первые пару строчек – поразительно, но почерк Джейн никак не списывался в общепринятые рамки касательно врачей. Аккуратный, красивый, рука сама выводила нужные буквы словно по привычке.
Стук в дверь отвлёк её от столь медитативного занятия. А потому как дверь была непрозрачной, до её открытия оставалось лишь гадать, кто же решился нарушить её вынужденное уединение. Желание не отзываться, сделать вид, что её нет тут вовсе, моментально пересилило всякий здравый смысл, и Джейн попросту вернулась к заполнению карт, продолжив с того места, на котором остановилась. И могла бы заполнять их долго, если бы дверь бесцеремонно не открылась.

+2

3

Джеймс торопился. Настолько, что позволил себе запоздало проскочить на рыжий сигнал светофора – на красный, когда задние колёса поравнялись с чертой выезда на перекрёсток – и ожидаемо получил рассерженный двойной сигнал клаксоном в тыл. Быть может, еще и пару недвусмысленных жестов, кои он, безусловно, уже не мог видеть. Скосив глаза с пустой дороги на часы, Рихтер закусил щеку с внутренней стороны, чтобы снова не выругаться – время сегодня было неумолимо и ставило палки в колёса, если не брёвна.
Понедельник выбился из планов, которые он сформировал накануне выходных после своего самовольного ухода из больницы. В конце прошлой недели Джеймс стал чувствовать себя значительно лучше, если не считать иногда глухие отзвуки в мышцах, мог свободно передвигаться – и обе ночи, когда он позволил себе выйти далеко за рамки стандартных отношений между врачом и пациентом, а палата засвидетельствовала их совместное наслаждение и впитала стоны, были тому подтверждением. Если бы он нуждался в продолжении лечения, вряд ли был бы способен на все эти ночные подвиги. Рихтер в принципе давно считал, что поправился, и если свои первые дни, когда каждое движение вызывало дикую, сравнимую только с выжиганием кожи боль, он еще как-то мог списать на относительную недееспособность, то последнюю неделю – совсем нет. Прострелянная рука не вызывала никаких дискомфортных ощущений, кроме внезапных приступов онемения, а однажды надорванный под ребром шов хорошо затянулся, практически не беспокоила боль в поясничном отделе. Вероятно, сказался и эффект тренировок, которыми Джеймс приучивал организм к старому режиму и упражнял мышцы, заставляя себя работать на износ. Нет лучшей закалки, чем сунуть распаленный метал в ледяную воду – человек со своим телом должен быть таким же хладнокровным кузнецом, который бесчувственно будет испытывать его и перековывать, заставлять работать на себя. Боль стала ощущаться привычной, оттого и забывающейся, руки и ноги наполнялись силой. Если бы не Джейн, он бы сбежал еще недели две назад, демонстрируя своё отношение к госпиталю. Когда стало понятно, что выходные пройдут без возможности переговорить с ней, он решил, что чересчур залежался, и без каких-либо санкций устроил себе выписку. Собрал несчастные пожитки, заказал заранее такси и ретировался, по счастью не встретив медсестёр – в выходные бдительность дежурных значительно спадала и можно было беспрепятственно устроить марафон в коридоре. Объясняться пришлось у стойки регистрации миловидной молоденькой девушке, которая обратила внимание на его выбивающийся из общего фона внешний вид, но едва ли знала о том, что происходило в стационаре эти две недели. Как и едва ли проработала здесь больше пары дней, чтобы насторожиться и попробовать дозвониться врачу на личный телефон, а не тот, что разрывался в пустом кабинете. Бесстыдно пользуясь её незнанием и наивным добродушием, Джеймс солгал, что был отпущен под роспись доктора Кеннеди еще в пятницу вечером и что в стационаре имеются все необходимые бумаги. Отдав последние почести бюрократии и оставив незамысловатую закорючку на еще одном бланке, Рихтер покинул госпиталь.
Остаток субботы он занял тем, что забрал домой собаку с передержки и перечитал всю рабочую почту с поступившими отчётами о деле возле здания суда и расследовании, которое в его отсутствие зашло в глухой тупик. В воскресенье пришлось ехать в участок, чтобы пересмотреть новые улики, а после его развернули домой – чтоб не появлялся до тех пор, пока не принесет результаты медкомиссии, а заодно не разберется с мистером Эймсом, который и отправил его на больничную койку. Первое было привычным, но настораживало, а второе откровенно достало. Утром в понедельник Джеймс планировал явиться в госпиталь, уже в качестве окрепшего и вставшего на ноги человека, встретить Джейн и пригласить её продолжить общение за пределами затхлых стен, а вместо этого он потратил первую половину дня на дело Эймса, встретившись с малоприятными коллегами из ОВР и юристом. Вырваться удалось к ланчу, и он поспешил в цветочный магазин, где потерял еще с получаса, дожидаясь, когда с перерыва вернется продавщица. Купленный в спешке букет душистых красных роз, шипящий на каждую неровность дороги упаковкой, покоился на заднем сидении автомобиля. И если бы не пробка в центре города, Джеймс давно бы вручил его по назначению, а не вот только въезжал на парковку.
