в моём мире гаснут светлячки. я так много курил в тот вечер, когда ты уехал. так и не застал тебя дома, простоял на улице в пальто на голое тело... читать дальше

внешностивакансиихочу к вамfaqправилакого спросить?вктелеграмбаннеры
RPG TOP
СЕГОДНЯ В САКРАМЕНТО 10°C
Jack /

[telegram: cavalcanti_sun]
Jere /

[icq: 399-264-515]
Mary /

[лс]
Kenny /

[icq: 576-020-471]
Kai /

[telegram: silt_strider]
Francine /

[telegram: pratoria]
Una /

[telegram: dashuuna]
Amelia /

[telegram: potos_flavus]
Anton /

[telegram: razumovsky_blya]
Darcy /

[telegram: semilunaris]
Ilse /

[telegram: thegrayson]
Matt

[telegram: katrinelist]
Вверх

SACRAMENTO

Информация о пользователе

Привет, Гость! Войдите или зарегистрируйтесь.


Вы здесь » SACRAMENTO » Заброшенные эпизоды » Каждый миг для нас всегда последний


Каждый миг для нас всегда последний

Сообщений 1 страница 12 из 12

1

[NIC]Paul Nordenberg[/NIC] [STA]сердце_вижу[/STA] [AVA]https://funkyimg.com/i/2Un4o.png[/AVA] [SGN] [/SGN]

[LZ1]ПАУЛЬ НОРДЕНБЕРГ, 35 y.o.
profession: кардиохирург
[/LZ1]

https://funkyimg.com/i/2SHS5.jpg
Paul Nordenberg & Lucas Bauer
Austria//2017

Отредактировано Anton Razumovsky (2019-06-12 23:27:52)

+2

2

- Как думаешь, кто он? - я киваю в сторону остановившейся тачки и выбравшегося оттуда мужчины. Даже отсюда, с крыши одноэтажного дома, которую мы облюбовали с братом для обозрения окрестностей за бутылкой пива, незнакомец кажется мне огромным: широкие плечи, внушительный торс и большие руки. Я хоть и высокий, а все равно на фоне его, как маленький ребёнок.
- Мужик предпенсионного возраста, - он хмыкает и скидывает пустую бутылку в ближайшие кусты, та со звоном падает и затихает не разбившись. Я лишь морщусь и молчу в ответ, провожая незнакомого мужчину глазами. Мы с братом немного по-разному смотрим на мужчин в принципе. Просто я гей и оцениваю их с точки зрения объекта вожделения и симпатии, а Нико гомофоб. Я был таким всегда, ненормальным с его точки зрения, омерзительным и позорящим весь мужской род. Меня не возбуждало женское тело, оно не было мне омерзительно, но эмоций не вызывало никаких. Другое дело мужское. Вот такое, как у того мужчины, удаляющегося вниз по улице, обтянутое тонкой тканью футболки, под которой перекатываются тугие мышцы.
- Пошли отсюда, пока нас бабка не спалила. Она скоро пойдёт выгуливать свою псину. – Я первый спустился по водостоку и спрыгнул на землю, оценив под кустом горку пустых пивных бутылок. Когда-нибудь старуха найдёт этот схрон, когда-нибудь, когда перестанет быть абсолютно глухой и почти слепой. - Нас мамка ждёт, скоро ужин.
Брат догоняет меня уже на повороте и ловко суёт в руку уже зажжённую сигарету. Кажется, он всегда знает, что мне нужно в этот самый момент, да и вообще всё обо мне знает, Нико же мой близнец. Вот только не знает, что я гей и я очень боюсь, что будет, если вдруг правда всплывёт наружу. Мне кажется, что даже родители поймут меня быстрее и смирятся, чем он. Но он не узнает, не раньше, чем я свалю за пределы зоны его досягаемости.
Дома пахнет рыбой и брокколи. Я морщу нос и взлетаю по лестнице на второй этаж. Может быть мама не заметит, что меня нет за с толом? Ну, а вдруг? Или они с отцом уйдут куда-то вечером, оставив нас наедине с ужином, который гарантированно отправится в мусорку. Я падаю на кровать спиной и просто пялюсь в потолок, заложив руки за голову. Внутри пусто. Ни мыслей, ни эмоций, словно стёр кто-то большим белым ластиком. На столе ещё стоит его фотография, моего лучшего друга. Мне не нужно поворачивать голову, я итак знаю, что она там есть. Всё хочу убрать, но рука не поднимается, хотя его год уже нет, и он не вернётся. Пожалуй, мне не хватает его и не хватает временами так сильно, что я готов плакать, как девчонка. Лучший друг, ставший твоим парнем - это не самая лучшая идея, ведь в результате я потерял их обоих.
В воспоминания погрузиться мне не дают. В комнату врывается Нико и стаскивает меня с кровати за ногу.
- Мамка требует тебя вниз.  У нас там гости.
Я не тороплюсь спускаться по лестнице, делая скорее обреченный вид, чем ленивый. Впрочем, на последних ступенях я резко подбираюсь и обращаюсь в слух.
- Пауль. А ты, наверное, Лукас? – В ответ я лишь молчу, глядя во все глаза на того самого незнакомца, которого видел не так давно с крыши дома.
Двоюродный дядя? Я делаю шаг на встречу и слегка мешкаю, прежде, чем протягиваю руку в ответ. Его ладони такие широкие, что моя рука с лёгкостью теряется в них, а рукопожатие крепкое, но почти нежное, словно моя рука фарфоровая и он боится ее раздавить. Пауль уже разжимает ладонь, а я ещё не хочу забирать своей, улыбаюсь ему и киваю. Он улыбается в ответ. Пауль очень улыбчивый, не то что мой отец.
Мы идём в гостиную, рассаживаемся за накрытым столом. Брат, как обычно садится рядом, ржёт, несёт какую-то чушь мне на ухо, которую я совсем не разбираю и даже не пытаюсь фильтровать. Ковыряю вилкой цветную капусту в кляре и кусок красной рыбы. Ненавижу рыбу, буду делать вид, что поел, а затем свалю и куплю себе гамбургер и картошку. Мамины праздничные ужины не для меня. Она сейчас смотрит строго, но высказаться не решается. Ах, да, с нами же Пауль. Вот в чём дело. Его садят рядом со мной и ест он гораздо проворней меня, как и мой брат, что обыкновенно метет все подряд.
Откидываюсь на спинку и раздвигаю колени, добавляя своей позе бунтарства и расслабленности. Касаюсь своим коленом кого-то и почти отдергиваю его, когда понимаю, что это мой дядя. Он смотрит на меня без неприязни и, кажется, ему совсем плевать.
- Ты, наверное, будешь жить в доме бабушки и дедушки? - Мы не жили в том доме постоянно и бывали очень редко, хоть и поддерживали его в идеальном порядке. Это что-то типо нашего родового гнезда и я знаю, что они с отцом выросли там. Отец любил рассказывать об этом, а я любил его слушать, не то, что Нико. Дом был чудесным, но стоял на отшибе, далеко от центра, что было нам не очень удобно. - Ты же врач? - дожидаюсь утвердительного кивка. - Значит в биологии неплохо шаришь? У меня контрольная скоро, а я полный ноль. Мама убьет меня, если я снова плохо сдам, - последние слова произношу шёпотом, склоняясь к Паулю. Они теряются в общем гвалте и достигают лишь его ушей. Он одаривает меня заговорщической улыбкой и едва заметно кивает. Я возвращаюсь на исходную позицию уже совсем довольным, вновь касаясь его ноги под столом своей.
Из-за стола сваливаю совсем незаметно, но взгляд на дядю всё же кидаю, прямо в самых дверях, за секунду до того, как её за собой захлопнуть. Может прийти и помочь ему обжиться? Хотя, он, наверное, знает этот дом лучше меня. Я всё равно увижу Пауля очень скоро. Мне интересно остаться с ним наедине и узнать ближе. Брат догоняет меня за углом дома.
- Я не стану делиться с тобой картошкой, ты понял? Ты ел! – Он только смеется, хлопая меня по плечу успокоительно.
Через пару дней я готов начать познавать биологию. Мне не нужно звонить, чтобы попасть в дом, ведь я хорошо, знаю, где лежит ключ. Внутри тихо и темно, только тиканье больших часов в гостиной нарушают её, да спокойное шуршание бумаги откуда-то из глубины дома.
Судя по его взгляду, меня он увидеть не ожидал. Я скидываю рюкзак и куртку и присаживаюсь с ним рядом в большое кресло, почти плечом к плечу.
- Объяснишь мне кое-что? - Я достаю учебник биологии из недр рюкзака и открываю на одной из страниц. Мы знакомимся друг с другом постепенно, где-то между страниц биологии, привыкаем, притираемся. Мне легко с ним, несмотря на то, что Пауль намного старше меня. Он не такой скучный и нудный, как его сверстники и не такой ограниченный, как мои. Я периодически касаюсь его, как бы невзначай. Он не замечает, а быть может просто делает вид. Мне же просто любопытно, а ещё приятно, очень приятно и я не могу этого отрицать.
- Какая большая, - накрываю его руку своей ладонью и замираю. Он замирает тоже, пусть и совсем на доли секунды, которые кажутся мне целой вечностью. Я успеваю почувствовать и то, какая его кожа на ощупь и тепло, которое исходит от неё и ту лёгкая дрожь. Я успеваю всё, даже проникнуть подушечками пальцев между его пальцами, почти переплетаю, прежде, чем он высвобождает руку. Отдергивает, но максимально мягко, словно я маленький ребёнок и грубым со мной быть нельзя. Спишешь все на мой подростковый возраст? Спишешь и даже не станешь меня отчитывать? Ты же такой взрослый, в два раза старше меня. Но, когда я поворачиваю голову и смотрю в лицо, он не отвечает укором и совсем не так, как занудные взрослые, вроде моего отца. Он растерян. Это не то, что я ожидал увидеть. Совсем не то. И щеки мои заливаются румянцем, а ещё становится так душно и жарко, словно температура окружающего воздуха резко подскочила вверх.
[LZ1]ЛУКАС БАУЭР, 16 y.o.
profession: школьник;
beloved man:Paul
[/LZ1]

[NIC]Lucas Bauer[/NIC]
[AVA]http://funkyimg.com/i/2RTmr.gif[/AVA]
[SGN]

Код:
<!--HTML-->

[/SGN]

+3

3

[NIC]Paul Nordenberg[/NIC] [STA]сердце_вижу[/STA] [AVA]https://funkyimg.com/i/2Un4o.png[/AVA] [SGN] [/SGN]

[LZ1]ПАУЛЬ НОРДЕНБЕРГ, 35 y.o.
profession: кардиохирург
[/LZ1]