Унылое здание госпиталя, раскинувшееся вдоль парковой аллеи, нисколько не изменилось за выходные и вызывало по-прежнему спектр не самых приятных эмоций. Дискомфорт, чувство отторжения и неохоты. Блеклые и смазанные картинки перед глазами: не ощущая собственного тела и дыхания, он пялится в потолок в машине скорой помощи и слышит чьи-то отдаленные голоса. Хлоп – его толкают на тележке в тоннеле, бьющем по глазам своей белизной, слева и справа топчутся чужие ноги, от света ему хочется задохнуться. Хлоп – и он уже проспыается в палате, с отчаянно сведенными челюстями чувствуя беспомощность каждой клеткой своего тела. А потом... Потом картинки меняются: первое знакомство с Джейн, их нескромные военные действия в условиях стационара, а после и пакт о перемирии, который вылился в спонтанный секс и нарушение кучи правил. Безумство. Но не то, которое требует раскаяния.
Джеймс вздохнул и выключил двигатель. Если бы не человек, ради которого он приехал, он предпочел бы никогда сюда не возвращаться. Он страшился больниц, как зверь боится огня, и ненавидел их, скалился и щерился. Приехать сюда значило в том числе перешагнуть через себя. В глазах многих современных женщин мужчина совершает подвиг, когда делает что-то, противное собственной натуре; Джеймс нёс на алтарь пожертвований собственный страх. Напоследок взглянув в зеркало заднего вида и пригладив непослушные волосы, которые всё равно торчали вихрами, он взял букет и выбрался из салона. Навстречу собственным фобиям. И, быть может, обиженной женщине. Об этом он уже запоздало подумал в лифте, когда расправлял короткую упаковку букета – не приняла ли Джейн его жест за банальный побег? За то, что он попросту ею воспользовался ради достижения цели? Или перепихнулся, будучи кобелём, не имеющими альтернативы? Он понимал, что несмотря на то, что между ними было, на скреплявшие их чувства взаимной симпатии, один из этих грубых вопросов мог возникнуть у нее в голове и навести на ложные выводы. Однако легче от этого знания не становилось. За свой опыт он успел задеть неосторожным опозданием и исчезновением не одну женщину, и хотя считал себя сведущим в том, что касалось представительниц пола прекрасного, по-прежнему не понимал, в каком направлении работает женска фантазия, что они столь филигранно и неверно истолковывают любые неприемлимые для них поступки. Одна из оскорбленных бывших в отместку за двухнедельное молчание едва не отблагодарила его горячим свинцом, и Джеймс смел надеяться, что Джейн не держит при себе пистолета. Он не был уверен, что переживет еще одну встречу с женщиной, которая держит его на мушке.
Знакомый коридор он преодолел довольно быстро и без особого энтузиазма, морщаясь от спиртовых запахов. Чем ближе Джеймс подступал к нужной двери, тем стремительнее утекала уверенность и тем волнительнее становилось от ощущения, что предстоит объясняться. Еще и в джинсах и простой серой рубашке, без лишнего изыска, которым он хотел компенсировать её возможную злость на самовольность. Утро, которое повернулось к нему сегодня задницей и не задалось, вынудило одеваться наспех, а теперь давило подсознательной мыслью: напортачил. И чтобы не напортачить ещё больше, придётся постараться, подобрать правильные слова, а язык окостенел и в голове мутно, прямо как под анестезией. Если бы не вся эта возня со стрельбой, он бы просто удивил её на лестнице, но когда полицейский в своей жизни не опаздывал на самые важные встречи?
Стук в дверь. И как эхо из прошлого – молчание, которое он уже здесь слышал, пока топтался у порога. Тогда Джейн спала за столом, уронив голову на руки, хрупкая и невероятно уязвимая, лишенная своего образа строгого доктора. Тогда он проявил немного настырности – и повторил её сейчас, но уже с совершенно иными намерениями. Повернув ручку, Джеймс толкнул дверь и оставил позади всякую неуверенность; если его захотят обглодать до косточек, по своей воле он в тарелку не полезет.
Джейн не спала. Погруженная в работу, она сидела за столом в молчании и шуршала медицинскими картами. Халат, наброшенный на плечи, подрагивал на каждое движение плечом, как занавеска, а ручка в пальцах ходила так яростно, будто она пыталась выцарапать бумагу. Рихтер почувствовал опасность с самой черты порога, но не позволил тревоге расползтись дальше. Сначала – повести себя естественно. Подойти к ней уверенно, а не как побитый пёс, поджавший хвост. Джеймс шагнул.
- Джейн, - окликнул её, чтобы обратить на себя внимание. Судя по остервенению, с которым она выводила буквы, гостей ей видеть не хотелось, но знакомый хриплый голос мог вынудить поднять глаза. Или хотя бы запнуться на очередной непонятной медицинской закорючке. – Привет, - теперь инициировать разговор. Он подошел вплотную к столу и ненавязчиво опустил руку с букетом, который она не могла не заметить – всё-таки два десятка с лишним роз трудно проигнорировать, даже когда сильно  хочется. – Ты не ответила, но дверь была открыта, - как прелюдия. Не к чему с плеча рубить по больному. Не к чему вообще затрагивать эту тему, пока она молчит – такой тактики Джеймс и придерживался, всего лишь вскользь задевая свою самовыписку. Самым нахальным и косвенным образом. – Я приехал поблагодарить тебя – хотел сделать это утром, но возникли обстоятельства. Это тебе, - встречного движения не последовало, и Джеймс, не дрогнув голосом, продолжил, опустив букет на край стола – так, что пышные розы загородили Джейн вид на бумажки. Если уж не поднимет глаза, то букет-то придется сдвинуть. – Поблагодарить и… Пригласить в бар. Вечером в эту пятницу или на выходных. «Jam», это возле колледжа. Там хорошая живая музыка и приятная обстановка.
А еще у него там хороший знакомый, который организует укромное место.