[indent] Почти сорок. Красавица жена, дети, а лучше двое, большой просторный дом, успешный бизнес. Серьёзно? Я никогда не желал всего этого, считая золотой клеткой и каббалой, мешающей мне дышать, жить. Я не желал, но от меня ждали. От меня вообще много ждали, когда я покинул родной городок, фактически деревню, и переехал в запредельную Вену. Дышащий смогом бетонный исполин совершенно быстро проник в мою повседневность, глубоко въевшись в тональности привычек, культуру общения и слоги изложения мысли, вобрал меня в себя, впустил заглянуть за ширму и почувствовать в чём вся прелесть и вкус жизни. Мне было семнадцать, всем было на это плевать. Лёгкость принятия, ты для всех свой и чужой, ты есть ты, и никто не хочет знать лишнего. Глаза смотрят на тебя, но не следят за тобой. Чистая и без примесей свобода выбора, сумасшедших скоростей бесконечная шоссейная кривая вперёд под закат к горизонту.
[indent] Почти сорок. И все они пошли по пизде. Одна ошибка, и всё, ты больше нигде не нужен. Нигде и никому. Подвешенный в пространстве и времени за горло, больше не волен выбирать. Поставленному на колени остаётся только привыкать к неугодной действительности. В такие моменты чаще всего и вспоминаешь про семью. Эгоистично, потребительски, скотски. Я не знал, примет ли меня прошлый мир, и возвращался не без резонных сомнений, хотя всё равно знал - моё место здесь есть, оно - моё право, моя данность. Другое дело - люди. Хотели ли они меня видеть, был ли я частью семьи до сих пор или время вместе безвозвратно ушло в небытие. Вопросов было до критичного много, но ответов я не боялся. Пожалуй, если всё обернётся не лучшим образом, я просто приму это как данность. Данности было много в последний месяц. Берёшь и улыбаешься, харкаешь в лицо всем, кто рукоплещет за спиной твоим провалам, всем же, кто пытается доломать хребет, бьёшь на отмашь, рвёшься на пополам и собираешься с силами вновь, когда нужно уйти, чтоб вернуться к началу.
[indent] Дорога, не прикрытая в одеяние асфальта, вздымается облаками пыли из-под колёс авто, съезжающего с основной трассы на подступы к домам. Вечный ремонт, как стремление к совершенству, бесконечная схватка со стихийными порывами. Торможу чуть в отдалении, но хорошо вижу фигуру брата с зажатой в зубах сигаретой, прислонившуюся к колонне, подпирающей козырёк дома. Он начал строить его уже после моего отъезда, и если бы не фотографии, которые Лэтти присылала мне вместе с письмами с родной земли, и не узнал бы. Я не был здесь двадцать лет. Не видел, как вырос этот дом, как развивалось пространство вокруг, обрастая гектарами земли, подползая к озеру с востока и к лесу с севера, не видел как они поженились, не видел, как родились их дети. Я пропустил всё. И как только моя жизнь, которой я так дорожил и над которой трясся, забывая о семье, покатилась в Тартар, память будто по щелчку пальцев вернула меня к пыльным дорогам, горелому лету, светлым кудряшкам жены моего брата, острым коленкам, прорезающиеся сквозь ткань джинс, тонким платьям и порванным в драках футболкам с пятнами крови из разбитого носа.
[indent] Стыдно ли мне? Жалею ли я о прошлом? Вряд ли. Пожимая ладони своих племянников я был даже рад, что всё произошло так, а не иначе. Они очень похожи друг на друга внешне, и бесконечно разные в целом по сути. Один порывист, поверхностный, ему важно быть центром каждой из вселенных, он много шутит, привлекает на себя всех. Другой - тоже не робкого десятка, но видно, что братские шутки его не забавляют, он будто в тех же самых тисках, в каких был я. Тянется ко мне, как к части иного мира, видно, что у него бесчисленное множество вопросов. Будь его воля, все на одном дыхании и разом, но от чего-то тушуется, напрашиваясь на помощь в занятиях. Молодость прекрасна, хотя в шестнадцать мы её определённо ненавидим.

Чуждые ощущения пугают.
Хочется дать им отпор, отгородиться.
И не убежать.
Остаёшься.

[indent] - Они красавцы, правда? - Летиция смотрит на меня чуть улыбаясь и я бы хотел добавить, что на неё похожи, но улыбкой и ограничиваюсь. Пытаюсь понять, что испытываю, находясь с ней рядом снова. Уверен, что больше не чувствую любви, но незакрытый гештальт так и свищет сквозняком, заставляя сомневаться. Она предпочла мне брата, и её винить я не могу. Разбитое сердце - не моя роль. Сумасбродный, нестабильный, грезящий какими-то высотами, для неё неведомыми, я был ту мач. Другое дело стабильность, которая чувствовалась от полной моей противоположности в лице брата. - Лукас попросил тебя помочь ему? Помоги, Пауль. Он хороший парень, но ему же всего шестнадцать. Сам знаешь, в голове ветер. - Киваю бархатному вкрадчивому голосу. Я и сам не против.
[indent] Мы сидели на веранде почти до самого утра. Вино, музыка, тихим шлейфом сквозь приоткрытое окно, прошло в воспоминаниях и фотографиях. Я опередил этот мир на десятки лет. Мир, замерший в радости улыбок на фотографиях двадцатилетней давности. Выпуск нулевых. Старые плёночные фото с засветами, глупые костюмы, и она всё ещё моя девушка. Нет, я определённо эту любовь перерос. Домой ухожу под рассвет, когда она засыпает в гамаке на веранде. Тишина, гуляющая по местных улицам, размеренность, я отвык от этого всего максимально сильно, и сейчас в этой тишине чувствовал себя слишком свободным и... быть может одиноким. Я не скучать по Брианне, мне не было больно, но чего-то определённо не хватало. Допустим, сна.
[indent] Уснул я на диване в гостиной, и утро предсказуемо вышло ранним, спонтанным. Я сел рывком, путаясь в пледе, хаотично вырываясь из оков Морфея, и не сразу осознал, где нахожусь. Тонны воспоминаний, ушедших вчера в общем состоянии хмельного рассудка, ностальгиеских разговоров и семейного мягкого уюта, вновь придавили меня тяжестью неопределённости моего будущего к земле. В душ иду, вещи скидывая на ходу, оставляя дорожку от гостиной до ванной первого этажа. Вода сначала шумит где-то в подвале, прогоняя воздух из застоявшихся труб, а потом по капле превращаясь в поток вырывается из крана в подставленные руки. Под струи шагаю быстро, хотя вода ещё не нагрелась. Привыкаю, и тёплая кажется горячей. Горячо и мне внизу живота. Мне нужна разрядка, слишком много напряжения за эти дни. Опускаю ладонь на свой член, закрываю глаза, подставляя лицо под тонкие частые струи. От головки к основанию, аккуратно, вальяжно, почти лениво, расслабляясь, отрешаясь и не думая о том, что за оболочкой моего тела есть что-то кроме. Мир сузился до возбуждения, до крайней плоти вместе с пальцами скользящей к чувствительной головке. Вздрагиваю, толкаюсь в свою руку, и будто сам себя выталкиваю в реальность из нирваны забытья. Сперма утекает с пальцев водой унесённая в сток. Мгновение, когда хорошо без примесей. Просто хорошо. Моюсь быстро, больше у меня здесь дел нет.

Дел не находится и позже.
Вечером зовут в семью.
Остаюсь дома.
В темноте.
И тишине.
Пью.
Много.

[indent] Копаться в судебных документах мне не хотелось. Я искал причины, чтоб отвлечься, но не находил. Причин занять часы весомее судебных разбирательств у меня и правда не было. Я вперился в бумаги, но никак не мог собраться и всё время упускал суть, читая одно и то же по кругу, теряя нить, и снова вынужденно возвращаюсь к началу. Пустота, ничего не идёт, не держится, а только раздражает. Отстраняю бумаги на другой конец стола, сжимая виски пальцами, массируя по кругу и постепенно успокаиваю взвинченное с самого утра сознание. - Поможешь? - Как сквозь пелену в моё сознание проникают обрывки слов, фраз, тонкого шлейфа чужого парфюма и то тепло, которое ощущаешь, когда чьё-то тело достаточно близко. Магнитическое тепло, манящее. И я не хочу открывать глаз, хочу тонуть в его ощущении, теряя окончательно связь с реальностью. И сквозь эту пелену забытия до меня не сразу доходит, что я никого не ждал. Глаза открываю резко, поворачиваю голову в доли секунд и вижу рядом с собой одного из близнецов. Он держит на коленях книгу, и я вспоминаю, что обещал позаниматься с ним.
[indent] - Не думал, что ты серьёзно решил заниматься. Но это похвально, Лукаш. - Намеренно каверкаю имя ближе к австрийской манере, он не поправляет. Биологии в нашем занятии не так много, всё больше химии. Он слушает меня заинтересованно, будто я говорю не то же самое, что учитель в его школе, а рассказываю нечто сакральное, способное увлечь. Он запоминает хорошо, быстро схватывает суть, и я не совсем понимаю, почему ему вообще требуется репетитор. Думаю, с течением минут он и сам это перестаёт это понимать. Начинает отвлекаться, в теле появляется неспокойствие, и мы плавно перетекает в разговоре на отвлечённые темы. Темы за грани, за грани действия, будто пальцами стараясь понять какую-то важность для себя. Высвобождаюсь, порождая неловкость. Краснеет, тушуется, будто что-то неверное сделал. Может я и понимаю, может и ловлю его настроение на крючок, но стараюсь без акцентов, но неловкость уже завладела пространством. Он подскакивает, быстро прощается, и пулей вылетает в двери, оставляя меня одного с привкусом неясности на кончике языка.
[indent] Очередное предложение о совместном ужине в доме брата отклоняю, мотивируя тем, что мне нужно решать проблемы. Он в курсе, не давит, не настаивает. За кадром взволнованный голос Лэтти на тему, всё ли со мной хорошо. Допустим, я в рамках нормы. Ни минус, ни плюс, брожу по дому, не находя точного места, пока не наступает вечер, и ноги не приносят меня в бывшую оранжерею. Луна уже взобралась достаточно высоко, а ветер разогнал облака, напоминая о важном тонкой полоской света на кафельном полу. Опускаюсь лопатками на его тепло, впитавшееся за день, и смотрю в потолок. В детстве я часто лежал здесь ночью, смотря на падающий из окна лунный свет, воображая себя кем-то особенным, великим, кем-то от части странным, не с этой планеты. Бывало, что я засыпал за этими мечтами, и отец уносил меня спать на руках. Точно он. Иначе как я просыпался в своей постели каждый раз. Он ничего не говорил мне, поощряя эту мою слабость. Он позволил мне мечтать, и я не остановился, уносясь вперёд в позднем возрасте уже не только посредством воображения. Сейчас же мне хотелось назад в те дни, когда не было ничего сложнее выбора хлопьев на завтрак, где лето пахло гарью, где были светлые кудряшки будущей жены моего брата, острые коленки, прорезающиеся сквозь ткань джинс, тонкие платья и порванным в драках футболкам с пятнами крови из разбитого носа. И фантомное тепло в ладошке. Мягкое, почти невесомое, но ощутимое и пахнущее чужим парфюмом.

Дождь пришёл незаметно.
Тихо шурша по крыше кулаками.
Серым утром.
В 06.31.