внешний вид

Отредактировано James Richter (2019-01-14 10:34:35)

+2

4

Сердце в невыносимой надежде быстрее забилось от одного только звука голоса того, кто незваным гостем появился на пороге её кабинета. Вот только избавиться от злости на него же это едва ли помогло бы, вовсе нет, как раз наоборот – неожиданный визит грозил послужить катализатором локального, но очень сильного взрыва. Всю свою жизнь Джейн обычно отличалась невероятным терпением – в отношениях ли, в работе ли – даже во время учёбы её зачастую ставили в пример, как человека, способного терпеть любые сложности во имя чего-то. И только с недавним пациентом схема дала сбой. Впервые за всё это время она несколько раз готова была попросту его убить, рисковала сорваться, утратить эту невидимую нить спокойствия и поддаться на нелепые провокации. Правда, букет тёмно-красных роз, по-хозяйски расположившийся на бумагах, разом переключил всё внимание на себя. Джейн не особенно любила розы за невероятно колючие стебли и свою неаккуратность в обращении с ними – каждый букет с розами оставлял маленькие причиняющие боль ранки на подушечках пальцев. Проще уж было говорить всем, что розы она не любит, чем надеяться, что появится тот, кто вспомнит об этой мелкой ерунде и позаботится о том, чтобы цветы избавили от шипов ещё в процессе сборки букета.
Её пальцы невесомо коснулись бархатных лепестков. Небольшую комнату как-то сразу заполнил насыщенный, но такой любимый ею свежий аромат, забивая привычный больничным помещениям запах затхлости и просачивающийся из-под двери дух медикаментов и хлорки. Розы, этих живых колючих монстров, в домашних условиях с успехом заменяли, например, шампунь, или пара капель розового масла в специальном резервуаре увлажнителя воздуха, но сейчас – сейчас она, кажется, даже рада была живым цветам. Самой себе едва ли смогла бы объяснить, почему вдруг так тянет довериться, спустя столько лет и пару закончившихся ничем отношений, почему именно ему и именно сейчас. Так всегда было и будет: самые сложные отношения у человека – с самим собой. Джейн отложила, наконец, ручку и откинулась в кресле, недобро взирая на Джеймса снизу вверх. Молчать дольше было глупо и как-то по-детски, вот только все слова, что сейчас приходили ей на ум, даже в мыслях звучали невероятно зло и обидно.
– Поблагодарить? За что же? Неужели за интересные беседы и горячие ночи? – её тихий голос был страшнее крика, а губы складывались отнюдь не в радушную улыбку. – А может быть, за спасение жизни? Или за то, что я утром, как девчонка какая-то, выслушивала всё, что наш главный врач думает о внезапной выписке пациента, о которой я, со слов этого самого пациента, была прекрасно осведомлена? И это при том, что изначально я договорилась с ним на твою выписку сегодня. Не мог подождать два дня? Или хотя бы поделиться со мной планами?! – продолжение в виде приглашения она попросту предпочла не замечать, абсолютно уверенная, что после этого их разговора он едва ли вообще захочет кого-то куда-то приглашать в ближайшее время. Недовольство вырывалось наружу в каждом слове, и бороться с этим казалось бесполезным. – Приехал…поблагодарить… – женщина поднялась из-за стола, обходя его. – Джеймс, мне кажется, ты допустил непозволительно много ошибок в слове «извиниться», не находишь? И как совести-то хватило, – если бы кто-то мог наблюдать их встречу со стороны – выглядело это, наверное, забавно. Маленькая и миниатюрная на фоне рослого и широкоплечего Джеймса, Джейн словно черпала силы из собственного негодования и досады, а потому наступала с уверенностью и невозмутимостью ледокола, – хотя я уже вновь начинаю сомневаться, что она у тебя есть.
Она никогда не была излишне обидчивой, предпочитая шагать по жизни с высоко поднятой головой, оставляя всякие возможные недоразумения позади. Уверенность в своих силах и стремление всё делать правильно, привитые ещё в детстве, лишь помогали в этом. Иметь на всё своё мнение и своё собственное представление о правильности – то, что удерживало её от опрометчивых поступков и необдуманных слов, особенно в юности, когда максимализм обычно приводит к совершенно иному результату. О том, что сейчас за несколько дней она восполнила нехватку глупых поступков в своей жизни на несколько лет вперёд, Джейн задумается много позже, когда останется, наконец, одна и сможет признаться себе самой – большей глупости в жизни она ещё не совершала. Маленькое, но страшное хулиганство в школе, конечно же, в расчёт брать было бессмысленно. А ещё она старалась как можно дольше избегать аналогий с бывшим супругом, до недавнего времени твёрдо уверенная в том, что Джеймс превосходил его во всём. Вот только так уж ли она не ошибалась? Споры по любому поводу, имеющему отношение к его здоровью и лечению, возмущение советами, желание во всём казаться главным – пожалуй, неотъемлемые части любого мужчины. Вот только для неё он как-то почти моментально перестал быть любым. Как сказала бы своей дочери Эвелин, терять голову никогда не поздно, главное – делать это с умом. Однако отсутствие выраженной обидчивости отнюдь не мешало ей сейчас чувствовать себя именно таковой – обиженной.
Услужливая память подкинула уже покрывшуюся пылью историю из прошлого о неожиданной, но малоприятной встрече с очередным несостоявшимся парнем, который предпочитал, чтобы его называли просто бывшим. Он появился в её жизни на последних курсах обучения в университете, ещё до всех самых значимых событий в жизни. Поначалу всё было волшебно и замечательно, но со временем стало портиться: она должна была после учёбы усердно сидеть в четырёх стенах и ждать его возвращения, не имела права выходить из дома без разрешения, даже если ей просто нужно было полить цветы во внутреннем дворе. Домашний тиран и деспот, ему доставляло удовольствие несколько тупо шутить над тем, чему она планировала посвятить всю свою дальнейшую жизнь, профессиональную и не только. А в итоге он ушёл, ушёл к той, кто, по его словам, больше ему подходила. Не то чтобы Джейн тогда сильно расстроилась, но факт остаётся фактом, и ощущение обиды было примерно таким же. Они встретились внезапно в парке аттракционов, куда она пришла с мужем. Удивлённое лицо парня запомнилось ей, кажется, на всю жизнь: за несколько лет до того он ведь упорно доказывал ей, что она никому, кроме него, не нужна (и ведь доказал же, мерзавец!), а она не могла и не хотела держать в себе несколько самодовольную улыбку. Знать бы тогда, как всё обернётся – быть может, была бы скромнее. В нынешней истории тоже было нечто подобное, вот только на этот раз ей самой страшно было поверить и довериться. Чего скрывать, учитывая количество неудач на личном фронте, она и правда начала задумываться, что лучше оставаться верной работе. И ведь только привыкла – как, пожалуйста, ураган по имени Джеймс напрочь снёс всю её уверенность в правильности выбора. Правда, странно, что его именем ещё не назвали ни один реальный природный катаклизм. Проще всего сейчас было бы заявить, что она слушать его не желает и попросту выставить нахала за дверь. Это точно не было бы правдой, хотя попытаться стоило.
– Может быть, ты хочешь ещё что-то мне сказать, м? – прислонившись к столу бедром, Джейн сложила руки на груди и вопросительно склонила голову на бок. – Правда, даже не представляю, какие слова сейчас могли бы успокоить моё негодование. Подумать не могла, что для тебя в порядке вещей вот так вот кого-то подставить, – с другой стороны, если вдуматься – он ведь ей ничего не обещал. Ни продолжения, ни послушания. – И откуда такая уверенность, что я вдруг соглашусь отправиться с тобой в бар? – ей отчаянно хотелось наговорить множество обидных вещей, но здравый смысл где-то на задворках сознания намекал, что желаемый результат ей это не принесёт, а настроение – себе в первую очередь – она точно не улучшит. – Давай мы просто договоримся, что это было приятное приключение для нас обоих, и оставим его там, где оно есть сейчас. За цветы спасибо, но не стоило, правда. Но сейчас тебе действительно лучше уйти.
Как много лишних слов, чтобы выразить короткое и ёмкое «ты всё испортил»…