Отредактировано Anton Razumovsky (2019-06-12 23:28:21)

+3

4

Смущение удушливой волной накрывает меня, заставляя кожу на щеках не просто покраснеть, а пылать, стать скорее пунцовой, чем красной. Ладони бы к щекам прижать, остудить, ведь они ледяные, за мгновение просто. Но я всё же не хватаюсь за лицо, а бормочу извинения, говорю, что должен идти и ретируюсь с места преступления, подхватывая рюкзак и куртку. Про учебник вспоминаю только за дверью, когда приваливаюсь к ней спиной и глубоко вдыхаю прозрачный вечерний воздух. Неловко вышло. Неловко не потому что я трогал его, а потому, как он отреагировал. Мне не было бы стыдно, если бы он вдруг отчитал, но его реакция смущает. Словно, он и не хотел отталкивать меня, словно сделал это скорее нехотя и от того, что так нужно. А я всё ещё помню, какая его кожа на ощупь и руке по-прежнему тепло, когда иду по холодной улице и меня трясёт от сырости, которой тянет от озера.
В теплую ванную залезаю прямо с порога. Брат толкнётся под дверью, стучит, зовёт гулять, а я просто молча ныряю под воду с головой, заглушая всякие звуки извне. Люблю слушать внешний мир из оков воды, близкие звуки заглушаются, а далёкие прорываются сквозь плотный слой, становятся какими-то интересными, необычными. Нико уходит, а я ещё долго лежу в горячей воде и едва не засыпаю. Как-то не по себе, словно упустил что-то.
На следующий день сплю до обеда. Мать не будит меня, не надоедает. Выходные.
- Занимался вчера биологией? – Я лишь молча киваю в ответ и едва не давлюсь куском бекона, переводя взгляд с лица мамы в окно, затянутое плотными серыми облаками. Кажется, дождь ещё с ночи зарядил. Я слышал его, когда просыпался пару раз и спускался вниз попить.
- Я пойду снова, чуть позже, - ковыряю вилкой кусок омлета, опуская к нему глаза. – Мам, а я могу там остаться сегодня ночевать? Если погода совсем испортится?
Я знаю, что по субботам они с отцом вечером уезжают и для неё не имеет значения, где я проведу эту ночь, лишь бы со мной всё было в порядке. Получая согласие, я быстро ухожу наверх, подчистив за собой тарелку, чтобы мама совсем была довольна.
- Хватит дрыхнуть, - я бужу Нико в свойственной для него манере, стягивая с него одеяло и откидывая его в угол. Мне нужно скоротать время до вечера. Брат – лучшее средство для идиотского времяпрепровождения.
К вечеру мы слегка пьяны, а дождь за окном всё же заканчивается. Небо между расползающимися облаками окрашено в ярко-бирюзовый, такой чистый и притягательный для глаз. Я натягиваю джинсы и куртку, закидываю рюкзак на спину и сваливаю из дома, пока Нико не опомнился. Он снова потащит меня по девчонкам, а у меня на них никак не стоит. Через полчаса я понимаю, что выйти из дома без зонта было серьёзной ошибкой. Облака затягивают голубое чистое небо снова и начинает накрапывать, а ветер усиливается с каждой минутой. Я ускоряю шаг, но к дому всё равно уже подхожу промокший до нитки. Сегодня он встречает меня прямо у порога. Стоит, подперев плечом увесистый шкаф с кучей фигурок из дерева, слоновой кости и камня – коллекцию моего деда.
Стягиваю куртку, борясь с мокрой, липнувшей к влажной коже тканью, затем джинсы и футболку. Я в одних трусах, а с меня всё ещё льётся. Пауль смотрит на меня во все глаза, но помогать, похоже, не спешит.
- Принесёшь мне полотенце? – топчусь на месте, голыми ногами на мокром уже от меня ковре. Он уходит, но очень быстро возвращается вновь, протягивая мне большое махровое полотенце. Я прохожу в гостиную, быстро стирая с тела и волос излишки влаги, а затем чувствую на плечах касание чего-то мягкого и тёплого. Халат и судя по запаху его халат. Кутаюсь в него, стягивая в себя мокрые трусы и утыкаюсь носом в пушистую ткань, украдкой вдыхая запах парфюма Пауля, его геля для душа и Бог ещё знает ещё чего, быть может его самого - настоящий запах мужчины. – Я вчера забыл тут учебник.
Достаю из рюкзака чуть подмокшие тетради и раскладываю их возле камина, сам тоже сажусь рядом, протягивая худые замёрзшие ноги ближе к огню. Пауль садится рядом, протягивая кружку с чем-то горячим и ароматным. Чай. Вдыхаю запах бергамота и лимона и делаю осторожный глоток. Обжигает, но гораздо больше обжигает касание его бедра к моему, когда он тоже вытягивает ноги, пусть и даже сквозь два слоя ткани. Смотрю ни на огонь в камине, а на его колено, представляя, как накрываю его своей маленькой рукой и двигаю вверх, до самого паха. Я в своих мечтах уже расстёгиваю проворными пальцами ширинку и заползаю под оковы ткани, когда задаю вопрос:
- Расскажи мне о процессе оплодотворения, - я кошусь на него хитро, даже с каким-то торжеством, пряча улыбку за кружкой с чаем, а затем снова краснею, как бы невзначай потираясь своим бедром о его. Он делает большой глоток, словно собираясь с мыслями, а затем рассказывает тихо почти заговорщически. Его голос, бархатистый, почти нежный, убаюкивает меня постепенно и засыпаю, склонив голову на плечо, согретый близостью огня и Пауля.  Просыпаюсь, когда уже темно. Наверное, это он перенёс меня на диван и накрыл пледом. Огонь в очаге почти догорел, но в доме холоднее не стало. Я присаживаюсь, подминая под себя плед, оглядываюсь, прислушиваюсь звукам дома. Тишина. В доме тепло, но от пола всё равно тянет холодом, когда я ступаю по нему босыми ногами. Обхожу весь дом и нахожу Пауля в библиотеке, на полу, подле большого дивана. Сначала мне кажется, что он спит, но глаза его едва поблёскивают в темноте, встречаясь с моими.
Опускаюсь на краешек дивана, но долго там не выдерживаю, сползая ниже, усаживаясь прямо на тело на полу. Коленями упираюсь в мягкий ворс ковра, а бедра сжимаю вокруг него, усаживаясь прямо на член под тканью штанов. Между нами лишь пара слоев ткани, а полы халата распахиваются, оголяя тело от шеи и до паха. Пальцами холодными дотрагиваюсь до его груди, очерчивая контуры мышц, но он не вздрагивает от разницы температур. Ощупываю грудь, живот, а затем снова выше, к плечам. Света в комнате нет совсем, но даже так он такой красивый и притягательный в одних лишь штанах. Я знаю, что мой член набух и касается его обнаженного живота, знает это и он, только глазами туда не смотрит, а в моё лицо, словно завороженный. Склоняюсь к нему, обнаженной грудью к груди, такой широкой, что накрываю лишь только часть её. Прижимаюсь, касаясь губами губ и замираю, легонько выдыхая ему в губы последний воздух. Член упирается сильнее, а я бедрами подаюсь вперёд, чувствуя, как крайняя плоть отодвигается, высвобождая набухшую головку. Робко раздвигаю его губы языком и проникаю в тёплый рот, делая ещё пару движений, а затем простанываю в поцелуй так громко и несдержанно, заливая спермой его живот, что, кажется пугаю его. Мой член содрогается между зажатыми телами, а я ловлю оргазм, эйфорию, которую ещё никогда не испытывал раньше. Ладони ложатся на плечи и отстраняют, разрывая поцелуй. Пауль смотрит пристально, а я под этим взглядом теряюсь
- Что ты делаешь, Лукас? - он мягко спихивает меня с себя, усаживая на ковёр рядом и подтягивает колени к груди, словно отгораживаясь стеной. В глазах напротив смятение, почти испуг, а я лишь сглатываю, испугавшись и сам.
- Что я делаю, – тихо шепчу на автомате, спрашивая скорее сам себя, чем его. Обнимаю плечи руками и провожаю взглядом его широкую спину до самых дверей.  Я кончил секунд за десять. Поверить не могу. Я кончил, а он для этого меня даже не коснулся. Укладываюсь на диван, оставшись один посреди пыльных книг и лежу почти до утра без сна. Низ живота тянет, почти болит, словно я и не кончил только что, словно было мало. Я засыпаю вместе с рассветом, кутаясь в большой халат в попытке согреться, а просыпаюсь уже после обеда. На улице всё ещё сильный дождь и ветер, завывают, шумят. Сон отпускает меня нехотя и глаза я открываю только лишь когда слышу мягкие шаги подле себя. Пауль стоит рядом, но взглядами мы не встречаемся, потому что он смотрит совсем не в лицо. Только тогда я понимаю, что лежу на животе, прямо на своём болезненно набухшем члене, а часть халат съехала с руки и завалилась за спину, оголив бок, часть бедра и всю мою пятую точку.
- Доброе утро, - смущенно бормочу и утыкаюсь носом в подушку, пряча лицо. Чуть потягиваюсь, напрягая мышцы спины и ягодиц и тут же их расслабляя, стискивая зубы, когда возбужденная плоть упирается в поверхность дивана. Утренний стояк. Мне неловко. Почему мне всегда так неловко, когда Пауль рядом? Почему же я тогда не хочу, чтобы он куда-то уходил?
[LZ1]ЛУКАС БАУЭР, 16 y.o.
profession: школьник;
beloved man:Paul
[/LZ1]

[NIC]Lucas Bauer[/NIC]
[AVA]http://funkyimg.com/i/2RTmr.gif[/AVA]
[SGN]

Код:
<!--HTML-->

[/SGN]

Отредактировано Artyom Sheppard (2019-03-09 10:58:32)

+1

5

[NIC]Paul Nordenberg[/NIC] [STA]сердце_вижу[/STA] [AVA]https://funkyimg.com/i/2Un4o.png[/AVA] [SGN] [/SGN]

[LZ1]ПАУЛЬ НОРДЕНБЕРГ, 35 y.o.
profession: кардиохирург
[/LZ1]

Дождь пришёл незаметно.
Тихо шурша по крыше кулаками.
Серым утром.
В 06.31.

[indent] Неуютным утром, когда мне нужно будет ехать в город за многие километры, чтоб сдать подготовленные документы и посветить лицом в адвокатской конторе. Личное присутствие необходимо зачем-то затем, и ничего с моим нежеланием и очевидной бессмысленностью сего действа не поделаешь. Тело с кровати поднимаю нехотя, нехотя тащусь в ванную, нехотя принимаю душ и может с чуть большим воодушевлением выпиваю стакан молока, закусывая овсяным печеньем, которое испекла Лети. Вкуса не чувствую, просто приятно в себя хоть что-то вбросить не почувствовать при этом желания проблеваться.
[indent] Пара часов наедине с собой в машине меня не тяготят, куда меньше я хочу завершения этого пути и предстоящей встречи с Бри. Между нами всё произошло быстро, расчётливо и некрасиво, но я и не планировал себя жалеть или отстраняться от общения с ней только лишь по причине личной обиды. Жизнь научила меня держать удар, встречать и принимать неудачи с гордо поднятой головой и натянутой на лицо хорошей миной при плохой игре оркестра позади моей спины, играющего прощальный туш по моей карьере и отношениям. Мы не виделись с момента моего отъезда, я так и не забрал свои вещи из её квартиры, а она так и не приехала ко мне. После дня тишины рамки стали ясными, я понял всё без лишних слов. Она отказалась от меня так же легко, как я принял её решение в качестве данности. Выбор, его делают все.
[indent] - Как ты, Пауль? - Она спрашивает не сразу, стоим минут десять поодаль прислонившись спинами к стене, а когда заговаривает смотрит мне в глаза и взгляд не тупит. Она явно осознаёт малодушие в своём поведении, но показывать слабость не в её манере. Брианна Ларсон, успешный адвокат по уголовным делам, женщина, способная перегрызть даже самую жилистую мужскую глотку. И я не хочу сейчас слышать никаких оправданий, не хочу видеть слабость или сомнение, прерывая её мягко, но резко и безапелляционно. - Пауль, я...
[indent] - Всё хорошо ...насколько может быть в моём положении. - Додумываю, но не добавляю. Протягиваю ей бумаги, она отвлекается на них, давая мне возможность не отвечать больше ни на какие вопросы, не выдавливать из себя желание продолжать беседу, выискивая темы, обходя в них острые углы. Когда между нами не стало общего быта, ушли вопросы повседневности, и из соседей по кровати, периодически здоровающихся гениталиями, мы превратились в простых односложных знакомых, мне стало не о чем говорить с ней, а слышать извинения и оправдания несколько даже противно. Я привык к её жёсткости, в ней, признаюсь, это заводило меня больше всего, и видеть жалость я абсолютно не желал. Удивительно, как ярко прорисовалась пропасть, пусть изначально и всегда мы были совершенно чужими.