+2

5

Ещё какие-то мгновения в кабинете, где вдруг интуитивно становилось неуютно, висела тишина, дроблёная на мелкие паузы – моменты, в которые Джеймс пытался подгадать реакцию Джейн. Женские помыслы не поддаются порой логике, но её сухое молчание определенно не предвещало ничего хорошего. Секунды она растягивала в часы, проводя пальцами по темным лепесткам роз, и заставляла всё нутро Джеймса сжиматься от нетерпения и неясности. Он не видел в ее глазах того, чем она делилась прежде – взаимности и желания потянуться навстречу – и совершенно не представлял, что последует дальше. Секунда. Вторая. Приглушенный звук ручки плашмя о стол. А затем она наконец заговорила, подтверждая худшие опасения и не скрывая в колебаниях голоса обиды. Нещадно хлестала его словами – тихими, ровными – и не позволяла встрять в разговор ни одним аргументом, вынуждая глядеть куда-то сквозь её полные злости глаза и гадать, где она находится по шкале гнева от одного до десяти. Этот запрет на оправдание никогда не произносится вслух, но воспринимается всей провинившейся шкурой и вынуждает молчать до определенной паузы – как правило, той, где женщина не оставляет пространства для аргументов.
Вырисовывался худший из вариантов, который можно было предположить, и тихие слова Джейн, буквально сцеживаемые с губ, полнились колкой обидой. В самом деле, лучше бы она сразу на него накричала, залепила пощёчину, опрокинула стол или попыталась поколотить – с такой реакцией совладать всегда проще, чем с затишьем перед бурей. Тихие и укороченные строгостью истерики всегда вызывали больше волнений.
– Джейн... – когда ему послышалась короткая пауза, слова предательски застряли где-то в груди. Джеймс позволил себе незаметный вздох, закусил на мгновение нижнюю губу. Сумятица в мимике наглядно отражала его бессловесное состояние. Он не адвокат и не подготовил защитную речь, но если еще в коридоре формировались сомнительные наброски на то, чтобы оправдать себя, то сейчас в голове было пусто, как в вакууме. «Нет, я здесь не за этим», - в мыслях разгоралось тихое негодование, а выдавить их из себя не выходило. Потому что знал, что отчасти заслужил шквал негодования – именно негодования, всплеска эмоций, а не самих обвинений.
Злить женщин – занятие экстремальное. Это всё равно что тыкать палкой в спящего медведя; тут можно не только без руки остаться, но и вообще без всего. Обида, как известно, владеет ей в большей степени, чем иные чувства, и с обидой трудно спорить. Но всё-таки возможно. А Джеймс был вовсе не из тех, кто ретировался после первого же нападения и не пытался погрызться за свою правду. Он приехал сюда с определенными намерениями – и всё, что оставалось, это доказать Джейн, как же она была не права в своих выводах.
– Нет. – Твёрдо, после вздоха, с которым перевел дух. Джеймс всегда говорил, что стрелять в петляющего беглеца куда проще,  чем стоять провинившимся перед женщиной. Джейн скрестила руки на груди – защитная реакция, что скажет любой учебник о физиогномике и языке тела – и приняла оборонительную стойку. Значит, убедить ее в чем-либо будет не так просто. Джеймс перевел взгляд в светлое окно, за которым занялся день, затем обратно на Джейн – полный уверенности и твёрдости. Что же, он тоже не готов уступать и тем более пасовать перед ней. – Я приехал в действительности поблагодарить тебя за то, что поставила на ноги, – он пережил не одно ранение, но последнее и правда оказалось едва ли не самым дерьмовым в жизни. Практически фатальным, когда одной ногой уже в гробу, а другая всё еще цепляется пальцами за мир. Джеймс никогда не любил затрагивать эту оборотную сторону своей работы и признавать связанные риски, предпочитая закрывать глаза на будни, которые превращались в русскую рулетку. Опасности всегда казались привычными и обыденными – так приучила работа; и если не воспринимать их иначе, как должность, то стоит написать рапорт об увольнении.  С крайним недовольством, но все же где-то глубоко внутри Рихтер с неохотой признался себе, что очередной раз в его карьере мог стать последним. – И незачем так ехидничать. Да, – тут же добавил с нажимом, не позволяя возмутиться и одновременно акцентируя внимание на том, что наступил его черёд говорить, будучи не прерываемым, и на том, что с частью сказанного он косвенно соглашался – и был готов извиниться, – быть может, следовало дождаться понедельника или предупредить тебя. Но давай по существу: у меня даже твоего телефона не было. Ты уехала на выходные, я думал, что продержусь пару дней. Но ошибся, – и беззвучное, выраженное взглядом «ты успела меня узнать – и знаешь, как я ненавижу больницы». – Больше меня здесь ничего не держало, – сущая правда. Какой резон ему было валяться здоровым два дня в постели, глядя на мелькающих мимо медсестёр и пытаясь не сдохнуть от безделья? Последним, казалось, в больнице было напичкано всё. Прямо как старый матрас – блохами. Джеймс обхватил левую руку право, помассировал большим пальцем ладонь, чувствуя, как начинается неприятное покалывание в предплечье. – В выходные я хотел убраться отсюда, как можно скорее. А без разрешения лечащего врача сделать это было невозможно, – развёл руками в жесте, что тогда он ляпнул первое, что пришло в голову. Насколько это оправдывало – чёрт знает. – Я не хотел тебя подставлять, Джейн. И надеялся, что приеду сюда ранним утром и смогу всё объяснить, прежде чем… – прежде, чем она придумает себе лишнего. Но довершать начатое Рихтер не стал и осёкся, полагая, что всё более чем понятно. – В общем, я иначе представлял нашу встречу. Признаю, здесь был не прав. Я не хотел для тебя проблем. Извини, – вот то самое слово, которое всегда даётся ему с непосильным трудом, словно неподъемная ноша. Джеймс крайне не любил признавать свои ошибки, а с ещё большей неохотой признавал их вслух и просил прощения. Сейчас, однако, выхода у него не было, кроме как переступить через себя и выдавить нужные слова – без них Джейн грозилась обернуться самкой богомола.
Со стороны коридора послышались шаги, задержавшиеся у порога. Кто-то постучал, вежливо дожидаясь ответа – и одновременно вмешиваясь в чужой разговор этим стуком. Джеймсу он явно не помогал, только сильнее раздражал, сбивая с правильных слов, которые и без того подбирались с трудом. Оттянув ворот рубашки, Рихтер провёл рукой по вспотевшему загривку. Джеймс знал, чего хотел от Джейн.  И знал, что не уйдёт отсюда, пока не добьётся своего – чем, несомненно, спровоцирует её на ещё большее негодование. Пусть так.
– Я приехал сюда ради тебя, Джейн, – «и чёрта с два уйду просто так».
Это ли не самый сильный аргумент в подспорье для неё, глядевшей с высоты мнимо обманутой женщины? Более сильного доказательство в силу того, что его слова не пустые, а намерения – более серьезные, чем желания удовлетвориться в стационаре за счёт врача – быть не могло. Воспринимай он это как очередное приключение в своем длительном послужном списке, совершенно точно никогда бы не заявился на пороге этого кабинета с букетом цветов в руках.
Стук в дверь повторился. Джеймс старательно не оборачивался назад, сохраняя неразрывный зрительный контакт с Джейн.

+2

6

В словах Джеймса было достаточно много разумного, вот только разум обиженной женщины едва ли способен был это воспринимать в подобной ситуации. Она уже открыла было рот, чтобы произнести такое логичное «я не ехидничаю», лишь бы только возразить ему, даже если он был прав. Ехидничала, и даже очень, в глуповатой надежде спрятать подобным образом свою несуразную обиду – не удалось, как видно. Рот пришлось тут же закрыть, не издав ни звука, молча слушая его аргументы. Что же, справедливо: у неё было время высказать свои претензии, теперь настал его черёд. Вот только кто сказал, что его претензии Джейн будет воспринимать молча? О да, ей было, что сказать ему, буквально по каждой минуте пребывания в госпитале этого совершенно невыносимого человека. Когда она некоторое время назад назвала его самым кошмарным пациентом в своей практике – не лукавила ни разу, такого непослушного и самовольного ещё поискать! Сложность заключалась в том, что он ей нравился, действительно нравился. Со всей этой вредностью, кажется, что врождённой, всем его несогласием с происходящим вокруг и собственным мнением на сей счёт. Правильнее будет сказать, вероятно, что именно потому и нравился, но признаваться себе в этом было непросто.
Вероятно, если бы не такой спонтанный финал лечения, Джеймс сбежал бы отсюда гораздо раньше положенного срока, и его слова это только подтверждали. Вот только женщине, что сейчас подсознательно выискивала новые причины уколоть его побольнее, было бы совершенно всё равно. Конечно, не обошлось бы без того же самого скандала у главного врача, но это, опять же, так и осталось бы в памяти обыкновенной рабочей рутиной – пациентом больше, пациентом меньше. С их объёмом работы совершенно некогда задумываться обо всех после их выписки. Но здесь дело было в другом. Она слушала его доводы молча, снова делая свои неверные выводы, опасаясь довериться целиком и полностью, не желая наступать на очередные грабли – но это как-то само по себе получалось.
– Тебя, значит, не смутил тот факт, что лечащий врач тебе подобного не разрешал, да? – Джейн усмехнулась. – Ты всегда делаешь то, что хочешь? Даже на работе? И как? – было бы удивительно, если такое прокатывало в работе полицейских. Знать бы ей тогда… Но она не знала. И считала единственно верным наступить на самые больные мозоли. – А если бы я оказалась здесь раньше? Ты же понимаешь, что исчезновение пациента – это почти скандал. Серьёзно, не задумался о том, что это станет проблемой? Как женщина, она уже приняла его извинения, но как врач – точно не смогла бы. Подобное пренебрежение собственным здоровьем и ответственностью других людей едва ли могло вызвать взаимную симпатию. По всему видно было, что извиняться он не привык. Стук в дверь, тихий и ненавязчивый, внезапно отвлёк внимание на себя. Соблазн сделать вид, что в кабинете никого нет, а если и есть – то не слышали, был очень велик – так она и поступила. Джеймсу явно было некомфортно, весь его вид говорил именно об этом. Размышляя о его словах, Джейн не могла не подумать о том, что хочет ему верить. Вопреки своей обиде, быть может, надуманной, вопреки желанию уколоть больнее, просто – поверить, довериться, сдаться, наконец, целиком и полностью, оставить за порогом и его исчезновение, и её негодование. Как давно в её жизни не было того, кому хотелось вот так безоглядно вручить себя, не раздумывая и не задумываясь? Сколько ещё времени пройдёт, пока появится кто-то, кто не испугается придерживаться своих правил, не затормозит, получив полный отпор? Она не знала, да и объективно – знать не хотела. Даже если всё это грозило обернуться ошибкой – она хотела ошибаться, с ним – готова была делать это постоянно. Глупо? Безрассудно? Конечно же, да. Но разве оно того не стоит? Повторный стук в дверь никак нельзя было оставить без внимания, хотя разорвать зрительный контакт сейчас, после его слов, казалось совершенно невозможным.
– Подожди, – Джейн выдохнула, направляясь к двери и мимолётно касаясь локтя Джеймса пальцами, – я сейчас. Запомни, на чём мы остановились, – слишком свежи были воспоминания об их уютном взаимопонимании утром, когда вместо слов говорят прикосновения, когда словно в воздухе витает что-то неуловимое и неосязаемое, но такое нужное. За дверью оказалась одна из тех, в чьи обязанности на ближайший год входило разносить карты врачей по кабинетам, после – тащить их обратно, а ещё заботиться о том, чтобы все пациенты были довольны. – Дженет? Ты что-то хотела? – нечасто интерны слышали нетерпение в голосе доктора Кеннеди. Обычно её знали как самого терпеливого и душевного куратора, способного войти в положение и отпустить пораньше, или же, при возможности, взять с собой на особенно любопытную операцию. Обычно, но не сейчас. Сейчас в этой хмурой серьёзной женщине едва ли возможно было узнать ту, кто с радушной улыбкой встречает каждого, кто встречается ей по пути. – Не сейчас, можешь принести их позже, пожалуйста, – взглянув на стопку карт пациентов в руках у девушки, Джейн была категорична. Сейчас её кабинет служил если не полем боя, то точно свидетелем очень личных событий, и впустить сюда третьего значило бы только разрушить эту атмосферу. Что, быть может, было бы не так плохо? – Или оставь в приёмном, но я сейчас немного занята, – она даже улыбнулась, желая показать девушке, что дело вовсе не в ней, но сейчас доктор действительно была занята более важными делами. Не для работы важными, но для неё лично. – Спасибо.
Закрыв дверь, женщина снова обернулась к тому, кто все эти недолгие минуты молча ждал её, кажется, даже на том же месте. Ей вдруг расхотелось продолжать бессмысленный спор о том, кто прав, кто виноват, и что дальше делать. Потому что она уже знала его исход, знала, что сдастся почти без боя на милость победителя, потому что каким-то удивительным образом этот мужчина стал ей важным и нужным за минувшее время, ему удалось забрать на себя почти всё её внимание, заставить наплевать на возможные сложности и недопустимость происходящего. И впервые за все сорок с лишним лет ей не хотелось задаваться вопросом, как он это сделал и почему вообще так произошло. Наоборот, хотелось плыть по течению, быть ведомой, идти за ним, куда бы ни повёл. Джейн вдруг надоело быть самостоятельной и сильной, кому это вообще было нужно? Доказать окружающим, себе и бывшему мужу, что она тоже чего-то стоит? Уже доказала. Проявлять самостоятельность в решениях? Так в операционной она была тем самым главным человеком, которого слушали все. Почему же сейчас не позволить себе эту маленькую слабость – просто быть женщиной?
– Приехал сюда ради меня, да? – она вновь прислонилась бедром к столу, вновь сложила руки в жесте, которым обычно закрываются от нежелательной информации, вот только настроение в кабинете едва ощутимо поменялось. Зачем бороться с тем, что надвигается неминуемо, словно цунами? – Что ещё ты готов сделать ради меня?
Провокация? Ещё какая! Вот только кто поддастся ей первым?