Вздрагиваю, выдыхаю устало.
Прощаюсь спокойно, тихо, без эмоций.
Понимаю, что к ней у меня пусто.
Умерло, если вообще жило.
Ночевать в Вене не приходится.
Домой.

[indent] Поутихший было дождь вновь начинает играть каплями по капоту за час до моего прибытия домой. Он баюкает меня, и под мягкий голос Джима Моррисона в полуглухом динамике я почти засыпаю за рулём. Дороге не видно конца и края, а бессонная ночь сказывается на мне, заставляя съехать с обочины и закрыть глаза. Когда же я просыпаюсь, оказывается, что не прошло и получаса. Двадцать восемь минут, как целая вечность. Глазам значительно легче, и остаток пути я проделываю гораздо бодрее. А на подъезде к дому дождь превращается в ливень. Торможу максимально близко ко входу, натягиваю куртку на голову и бегу к дому, так и не успевая промокнуть. Влага расползается пятнами по дорогой и совершенно бесполезной, как оказалось, ткани, и я отбрасываю её на подоконник, не думая, что одену ещё раз. Транспорт, квартира, одежда и гаджеты вдруг стали для меня совершенно неважными, бессмысленность длинною в бесконечность. Закуриваю прямо в дверях, наблюдая, как движущееся в мою сторону небольшое тёмное пятно у горизонта обозримого постепенно обрастает и прорисовывается деталями, превращаясь в уже знакомую фигуру. Сердце неконтролируемо ускоряет ход, и мне становится жарко до того, что курить я больше не могу. Тушу о тот же подоконник рядом с курткой, пропуская Лукаша, промокшего до нитки, вперёд себя в дом.
[indent] Босыми стопами на ковёр, который под его ногами быстро набирается водой, стекающей с волос, облепившей торс футболки и полностью промокших брюк, а я теряюсь, буквально как мальчишка, наблюдая его мокрого с прорисовывающимися чертами под прилипшей к телу одеждой. Ещё не взрослый мужчина, с тонким изяществом линий, не успевшими огрубеть от времени, несколько трогательный и цепляющий взгляд своей чертовско́й невинностью. Хватает за шею, заставляя замереть лёгкими в нежелании дышать, держит, а я поддаюсь, даже не пытаясь сопротивляться. - Принесёшь мне полотенце? - Голос парня выводит меня из ступора, и я почему-то первым делом думаю, насколько глупо выглядел сейчас, рассматривая его и не предлагая помощи. Ведь логично первым делом предложить душ и одежду, например, или одежду и добросить до дома, но я был крайне нелогичен, когда стоял и смотрел на племянника совершенно не родственным взглядом.
[indent] Он принимает от меня полотенце, промакивая волосы, и раздевается, сбрасывая с себя одежду, а я стараюсь свести зрительный контакт с его телом до минимума. Одежда Лукаша промокла насквозь, и оставаться в этих вещах было бы невозможно, а у меня ожидаемо нет ничего, что не нужно было бы приматывать к нему ремнём. Думать приходится быстро, потому что в доме не теплее уличного, выхолостило через открытые окна всё то малое тепло, что сохранилось с ночи, пока я ездил со своими бесконечными делами. Оставаясь в одних трусах и с промокшим полотенцем, он ёжится на диване, и тонкая кожа мгновенно бледнеет, прорисовываясь синевой сосудов под ней. Опускаю на худые мальчишеские плечи халат и ухожу растапливать камин и готовить чай. На секунду я думал, что не удержусь, опущу на плечи халат, а затем и руки, обниму и ткнусь носом в мокрые волосы на затылке, но всё это лишь веление секунды, момента, переизбыток нерастраченной нежности, и стоит всё же отдавать себе отчёт в том, что мне далеко не шестнадцать, и моё безрассудство подписать под рамки молодости не получится даже перед самим собой.
А перед камином по моём возвращении уже тепло, и в ярком пятне света уткнувшегося взглядом в книжку я нахожу Лукаша. Вытянув ноги, закусив в зубах карандаш и положив на колени учебник он старательно что-то выискивает на страницах, перелистывая их. Он сосредоточен на своём важном занятии и не сразу замечает, что уже в комнате не один. Зато сразу реагирует, когда я протягиваю ему стакан с чаем, опускаясь рядом. Несколько минут мы молчим, затягивая паузу до неприличия, хотя меня она не тяготит вовсе. Иногда мне не хватает молчания, не хватает тишины, не хватает самого себя.
Лукаш нарушает потрескивающую горящими поленьями тишину первым.
[indent] - Расскажи мне о процессе оплодотворения. - Боковым ловлю в мимике и взгляде хитринку - он старается спровоцировать меня, задавая тему и тон разговора, но я не тушуюсь. Мне от чего-то бесконечно спокойно, легко и почти лаконично безразлично то, что я говорю. Мой голос просто фон, я знаю, что он меня не слушает. Я понимаю, чего он хочет. Понимаю ярко, отчётливо, ровно так же, что это всего-лишь игра. Для мальчишки вроде него я - недоступное взрослое развлечение, нарушившее размеренный ход жизни в этом тихом месте. Я же наигрался с огнём, кажется, уже до ручки. Я готов простить ему это, ведь юности прощаешь всё. Жить можно так, как хочешь, не оглядываясь назад, не глядя шагая на красный. Я не сопротивляюсь его провокациям, не торможу порывы, когда он невзначай касается меня бедром или опускает голову на плечо. Мне часто кажутся правильными неправильные вещи, я игнорирую цепи событий прошлого и не вижу зла в том, что кажется злом в привычном смысле. Или я просто не придаю значения провокациям. Может я просто устал, а может привык к двойному дну в каждом действии, и просто ничему не удивляюсь. Я ему не отец, я не в праве и не в желании учить его жизни. И это у него пройдёт, как и у всех проходит.

Правильно ли я поступаю?
Пусть будет да, ведь я честен с собой.
А он уже спит на моём плече, тихо, почти не дыша.
Беру на руки, такой лёгкий и хрупкий.
Не нужно тебе это.
Спи.

[indent] Ночь сливается с вечером, перетекая из одного состояния в другое лишь стрелками часов. Мне жарко, хотя камин давно погашен, а печь я не включал. От пола сквозь крупный ворс ковра сочится еле ощутимая прохлада, а по потолку гуляют причудливые тени, забирающие моё внимание, но расслабление и отвлечение не приходят. В голове такой шум, будто в мои мысли невзначай заехал цирк-шапито, наводя смуту и раздражая своим непринуждённым весельем, частью которого мне уж точно не стать. Я запутался в своей жизни, как рыба в сетке. И рыбак уже вытащил меня на берег, где я мучительно задыхаюсь, не зная и не понимая, что могу сделать, чтоб спасти себя, выпутаться, и снова в море привычное и знакомое с головой, а не глупо ртом хлопать в яркое синее небо. Сеть затягивается туже со скрипом двери и мягкими шагами босых ног по паркету до ковра, теряющихся в длинном его ворсе, с теплом касания коленей, сжимающих мои бёдра, с напряжённым возбуждением, касающимся подрагивающей плотью моего рвано вздымающегося живота.
[indent] Внутри всё замирает мгновенно, и я почти готов сдаться. Он бьётся о рубежи моей обороны с упорством и натиском, а я всё же не железный. В касании маленьких ладошек так легко забыть о многолетней разнице в возрасте, о том, что мы родственники и что я всё же никогда не испытывал влечение к мужчинам, тем более к таким молодым, никогда не допускал возможности, что меня сможет увлечь парень. Его язык решительно завладевает моим ртом, мягкими губами о мои потрескавшиеся на холоде, а головка члена тыкается в кубики пресса, что я и правда почти готов сдаться, подмять его под себя, забыв про все условности и преграды запретов. Он целует, оказываясь решительнее {безрассуднее}, чем я, и... со стоном кончает мне на живот. Неловкость мгновенно завладевает пространством, повисает в воздухе, и неловко мне, пожалуй, от того, что я не испытываю неприязни, желания помыться, оттолкнуть его от себя и выгнать, обругав и заставив забыть всякие попытки так вот ко мне без стука в жизнь вторгаться. - Что ты делаешь, Лукаш?
[indent] Я не хочу ничего менять, пожалуй. Я не хочу ни к кому привязываться и проникаться, потому что моя судьба и дальнейшая жизнь висит под большим вопросом неопределённости. Отгораживаюсь собственными коленями, а затем и вовсе ухожу, оставляя его одного, заставляя себя остаться наедине с самим собой. Низ живота тянет, а я тянусь пальцами чуть выше, касаясь остатков белых капель, размазанных по моей коже. Смотрю на пальцы сквозь темноту, лишь воображением дорисовывая то, что мог бы видеть глазами. Мне и не нужно видеть в привычном понимании, подсознание само заканчивает процесс, ещё туже стягивая в узел завязанное его близостью возбуждение. Припадаю спиной к стене, мокрыми от пота лопатками чувствуя холод оголённых острых кирпичей. Ладонь скользит под резинку домашних штанов, достаточно свободных, чтоб передёрнуть не раздеваясь. Мне хватает пары резких движений и чуть сильнее сжать головку, чтоб кончить в собственную руку, закусив губу и простонав так тихо, как только смог.
[indent] Уснуть у меня не вышло, и, приняв душ, я просто лежал, вперившись в потолок. В последнее время в этом занятии я находил единственное успокоение, и желание что-либо делать попросту не было. Я бездумно наблюдал, как тень убегает, гонимая светом нового утра. Я не знал, ушёл ли Лукаш или нет, и не знал, хотел ли, чтоб он уходил. Одного я не хотел точно - разбираться с документами снова и снова, но выходных у меня не было. И, как только Бри прислала мне письмо, я уцепился за возможность заставить себя встать с кровати и пойти в библиотеку. В помещении было тепло и тихо, размеренность плавала пылинками в лучах яркого солнца, пока мой ночной гость, выгибаясь в спине, сонно и потерянно-неосознанно смотрел на меня. От меня не ускользнул тот факт, что он почти голый. Думаю, от него тоже. - Доброе, Лукаш.

Насколько меня ещё хватит, не знаю.
Границы моего терпения - неизведанная территория.
Пальцами вцепляюсь в косяк.
Взглядом в ложбинку между лопаток.
И ниже.