+1

7

Обиженная женщина столь же опасна и непредсказуема, как и цунами, хотя внешне и может выглядеть, как холодный ровный камень. Искусная стихия, заточенная под мрамор. За свой многолетний опыт Джеймс неоднократно сталкивался то с женскими слезами, то с истериками, то с холодной язвительностью, и последнее – в особенности последнее, когда вместо слов сочится едкость, а в глазах не видно ничего, кроме тихой ярости – всегда настораживало его больше других типов поведения. Ему доставалось словами, пощёчинами, битыми тарелками, вином в лицо и молчанием. Словом, человек он был умудренный в этом вопросе, но, как и всякий философ, знал, что каждый случай уникален – как и знал, что к каждому случаю работал набор определённых условностей. То, что Джейн ещё не зашвырнула в него стулом, не значило ничего хорошего – она могла стоять приосанившись, пытаться казаться выше своего роста и скрестив в недовольстве руки на груди, и пока тихо сцеживала ему упрёки, на деле он слышал это как крик. Здесь уже не важно, имеются ли в рукаве аргументы в свою защиту, потому что линии защиты быть не может в принципе. Она иллюзорная. Исторически так сложилось, что в ссоре с женщиной истец изначально лишён презумпции невиновности.
Джеймс на секунду отвёл взгляд от чуть вздёрнутого подбородка Джейн, потупил глаза в безынтересный и скучный пол, подбирая слова. Не то, чтобы тусклый паркет был занимательнее светлых глаз, в которых он привык видеть отзвук – просто требовалась зрительная передышка. Не придумав, куда девать руки, одну Рихтер спрятал в карман, второй потёр переносицу, как и всегда, когда нервничал или задумывался о чём-то.
– Да, – прохрипел в ответ на её сыпавшиеся язвительные вопросы. – И совсем не люблю делать то, чего не хочу, – например, валяться в стационаре без дела, пока кругом кипит жизнь. Пояснять он не стал, но был уверен, что Джейн интуитивно или по тону его голоса прекрасно понимала, о чём идёт речь.
Удивительно, как точно она угодила в цель, затронув тему своевольности. Поняла ли, насколько угадала его внутренних демонов? Вопреки своей профессии, которая, казалось, обязывает к порядку, Рихтер  был не из числа блюстителей правил – по крайней мере там, где это было удобно и трактовалось как необходимость. Что на работе, когда  требовалось выбить информацию, что за её пределами, когда дело касалось его личного комфорта, он отходил от принятых канонов. Например, как тогда, во время перевязки, когда позволил себе почти неосязаемое касание до ладони Джейн. Работа полицейского удивительным образом учит работать от обратного. Тут и пререкание с общественными порядками, которые, к слову, оба подминали под себя пару ночей назад. Так что упрекать его одного в наплевательском отношении к тому, что заведено миром, как минимум было нечестно. О чём Джеймс, однако, мудро умолчал.
– Нет, я не думал тебя подставлять. Просто хотел выйти отсюда – и вышел, – сказано было ровно и с призывом оглянуться назад и задать себе вопрос, к чему эти попытки отчитать его за то, что уже неизменно произошло. К чему эти бессмысленные упрёки, когда он здесь, стоит перед ней и зовёт пойти за собой? Достаточно сотрясать воздух. Джеймс не собирался оправдываться после того, как уже выдавил из себя всё, что сошло бы за извинения – на большее его характер был не способен – и чуть нахмурился. – И сделал это, потому что больше не мог здесь остаться. Я действительно должен это повторять?