Отредактировано Anton Razumovsky (2019-06-12 23:28:31)

+1

6

От его молчания я заливаюсь краской ещё больше. Снова прячу лицо в подушку, кажется, ещё глубже, чем раньше, дышу быстро и взволнованно от одной только мысли, что я только что лежал прямо перед ним совсем голым, а он разглядывал меня, он смотрел прямо на мой зад, долго и пристально и я совсем не знаю какие мысли были в этот момент в его голове. Хотел ли он чуть большего, чем просто смотреть, думал ли о том, чтобы коснуться меня, а может быть и коснулся бы, если я не проснулся. Я лежу не двигаясь, пряча лицо и, кажется, почти совсем не дышу. Часть меня ждёт, что он сейчас уйдет и даст мне прикрыться, другая же и, похоже, она гораздо больше, жаждет, чтобы он коснулся бедра пальцами, а затем проскользнул тёплой ладонью выше, между ягодиц, дотронулся до тугого колечка мышц. Сердце бьётся так сильно и быстро, громко отдаваясь в ушах, бьётся прямо в мягкую поверхность дивана и, если бы не эта преграда, кажется, бы просто выскочило из груди.
Мягкие шаги доносятся до меня слабо. Я замираю, задерживая дыхание, но он проходит мимо и щелчок замка на двери говорит о том, что Пауль закрывает её за собой с обратной стороны. Вдыхаю воздух рвано и жадно, разочарованно сжимаюсь внутри в тугой комок, усаживаясь на диване и притягивая колени к груди. Халат так и болтается на одной руке, смятый мной и зажатый между диваном и телом. Член утыкается в мой же пупок головкой, болезненно пульсирует, но я не трогаю его. Не хочу. Подобное касание было бы разочарованием в сравнении с теми фантазиями, что я держал в голове. Мне хотелось там других пальцев, не своих и от этого я чувствую себя полным извращенцем. Где-то внутри меня кричит голос, который напоминает о том, что мы родственники, пусть и дальние и не слова о том, что он старше меня в 2 раза. Плевать на возраст, плевать, что мне даже нет восемнадцати, но этот факт, что у нас одна кровь, более весом. Пауль мой дядя. Но член при этих мыслях падать не желает. Стискиваю зубы, заставляя себя не вспоминать, как сидел на нём сегодня ночью, как целовал его, а он не только не отталкивал, но и отвечал, пусть и не горячо, но всё же так, словно тоже хотел этого. Он хотел меня, когда отвечал на поцелуи и касания, хотел, когда смотрел на моё обнаженное тело. Хотел, но почему тогда не взял?
Я не стану дрочить здесь, вдруг он зайдёт и тогда станет ещё более неловко, но оставаться здесь ещё более тяжко. Я встал, натянул трусы и джинсы на свой одеревеневший член, накинул куртку прямо на голое тело, так и не найдя футболку. Не нашёл её, но прихватил халат Пауля, так вкусно пахнувший им. Утренняя прохлада быстро отрезвила меня и убила стояк в трусах. Идти стало легче и не так болезненно, хотя удовлетворения никакого не принесло. Внутри остался неприятный осадок, не от Пауля, а от самого себя. Я сам себе не нравился в этот самый момент, я ругал себя, я себя почти ненавидел. Мне кажется, что дома я бы сразу раскраснелся спроси меня кто угодно даже про погоду на улице, в таком диком я был напряжении. Быстро взлетев по лестнице, я закрылся в своей комнате и попытался унять собственную дрожь. Блять, я забыл у него теперь не только своей учебник, но и тетради, значит придётся вернуться рано или поздно. Зато спиздил халат. Мне плевать, что Пауль подумает об этом, наверное, просто решит, что я куда-то его засунул, но халат этот мне нужен был сейчас катастрофически, чтобы расслабиться. Скинул одежду и, наскоро вымывшись, я влез в большой халат, натянув его до самых ушей. Он пах им, пах так дурманяще и притягательно, что я тут же почувствовал, как у меня снова призывно встал. Зажмурился с силой и, прикусив губу, я опустил ладонь на член, распахнув полы халата. Мне не хотелось быстро, пальцы скользили медленно и касания к головке были редкими и такими болезненно-приятными, что я едва не стонал в голос от каждого. Я оттягивал, как мог, но член содрогнулся в пальцах уже через несколько минут и залил пальцы и живот белым, падая мелкими тяжелыми каплями и на мягкую поверхность халата. Я судорожно вдохнул и попытался восстановить дыхание, сбитое за несколько минут, пока представлял его без футболки, нависшим надо мной и вжимающим нижнюю часть моего тела в кровать. Мне было хорошо, а затем стало пусто, сразу, как только я смыл с себя остатки спермы и натянул что-то из домашней одежды. Сегодня воскресенье, я зайду к Паулю завтра рано утром, перед школой и тихонько заберу свои вещи. Тихонько, если снова ничего не натворю, что будет сделать совсем не просто, если учесть, что я возвращался весь день к событиям прошлой ночи и смущался. А может лучше схватить двойку по биологии, чем снова пойти в тот дом?
Но утром я всё же решился. Пробрался в дом, как вор, с одним лишь отличием - у меня был ключ. В доме было темно и тихо, камин в гостиной не горел, исписанные мелким почерком бумаги были рассыпаны по всему столу и дивану, а мой учебник и тетради аккуратно лежали в стороне. Я сгрёб их в рюкзак, но остановил сам себя на пороге. Наверное, он спит, а значит и не узнает, что я пялился на него спящего.
Я нашёл Пауля в одной из комнат на втором этаже, и он действительно спал. Русые волосы разметались по подушке, а могучая мускулистая грудь спокойно и сонно вздымалась при каждом вздохе и сжималась при выдохе. На нём не было рубашки и теперь, когда было больше света, я мог увидеть чуть больше. Широкие плечи, четко оформленные мышцы груди, торчащие коричневые соски и пресс, уходящий под натянутое до бёдер одеяло. На миг я подумал, что под этим одеялом может больше ничего не быть и снова почувствовал, как краснею. Сглотнул, задержал дыхание и присел на краешек его кровати, которая чуть скрипнула под моей тяжестью. Подушка, лежащая рядом с ним, манила меня, и я сопротивлялся, боролся сам с собой ещё несколько минут, прежде, чем прижаться к ней щекой. Что мне мешает сейчас просто встать и уйти? Но эти путы были слишком крепкими, они связали меня по рукам и ногам, уговорив лечь рядом и замереть, положив руку ему на грудь. Я слушал сонное дыхание и ждал, что он проснётся, приготовившись зажмуриться и притвориться спящим, словно он бы поверил в это глупое притворство, но Пауль слишком крепко спал, развязывая мне руки всё больше. Очерчиваю сосок и пальцами ниже, по кубикам пресса, проникаю под ткань одеяла, а там резинка штанов, в вместе с этой преградой и ещё большее любопытство. Прижимаюсь губами к шее, затем к плечу, ключице, ложбинки между накаченных грудей. Он не двигается, не открывает глаз, не меняет тембр дыхания, но под моей ладонью, которой я накрываю пах, оживает.
Я никогда не касался никого так откровенно, глупые и детские обжимания с моим другом сейчас казались такими наивными. В них не было таких чувств, не было волнения и дрожи в пальцах, когда я сжимаю набухающий член под лёгкой тканью и не решаюсь проникнуть внутрь. Он такой взрослый, он знает так много и мне нечем удивить, нечего дать ему, кроме этих робких касаний.
Я сползаю с кровати на пол и обхожу её вокруг, чтобы залезть под одеяло прямо между его разведенных ног. Мне интересно, я хочу увидеть то, что в его штанах, а затем я просто уйду и оставлю его в покое. Я почти уверен, что он не проснётся и эта уверенность придаёт силы моим дрожащим пальцам, когда я оттягиваю резинку его штанов и высвобождаю набухший член, который, выпрыгивая оттуда распрямляется в моей руке. Я сжимаю его почти рефлекторно, Пауль же, в свою очередь, тоже рефлекторно чуть подаётся бёдрами и глухо постанывает, тут же замолкая. Я увлекаюсь тем, что предстаёт перед моими глазами, ведь свет всё же проникает сюда, под одеяло, хоть и не так много и не сразу осознаю, что тело под моими руками больше не сонно-расслабленное, оно наливается напряжением и силой, как и член в моей руке с которого я оттягиваю крайнюю плоть, проведя ладонью до самого основания. Красивый и большой, почти идеальный. Я заворожён капелькой смазки, выступившей на шляпке, касаюсь её, размазывая вкруговую большим пальцем, а затем вздрагиваю, когда одеяло откидывается с моей головы и плеч. Поднять глаза тяжело и даже страшно, и я не сразу решаюсь на это. Сердце бьется бешено, кажется его стук слышен не только мне, но и ему, он слышен повсюду, он заполняет весь мой мир, сузившийся до его тела и взгляда, с которым я всё же встречаюсь, буквально заставив себя поднять глаза.
Страшно и в тоже время нет, потому что злости в глазах Пауля нет. Удивление, растерянность, волнение, кажется он встревожен так же сильно, как и я. Приподнимается на локтях, но не для того, чтобы встать, а, кажется, чтобы лучше меня видеть. Все барьеры летят к чертям, все условности, когда я сжимаю пальцы у основания, читая на его лице удовольствие. Он больше не мой дядя, он мужчина, который нравится мне, который запал в душу с самой первой секунды, когда я только его увидел. Я заигрывал с ним с самого первого вечера, я касался его невзначай и специально, я напросился провести с ним время и остаться наедине и вот сейчас, наконец, я залез к нему в штаны и снова не получил отпора.
Голубые глаза закрываются, а лопатки вновь в диван вжимаются, когда я решаюсь коснуться шляпки губами, затягивая горячую плоть в рот, с каждым миллиметром всё глубже. Я ни черта не умею, я неуклюж и не последователен, я давлюсь, заглатывая слишком глубоко и смущаюсь всякий раз, когда ловлю на себе взгляд с другого конца кровати. Пальцы сжимают у основания, помогая губам, а губы скользят по всей длине, пока член не содрогается во рту, извергая сперму. Быстрая смена тел в пространстве, и он накрывает меня сверху, придавливая к кровати, прямо как в моём сне. Только теперь всё реально и его дурманящий запах, и жар исходящий от тела, и дыхание на лице, как и стояк в моих штанах тоже. Сердце стучит, бьётся в груди, как перепуганная ласточка, отбивая дробный ритм.
Поцелуй. Возьми. Ты же хочешь, иначе давно бы поставил меня на место.
Облизываю пересохшие губы, проводя по ним кончиком языка, на который он пялится так, словно хочет схватить и затянуть в собственный рот. Разве можно так сильно хотеть кого-то? Хотеть настолько сильно, раз за разом заходя всё дальше в робких и неуклюжих попытках. И мне было бы стыдно, правда было бы от того, что я только что залез к нему в кровать и отсосал, если бы только я так сильно, до дрожи, не хотел его.
[LZ1]ЛУКАС БАУЭР, 16 y.o.
profession: школьник;
beloved man:Paul
[/LZ1]

[NIC]Lucas Bauer[/NIC]
[AVA]http://funkyimg.com/i/2RTmr.gif[/AVA]
[SGN]

Код:
<!--HTML-->

[/SGN]

+1

7

[NIC]Paul Nordenberg[/NIC] [STA]сердце_вижу[/STA] [AVA]https://funkyimg.com/i/2Un4o.png[/AVA] [SGN] [/SGN]

[LZ1]ПАУЛЬ НОРДЕНБЕРГ, 35 y.o.
profession: кардиохирург
[/LZ1]

Насколько меня ещё хватит, не знаю.
Границы моего терпения - неизведанная территория.
Пальцами вцепляюсь в косяк.
Взглядом в ложбинку между лопаток.
И ниже.