Настырный стук в дверь не прекращался – следовало искренне пожелать хоть немного проницательности тому, кто устойчиво ломился в кабинет, ставший местом словесной баталии. Джеймс, собиравшийся что-то возразить на очередное замечание, стиснул зубы. Хотел развернуться, громко рявкнуть в коридор, что, мол, занято и нехер сюда соваться, но Джейн его опередила. Может, и к лучшему – иначе бы он наверняка отхватил следом ещё и за то, что не сдержан, груб и вообще скалится на её персонал. Репутацию он себе сколотил не самую лестную за время лечения в стационаре, а сейчас, будучи отчитываемым, мог только сильнее её подмочить подобными выходками. Хотя за то время, пока он лежал в палате и ненавидел людей в халатах, к этому можно было привыкнуть – к его несносности внутри белых стен так точно. Джейн, однако, сама пришла на выручку, и Рихтер уберёг себя от ненужных проблем. Сделав шаг в сторону, он чуть прислонился плечом к стене, дожидаясь, когда разговор возобновится. Слушал голоса из коридора, которые глухо доходили до спины, и косил глаза в сторону, вниз, вылавливая в поле зрения ноги Джейн, её туфли-лодочки, эстетично обрамлявшие стопы – и от них взгляд переводил повыше, устремляя к контурам икроножных мышц, подколенных чашечек, а затем и к сокрытому под подолом платья бедру.
Короткая пауза, вызванная чужим вмешательством, закончилась – Джеймс машинально отвернулся и вздёрнул руку к затылку, приглаживая волосы.
Они могли бы вернуться к тому, с чего начали, но Рихтер молчал. Стоял, опустив одну руку в карман, а второй помогая жестами там, где не хватало слов. Ему и не требовалось что-то говорить, поскольку только один его вид буквально кричал: «я ненавижу больницы» и «Джейн, прекращай».
На её откровенную провокацию следовало проявить крайнюю осторожность и выдержку: не сделать лишний вздох, который может быть трактован иначе, чем простой вздох, не отвести глаз, не запнуться в ответе. Откровенно говоря, если бы не серьёзность ситуации, в другой раз он бы даже бессовестно восхитился её гневом и такой нахальностью, удовлетворив тем самым любопытство провокатора, ведь что ни говори, а в женском возмущении и негодовании есть нечто эстетическое, если смотреть со стороны безобидных провокаций. Сейчас же разворачивалась буря, и Джеймсу стоило позаботиться о том, чтобы Джейн не проглотила его вместе с потрохами. Стохастический характер её настроения – злится всё ещё по-настоящему или уже только из своей природной привычки? простила ли? издевается? – не позволял определить, во что разговор выльется. Поэтому сейчас он чувствовал себя примерно так же, как сапёр на минном поле – как человек со знанием своего дела, но не имевший права на ошибку.
– Ты мне не доверяешь? Я приехал не ссориться и выяснять отношения, – сменил голос на железный, демонстративно давая понять, что здесь ей не удастся выбить из-под него почву или усомниться в словах. – Но приехал попросить прощения за исчезновение – и уже это сделал. Джейн, я не переношу всё, что происходит в этом здании – операции, ожидания, перевязки, всю эту вашу стерильную чушь и попытки передержать человека на койке, даже если он просто ушиб мизинец… – не позволяя вклиниться между его словами, тут же продолжил: – и да, я сбежал, потому что единственный человек, который всё это… менял… пропал на двое суток, – кому два дня как секунды, а кому – длительная пытка. Джеймс попадал под вторую категорию. – Я сбежал от больницы. Не от тебя, Джейн, – потому что именно это – именно это её ложное обвинение, этот сгоряча вынесенный приговор был отпечатан на нём ещё до того, как он переступил порог кабинета. И даже после, когда, казалось, его появление должно было бы зародить сомнения в категоричности таких решений.
Рихтер сделал шаг навстречу.
– На что я готов ради тебя? – прищурил глаз, взвёл к потолку, будто бы размышляя, затем двинулся на Джейн массивной фигурой. Подойдя вплотную, он нагло вторгся в её зону комфорта – если хоть где-то в этом кабинете таковые ещё остались – и навис, отрезая возможность прервать зрительный контакт, иначе это автоматически будет расцениваться как её поражение. – Я готов доказать, что ты не права, – Неспешно протянул руку, чтобы коснуться локтя, а затем подтянуться к лицу и оставить на щеке лёгкое касание пальцев. – Бар «Jam». Возле колледжа. В пятницу… в десять.
И это уже бексомпромиссно.

+2


Вы здесь » SACRAMENTO » Реальная жизнь » Маятник