[indent] Красивый мальчик, мой племянник. Я могу его понять, могу даже понять себя, подпустить его ближе, позволить себе зайти дальше, чем следовало бы, но мне хватает той горы проблем, что уже легла на мои плечи пудовым грузом. Решать за двоих, думать, чувствовать сейчас для меня абсолютно излишне, я должен сосредоточиться на том, что важно первостепенно. Я так и не сказал брату, не сказал и его жене о том, почему я на самом деле явился, хотя вершину айсберга они знали и без лишних разговоров. Я написал о том, что у меня проблемы, когда интересовался, сможет ли их семья принять меня на какое-то время, но в подробности не вдавался. Именно по этой причине я так редко наведываюсь на ужины в их дом и сбегаю раньше, чем получится остаться с кем-либо из взрослых наедине. Расспросов же от мальчишек избегать бессмысленно, хотя бы потому что Нико не способен мыслить глубоко и не стремится интересоваться ничем, что лежит глубже поверхности, а Лукас приходит ко мне сам и, закрыта дверь или нет, его не волнует.
[indent] Приходит из раза в раз, закрывая глаза на то, что я не подпускаю его к себе ближе. Не подпускаю, но и оттолкнуть не могу. Это не честно и совершенно несправедливо по отношению к нему, но я не стараюсь подойти к честности ближе, мне слишком нравится это внимание. Он первый, кто плевать хотел на то, что я облажался, он не смотрит на меня ни с сочувствием, ни с осуждением, не закрывает рот, когда говорит с кем-то, а в этот момент я прохожу мимо. В его желании, пусть и неправильном, неуместном, лишь чистые эмоции и искренняя заинтересованность, без примеси корысти, расчёта или обязательств. Иногда я хочу оттолкнуть его, потому что не тот пример для себя он выбрал, не того человека, чтоб желать его, чтоб тянуться к нему. Не ровен час я попаду за решётку, и сколько боли это будет стоить мальчишке, трогать и позволять которому приближаться к себе я попросту не имел права. Но всё чаще мне хочется наплевать на условности и дать себе волю, и с каждым днём моя броня становится всё тоньше, а желание сопротивляться этому мальчишке всё эфемернее.
[indent] Покинув библиотеку, я запираюсь в кабинете на ключ и жду, пока он уйдёт, притворив за собой дверь и оставив лишь тонкий шлейф своего присутствия в чуть смещённых деталях. Это смешно, прятаться за замком от мальчишки, но в последние дни, даже месяцы моя психика и самоконтроль поддавались такому натиску, выдержать который крайне сложно без каких-либо весомых и заметных последствий. Я сам замечаю за собой, что становлюсь нелогичен, несдержан, много пью и совершаю поступки, которые раньше никогда бы себе не позволил. Уж точно я бы не разрешил себе заинтересоваться таким молодым парнем, да парнем в принципе, хотя в юности я часто экспериментировал, меняя постели и партнёров, допуская связи не только с женщинами, но и с мужчинами. Я спал со своим преподавателем, потому что мне нравилась опасность. Я спал с начальницей, потому что мне было интересно и это клише. Но то, что я делал сейчас было странным и безумным даже для меня. Как я и ожидал, Лукаш уходит тихо, не пытаясь ломиться во все закрытые двери, ища моего общества и навязывая себя. Он уходит деликатно, но я чувствую запах его парфюма, тонкий лейтмотив его присутствия. - Чушь какая-то. - Провожу ладонью по лицу, стирая паутину наваждения и вновь возвращаюсь в кабинет, запираясь на все замки от самого себя.
[indent] За окном стихают последние искусственные звуки, гаснет свет и ночь полностью поглощает зевающий последними световыми пятнами городок. Моё одно из тех, что горят до утра и тускнут только к рассвету, сливаясь в общим антуражем яркости дня и больше не бросаются в глаза. Лампочки работают, электричество капает по проводам, мотая счётчики, но никто этого уже не замечает. Я пишу речь {пытаюсь писать}, строчка прыгает от одного обрывка мысли к другому, совершенно с ней не связанному, и собрать воедино по итогу я не могу ровным счётом ничего. Голова занята не тем, не к тому рвётся всё внутри, стоит только отключиться от реальности и позволить себе забыть хоть на секунду об обязательствах. Все мысли убегают куда-то вдаль, и я возвращаюсь воспоминаниями в утро, в котором Лукаш, еле прикрытый моим же халатом, в котором солнце бликами играет на ковре, проскальзывая сквозь тонкую ткань гипюровой тюли. Пылинки млеют в тёплых потоках воздуха, нежась на пальцах-лучах, медленно оседая и теряясь в ворсе ковра, по которому так приятно ступать босыми ступнями.

Время тикает стрелками по циферблату.
Мну пальцами виски, будто пытаясь вырвать сознание из плена.
Но увяз я слишком глубоко.
И, если честно, выбираться желания нет.

[indent] Засыпаю под утро, едва умудрившись заставить себя переодеться из рубашки и джинс в более удобные домашние штаны. Лопатки ломит от долгого монотонного сидения за столом, в процессе которого мне так и не удалось воспроизвести ничего путного. Сонный разум абсолютно не беспокоит тот факт, что суд уже буквально наступает мне на пятки, подгоняя работать над линией своей защиты {по идее}, и едва коснувшись ноющей спиной ткани простыней, я забываюсь глубоким и спокойным сном. На утро я точно не вспомню, что являлось картинами мне из тайных закромов царства Морфея, но меня не беспокоит и это. Тело наконец получает долгожданный покой, покой получает и разум. Мне повезло с умением засыпать даже в самом хреновом расположении духа, не мучаясь и не переминая кровать в попытках отрешиться. Отключаться я всегда умел легко везде и при любых обстоятельствах. Быстро, легко, крепко.
[indent] Осторожно, нежно, приятно. Впервые за долгое время моё пробуждение не связано со сигналом будильника или звонком Бри. Впервые за долгое время мне не хочется просыпаться не потому, что я чувствую неприязнь к новому дню. Наоборот, мне нравится просыпаться, когда внизу живот потягивает возбуждение, срывая меня на тихие стоны и мелкую дрожь. Я бы хотел списать всё на утренний стояк, но это было бы неправдой. Несмотря на то, что я не мог видеть, я просто знал, что стоит мне убрать одеяло, чьё лицо я увижу. Трогает меня неумело, но уверенно и безапелляционно настолько, что я не решаюсь возразить ему, прогнать, и всё же, не выдерживая, откидываю одеяло, давая себе возможность не просто воображать, но и видеть. Приподнимаюсь на локтях, встречаясь взглядом с мальчишкой, замершим в нерешительности, а стоит ли ему продолжать. Я не сопротивляюсь, не пытаюсь его оттолкнуть или вразумить, я слишком сильно поддаюсь моменту, рефлекторно {допустим} толкаясь бёдрами ему в ладонь, откидываясь обратно на подушки и в истоме прикусывая припухшие губы. Громче, не сдерживаясь, рвано подаваясь ему навстречу, когда берёт в рот проскальзывая членом по шершавому языку, когда спотыкается о незнание, но меня это возбуждает ещё больше {почему-то вдруг}.
[indent] Тяну его к себе, подминая худое тело своим, вдавливая в мягкость кровати, и зависаю на мгновение, но я не думаю, не сомневаюсь и не решаю, а стоит ли. Я решил всё для себя в тот момент, когда позволил ему впервые коснуться меня, и когда не оттолкнул в вечер у камина, когда не выставил за дверь после того, как он впервые пришёл ко мне ночью, не предъявил, что он тиснул мой халат уж явно не случайно, не отталкивал и не пристыдил ни разу, не сказал, что не хочу ничего с ним общего. Я наблюдаю за ним, любуюсь тем, как он облизывает губы, и я прижимаюсь к ним, пропуская внутрь его тёплого рта свой язык, рта, в который минуту назад сам же и кончил. Он не сопротивляется, наоборот, позволяет изучать его, языком, руками, касаниями груди к груди, там где бешено гоняет кровь сердце-мотор, ответно опуская ладошки мне на спину и спускаясь ими до поясницы и заползая под ткань штанов.
[indent] Стягиваю с него футболку, брюки от школьной формы {точно такой же, как моя когда-то. ничего не меняется} и следом боксеры, и не могу перестать смотреть, не могу заставить себя отвести взгляд от его красивого тела и не менее красивого члена. Тонкая светлая кожа, такая мягкая и бархатная под пальцами, когда я веду ладонями от коленей к узким бёдрам. Анатомически он идеален, похож на моего брата и на меня в этом, стоит признать, природа не отдохнула ни на одном из членов нашей семьи, постаравшись на славу. Я не касаюсь его, побыстрее освобождая от штанов и себя, чтоб вернуться к телу ближе. Мне даже не имеет смысла спрашивать, сомневаюсь, что прежде он спал с кем-то. Волнуюсь ли я? Не думаю. Моё сознание связано по рукам и ногам, о благоразумии вообще не стоит даже заговаривать. Я слишком возбуждён, слишком долго не позволял себе даже мыслей в сторону племянника, чтоб сейчас сомневаться. Сплёвываю себе на ладонь, проходясь по всей длине члена от основания до головки, вздрагивая от касания собственной руки к чувствительной части, настолько я возбуждён.
[indent] Притягиваю его к себе ближе, тыкаясь шляпкой в тугое кольцо мышц, чувствуя, как от этого касания вздрагивает и выгибается тело под моими ладонями. Он дрожит, думаю, от волнения, смешанного с возбуждением. Не я один хотел, не мне одному сейчас необходимо быть как можно ближе. Тянет ко мне руки, опуская пальцы на шею, запуская кончики в волосы на затылке. И я следую за ними, опускаюсь на него всем телом, касаясь губами губ, приглушая тем самым стоны, когда медленно ввожу в него головку, и замираю в движениях, прислушиваясь к телу Лукаша. Я чувствую, что ему очень больно, но отстранить он мне не даёт, держа ноги скрещенными позади меня, шёпотом на ухо прося, чтоб я продолжал. Подаюсь медленно, боясь сделать ещё больнее, чем уже есть, но моё собственное тело вовсе не железное. Его близость, его невинность и непосредственность заставляют забыть о многом, если не обо всём. Медленно, соразмерно ускорению темпа движений, я теряю ощущение реальности и больше ничего не контролирую, превращаясь в ощущение, стягивающее низ живота всё сильнее. Тонкие пальцы впиваются мне в спину чуть ниже поясницы, когда я утыкаюсь носом в шею, кончая в него с глухим стоном прикусанных в кровь губ.

Хочу коснуться его члена, но он не позволяет.
Мокрыми лопатками на прохладные простыни.
Дыханием рваным в потолок и взглядом туда же.
Тело исходит мелкой дрожью.
Голову чуть вбок ко взгляду голубых глаз.
Не отрываться бы вовсе, оставшись в моменте.

[indent] Он засыпает у меня на груди, тихо спокойно, будто не я причинил ему сегодня столько физической боли, почти воспользовался, не дав разрядки. Не знаю, как вести с ним себя теперь. Ситуация заведомо тупиковая, и я бестолково шарю мыслями в пространстве, пытаясь собрать себя воедино и начать мыслить, как взрослый. Выходит не очень. Никакой я не взрослый. Большой ребёнок, решивший с чего-то что знает, как жить, что понимает, что нужно делать, чтоб достичь величия, и в итоге спаливший крылья, как греческий Икар, упавший на самое дно ущелья. В голове сумятица, и мне сейчас совершенно не хочется разбирать весь этот ментальный хлам, и я предпочитаю сгрудить все проблемы в кладовке и оставить до лучших времён. Браво, мистер Норденберг, ничего лучше вы придумать не могли.
[indent] До странного, но уснуть мне так и не удаётся. Я лишь на короткие мгновения забываюсь неспокойны сном, удерживая себя в кровати лишь нежеланием будить Лукаша. Ночь, раздающаяся сверчками в отдалении, где занимается яркая полоска рассвета, заревом окрашивая далёкие поля, на мили раскинувшиеся вокруг. За годы жизни в Вене я успел забыть, как мальчишкой любил убегать в леса, строить свой личный мир из веток, картонок и воображения, наполняя каждый миг тем, что манит бежать за горизонт и искать новые загадки. Тогда я был самодостаточным, мне хватало себя, чтоб у речки выстроить город, наполнить долину жизнью, чтоб видеть то, что скрыто от глаз взрослого меня же. Метущаяся в агонии тьма колется иголками холода по коже, от плеч по спине к бёдрам, бесцеремонно вторгаясь в спальню сквозь неплотно закрытое окно.
[indent] Тянусь укрыть его, и на половине пути понимаю, что ему совершенно не важен мир вне. Он спит спокойно, не боясь, не думая о последствиях. Хотел бы и я так, забыв о морали и праве, быть вечно семнадцатилетним, вне мира бюрократии и лишней суеты. Думаю, всё было бы проще, если бы я не был ему по крови родным, не был бы настолько старше, не имел бы проблем и не висел бы на крюках дырявого сквозь и поперёк правосудия, не зависел бы от бывшей девушки, перед которой приходилось унижаться из раза в раз, являясь на встречи, казавшиеся бесконечными и невероятно утомительными. Встречи, после которых я часами смывал с себя липкое ощущение мерзкого позора перед самом собой, людей я не стыдился никогда и не буду. Хотел бы я, чтоб всё было проще.

Хотел бы я туда, где ответы не требуют решений.
Где вокруг есть огромный мир, и ты ему ещё нужен.
Обнимаю его, понимая, что это лишь миг.
Момент.
Секунда.
Хотел бы я, чтоб всё было проще.

Отредактировано Anton Razumovsky (2019-06-12 23:28:34)

+1

8

Кажется, пали последние оборонительные рубежи. Губы касаются губ с нежностью, заставляя отвечать чутко, мягко, волнительно. Меня ещё никто и никогда так не целовал, выворачивая душу наизнанку, и я в ответ отдаюсь без условностей. Обнимаю, спину, медленно ладошками вниз, забираясь под резинку штанов, которые всё ещё на нём надеты. Он сам снимет, я могу лишь намекнуть, но Пауль сначала раздевает меня. Смотрит на обнаженное тело с вожделением и даже какой-то жадностью. Я бы покраснел даже под этим взглядом, но мне давно уже жарко, с тех самых пор, как залез к нему в штаны.
Пауль медлит, а мне не терпится и тело от того бьёт дрожь, которую я не смогу унять, даже если бы попытался. Окидываю глазами его тело, когда он стягивает одежду и с себя, задерживаясь глазами на вновь возбужденном члене. Закусываю губу, когда он проводит по всей длине и вздрагивает, касаясь собственной головки. Я вижу насколько сильно он возбуждён и понимаю, что не оттолкну его, как бы больно мне не было после. За собственным же возбуждением я не чувствую страха, лишь только желание наполняет меня до краёв, выплёскиваясь в искусанных от нетерпения губах и быстром, прерывистом дыхании. Тяну его к себе, обнимая ладошками шею, и он охотно поддаётся, укладываясь сверху. Он большой, а я маленький. Накрывает меня полностью, нависает, закрывая собой от всего мира, чтобы предъявить права и взять, но в действиях нет потребительства. Мне приятна его нежность и забота, я стараюсь расслабиться, чтобы не пугать его, но стонов всё равно сдержать не могу. Больно, но отстраниться не даю, жадно впитывая каждую секунду рядом с ним, обхватывая руками и ногами, желая, чтобы он довёл дело до конца.
- Продолжай, - шепчу на ухо, глядя на него огромными глазами, но он не видит, потому что его закрыты. Слишком сосредоточен. Позволяю себе лёгкий толчок бедрами, принимая его в себя чуть глубже и зажмуриваюсь от накатившей с новой силой боли, но отступать не хочу. Прижимаюсь губами возле уха, отвлекая сам себя и стараясь расслабиться. Каким бы не был Пауль нежным, он всё равно причиняет мне боль и прекрасно понимает это. Ускоряет движения бёдер, подаваясь в моё тело всё быстрее, а я больше не зажимаюсь, полностью доверяясь ему. Приятное тепло разливается по телу, контрастируя с болью, когда он затихает сверху, делая последний рывок. Я знаю, что не смогу кончить, даже если он коснётся меня сейчас. - Не нужно, - перехватываю его ладонь, мягко сжимая в своей. Я знаю, что скоро вернусь к нему и тогда позволю всё, а пока могу лишь уложить голову на плечо Пауля и заснуть.
Сон- облегчение и лучшее лекарство. Мне снится лето и солнце, такое ласковое и тёплое. Оно обнимает меня, согревая каждую клеточку. Проснувшись, я понимаю, что пускаю слюнки прямо на плечо Пауля, а греет меня именно он. Аккуратно высвобождаюсь из объятий и приподнимаюсь на локте, разглядывая лицо спящего. Мне нужно домой, но оторваться от Пауля сложно. Смотрю на него секунда за секундой, теряя минуты, прежде чем отыскать собственную одежду и уйти.
Дома в душе я не могу даже подрочить с первого раза. Картинки накатывают за картинками, мешаясь в памяти с ароматом его парфюма и шампуня для волос, с запахом его самого, который я ощущаю так, словно он стоит рядом и помогает мне своей рукой. Постепенно возбуждаюсь, понимая, что мне нужна разрядка, мошонка болезненно ноет из-за вчерашнего обломанного возбуждения. Пальцами по всей длине, представляя, что руки там вовсе не мои маленькие, а его большие и широкие ладони. Медленно к головке под аккорды собственных ничем не сдерживаемых стонов. Вода шумит слишком громко, а я попросту не могу себя контролировать, очень сильно возбудился, забыв даже о боли внутри, ноющей, саднящей, вездесущей. Разрядка накатывает волною дрожи. Руку долго не останавливаю, чувствуя, что мне слишком мало этого, но телу больше дать нечего.
Не понимаю, как я выдержал без него пару дней, пока сидел дома и смирял боль в заднице. Теплая ванная, постель, в которой я валялся, облачившись в его халат и телек – вот и всё, что случилось со мной за это время. Мама же искренне полагала, что у меня болит живот. Наивная. Я не любил её обманывать и пользоваться добротой, но в последнее время делал это слишком часто. Сегодня я снова её обманул, когда сказал, что иду к врачу. Хотя, нет, на самом деле мой дядя и правда был доктором, но визит мой носил отнюдь не профессиональный характер.
Город ещё спал. Улицы были влажными после ночного дождя и совершенно пустынными, если не считать почтальона, распихивающего газеты и письма по ящикам. До дома Пауля я почти бежал, совсем забыв насладиться прекрасным ясным утром. Это потом, это подождёт. Мне не терпелось увидеть его. Я прокрался в дом совершенно тихо. Кажется, это, как и ложь родителям и брату превратилось уже в привычку. Мне не удалось застать его спящим, но Пауль ещё был в кровати, а ещё совершенно точно без какой-либо одежды. Я застыл в дверях на несколько секунд, жадно смеривая глазами очертания обнаженного тела под тонкой простынью и поймал себя на мысли, что хочу стянуть с него этот кусок ткани и увидеть всего, целиком при свете дня.
- Привет, - пробормотал я, сначала присаживаясь на самый край кровати, а через пару секунд уже осмелев, вскарабкался на него и уселся верхом, прямо туда, где совершенно точно был его член. Я не специально, просто так вышло. Между нами только граница тонкой ткани и от этой мысли мне мгновенно становится нестерпимо жарко. Осадив острое желание потереться задом о бугорок, я лишь склонился к его лицу ближе и робко прикоснулся к приоткрытым губам. Я соскучился по близости Пауля. Любой, будь то даже касание подушечки пальца или самый невинный поцелуй. И пусть с ним абсолютно всё из перечня близости или даже мыслей было запретным, я всё равно хотел этого.
Он молчал и не двигался, но и отстраниться не пытался, позволяя вытворять с ним всё, что заблагорассудится. Настойчивое ли касание губ, язык ли проникающий между зубов, исследующий чужой рот. Ладошки на его грудь, очерчивают четкие очертания мышц под кожей, а затем к макушке собственных джинс. Думаю, я готов ещё раз испытать это, уверен, что сегодня не будет так больно, как в первый раз.
- Лукаш, постой, - он отстраняет меня от себя, разрывая поцелуй и спихивает с себя, усаживаясь на кровати, снова закрываясь, как тогда, когда я в первый раз поцеловал его.
- Почему? – пальцы замирают, сжимая расстегнутую пуговицу, нерешительно теребят её, не зная стоит ли застегнуть обратно. – В прошлый раз тебе не понравилось? – Наверное, это самый глупый вопрос, но он приходит на ум и язык первым. Глупый. Ведь дело вовсе не в этом. – Просто тебе прошлого раза было достаточно, ведь так? Я на один раз? – Я даже губу закусываю от обиды, чтобы не разреветься прямо здесь и сейчас. Резко отворачиваюсь, перестаю смотреть на Пауля, чувствуя, что к горлу уже подкатывает ком, а глаза наливаются слезами. – Пусти! – спихиваю в себя его руку и, вскочив с кровати, выбегаю прочь из комнаты.
Сдерживаюсь из последних сил, стискивая зубы, но на улице всё же даю волю чувствам. Я не хочу плакать, я не хочу даже думать, что плачу, слёзы просто сами льются по щекам, совершенно бесконтрольно. Растираю их по щекам ладошками, пока бреду сам не зная куда. Одно я знаю совершенно точно – домой мне в таком виде идти нельзя. И я не иду. Долго сижу на затерянном посреди леса пне, не сразу замечая, что пошёл дождь. Он тихо барабанит по разноцветным листьям-ладошкам, постепенно входя во вкус и превращаясь почти в ливень. Листья и трава под ногами медленно наливаются водой и превращаются в лужу, в которой мои ноги в кроссовках быстро намокают.
Кап. Кап. Кап.
Звонкими маленькими капельками совсем рядом, почти под ухом и это отрезвляет меня. Где я? Дерьмо. Я выхожу из насквозь промокшего леса, замерзшими руками раздвигая ветки, с которых влага уже градом и через полчаса и сам выгляжу не лучше. Всё это уже было, только теперь я не могу пойти к Паулю, потому что не нужен ему, остаётся только домой. Туда я не спешу.
- Где тебя носит, Лукас? – брат цепляется ко мне прямо на пороге, а затем уже чуть тише. – Что с тобой? – Тон его волнительный, как бы он не старался претензионный мотив ему придать.
- Ничего. Отвали. Я просто промок, - спихиваю маленькую руку с плеча и поднимаюсь в свою комнату, отсекая его участие хлопком входной двери. Стягиваю с себя одежду, с которой вода ручьём льётся и в постель. Наверное, нужно в горячий душ, чтобы согреться, но мне плевать, сойдёт и так. К ночи у меня подскакивает температура. Мама волнуется и вызывает врача. Сквозь сон я слышу, как он даёт ей рекомендации и уходит. Потом я засыпаю, сплю долго и беспокойно, приходя в себя лишь для того, чтобы отхлебнуть воды из большой кружки, которую протягивает моя мама. Она, кажется, не отходила от меня совсем.
- Мама, никто не приходил? – она пытается накормить меня куриным бульоном и хлебом, но я почти не поддаюсь, открывая рот лишь на пару миллиметров и не давая запихать мне туда ложку.
- Нет, сынок. А ты кого-то ждёшь?
Мне стыдно признаться даже самому себе, что я жду Пауля, не то что маме. Просто качаю головой и отворачиваюсь от ложки с бульоном к стене. Тоска. Он не придёт. Не за чем ему приходить, даже чтобы просто поужинать с семьёй. Пауль никогда не стремился к семейным посиделкам, а уж ради меня точно меняться не станет.
Чем больше дней я оставался дома, тем больше была вероятность того, что мои оценки скатятся на самое дно. Отец выносил мне мозг по этому поводу, мне же было совершенно плевать.
- Может снова попросить Пауля помочь тебе подтянуть оценки? Ты много пропустил в школе, - мама лишь кивает, глядя на отца и безвольно соглашаясь с ним. Я же чувствую себя неловко. Знали бы вы, чем мы занимались с дядей, не спроваживали бы меня туда так активно. – Он звонил, придёт сегодня на ужин, - отец говорит так непринужденно, а моё сердце, кажется, пропускает удар.
- Придёт, - эхом повторяю я в какой-то нелепой сумятице и ухожу к себе в комнату. Первая мысль - закрыться тут и вообще не спускаться вниз, когда он придёт. Я обижен на него и, должен признать, очень сильно. Но его голос, который доносится до меня с первого этажа через неплотно закрытую дверь путает все мои коварные планы. Окей, я просто не буду на него обращать внимания. Но первое, что я делаю, сделав несколько шагов вниз по лестнице - это нахожу его глазами. Сердце в груди колотится так сильно, качая кровь, что её шум в ушах перекрывает и звонкий голос моей матери, и бас отца, и тихий тембр Пауля.
- Ты чувствуешь себя лучше? - дядя занимает за столом место рядом со мной, как в тот первый вечер, когда мы познакомились. Если бы мы были одни, то я бы просто наорал на него, но я лишь киваю в ответ.
Я обижен. Ты видишь?
Зачем ты пришёл? – спрашивают мои глаза. Его в ответ опускаются в тарелку и молчат. Наверное, он и сам не знает. А я не верю, что он пришёл ко мне. Колено под столом касается моей ноги. Не знаю специально или же просто так вышло. Замираю, останавливая старательно ковыряющуюся вилку в почти полной тарелке, разводившей по разные стороны тушёное мясо и овощи. Рука же, которая до этого покоилась на бедре чуть продвигается вперёд, касаясь чужого колена. Пауль не отстраняется, давая мне зелёный свет, а ладошка уже выше по его бедру. Касаюсь паха под тканью брюк, чуть сжимаю его ладошкой. Боюсь, если я расстегну ширинку, то это услышат всё и только это меня останавливает, но ничего не мешает щупать прямо так.
Хочешь меня? Тогда зачем оттолкнул?
- Мам, можно я пойду. Я уже наелся, - медленно убираю руку, возвращая её на место.
Она безропотно отпускает меня, памятую об остатках болезни, хотя в любой другой раз это бы не прокатило.
Не знаю сколько времени прошло, оно тянется для меня просто вечность, но он приходит. Я сразу понимаю, что это Пауль. Он подходит сзади и обнимает, обхватывая большими руками. Поворачиваю голову чуть набок, утыкаясь в шею и вдыхая его запах.
Так вот зачем ты пришел. Ты пришёл ко мне. Я тебя ждал.
Разворачиваюсь в его объятиях и поднимаю лицо, встречаясь с Паулем глазами, затаивая в груди тихое дыхание. Я ничего не буду делать сейчас. Сделай сам, если хочешь. Ведь ты впервые пришёл ко мне сам.
[LZ1]ЛУКАС БАУЭР, 16 y.o.
profession: школьник;
beloved man:Paul
[/LZ1]

[NIC]Lucas Bauer[/NIC]
[AVA]http://funkyimg.com/i/2RTmr.gif[/AVA]
[SGN]

Код:
<!--HTML-->

[/SGN]

Отредактировано Yaroslav Gromov (2019-09-10 09:12:07)

+1

9

Касается, проверяет на прочность.
Думаешь, у меня хватит сил противиться?
Уверен, что нет.
Ты знаешь, что нет.
Колено дрожит, пальцы быстрее, чем нужно.
На долю секунды, но хватает и этого.

[indent] Когда Лукаш встаёт и уходит, я даже не смотрю ему вслед. Мне кажется, что стоит повернуть голову, и я выдам себя с потрохами, задержав взгляд до неприличия долго, скользя им там, где не должен. Всё слишком сложно, слишком обоюдоостро, и я зачем-то влезаю туда, где точно утону, если не буду держаться берега. Но у берега ведь не интересно, у берега всё слишком предсказуемо. Смотрю в свою тарелку, выбирая из жареной картошки с мясом мелкие кусочки лука, делая вид, что для меня это важно. Я, конечно, не очень люблю лук, но вот именно в этом блюде он не чувствовался ровно до того момента, пока мне не понадобилось сделать вид, уцепиться хоть за что-то, чтоб в случае чего сказать, что был занят и просто увлёкся слишком сильно. Но никто не спрашивает, никто не удивляется, никому нет дела до меня, каждый ищет отговорку, почему ни один из них не знает, что с Лукасом. У каждого находится причина, а у меня всё тот же лук, будь он неладен.
[indent] - Полли, поговори с ним. - Летиция ловит меня на пороге, когда я готов поддаться порыву и просто уйти, хотя я и не хочу уходить. Она встревоженно смотрит на меня, легко касаясь обоими ладошками согнутой руки. Когда-то от этого взгляда и от этих касаний мне становилось тревожно в ответ, когда-то я чувствовал её, чувствовал незримую связь между нами, сейчас я чувствую, что всё изменилось. Но больше её близость ничего во мне не тревожит, зато неприятное чувство за то, что из-за меня Лукашу плохо, заставляет прислушиваться к словам внимательно, чтоб понять, что именно происходит и как проявляется его обида. - Он не ест нормально, не разговаривает толком. Говорит, что болеет, но я же вижу, что это не так. Он даже с Нико не хочет ничего обсуждать, а они же близнецы, они с самого детства всё друг другу доверяют. А к тебе он вроде бы проникся, пока ходил химию подтягивать. Может тебе удастся его разговорить. Пауль, пожалуйста. Я уже не знаю, что делать. - Она перемещает одну ладонь мне на плечо и смотрит в глаза так пристально, что в пору бы сломаться под напором, но я соглашаюсь не из-за неё. Но она думает иначе. Думает и пусть, мне же проще. Люблю, когда люди сами находят объяснения, а ты и не врёшь вроде
[indent] Поднимаясь по ступеням на второй этаж, где находится комната Лукаша и Нико, я то и дело торможу себя, сбавляя темп ходьбы. Было бы странно, если бы я вдруг начал проявлять некое неуместное рвение. Летиция смотрит мне в спину, я это чувствую.
Слегка толкаю дверь, осматривая спальню братьев, и нахожу Лукаша сидящим на кровати с подобранными под себя ногами. Он замечает меня сразу же,  ведёт плечами, но не поворачивается. Не спешу и я, гуляя взглядом от плеч, слишком одетых в белую будто бы новую майку, по пояснице вниз к заднице, обтянутой спортивными шортами цвета молодой мяты. Мне хочется стянуть с него всё это, резко, рывками, до треска рвущейся ткани, но памятуя о том, что мы всё же не одни, закрываю за собой дверь на защёлку и подхожу ближе, усаживаясь на кровать позади него. Наваждение какое-то, будто я не я вовсе. Взрослый человек, прекрасно и во всех оттенках осознающий, что будет, если мы попадёмся на глаза хоть кому-то в этом доме, затихает, стоит только оказаться наедине с мальчишкой, сердце от близости которого резко ухает к ногам, пробивая грудную клетку. Самое меньшее - меня отлучат от семьи раз и навсегда, в худшем - я сяду раньше, чем по предыдущему иску. И в том, и в том случае я не смогу видеться с Лукашем, как минимум несколько лет. В его же возрасте всё меняется за считанные дни: сегодня он с головой ныряет в чувства ко мне, завтра уходит в закат с другим. Со мной же всё совершенно иначе. Если я люблю, то это, пожалуй, придётся вырезать изнутри кривыми ржавыми ножницами. Но думать об этом я не хочу и, поддаваясь порыву, максимально неосторожно и весьма легкомысленно допускаю себя до его тела, забивая на все сигналы разума. Обнимаю со спины, проскальзывая похолодевшими пальцами под ткань футболки, поглаживаю низ живота у самой кромки шорт, чуть приспуская большими пальцами и в конечном итоге всё же расправляясь с завязками, проникая ладонями под ткань. На нём нет белья и я сразу же, не встречая более преград, касаюсь возбуждённой плоти, заставляю дышать рвано, притягивая к себе максимально близко и упираясь собственным возбуждением ему в зад.

Шепчу на ухо, что он маленький и глупый.
Он соглашается, понимая, к чему я.
Он знает, что я не собирался.
Я знаю, что не собирался и он.
Целую, мну, царапаю.
Объять бы всё, что только можно.
Рассказать бы всё, что внутри.

[indent] Но я не говорю словами, я рассказываю касаниями. Нежными, рваными, резкими и мягкими. От этого мальчишки у меня мутнеет в голове, плывёт перед глазами, а сердце совершенно сбивается с ритма, когда задеваю не прикрытые участки мягкой бархатистой кожи на спине, спускаясь пальцами от поясницы ниже, цепляясь большими за пояс и приспуская с него шорты. Выгибается, подставляясь мне, но я не трогаю, кончиками пальцев касаясь его губ, чуть надавливая и раскрывая рот. Бежать куда-то за смазкой ну очень херовая была бы идея, а на сухую ему определённо будет больно. Больно ещё будет и без этого, но я надеюсь, что сегодня всё же кончу не один, касаясь пальцами влажного языка, заставляя смочить их как следует. Он понимает меня без слов, просить не приходится, и от амплитудных посасываний я окончательно теряю остатки здравого. Оставаться в реальности мешает абсолютно всё, начиная от близости и опасности, заканчивая его красивым задом, готовым принять меня в себя и без какой-либо помощи. Думаю, он боится, что если откажется, то потеряет всякую возможность сблизиться со мной, что я попросту потеряю интерес, заменив его кем-то более сговорчивым, не стану заморачиваться и ждать. Глупый, ведь всё работает совершенно иначе.
[indent] Нехотя выскальзываю изо рта, касаясь тугого колечка мышц указательным, надавливая медленно и аккуратно, стараясь минимизировать неприятные ощущения. Мне хочется быть нежным, хочется довести его до оргазма, заставить выгибаться в моих руках без боли или хотя бы свести её к минимуму. Надавливаю чуть сильнее и ввожу один, чувствуя, как он рефлекторно сжимается, как вздыхает приглушённо, не вижу, но знаю, что кусает губы, подавляя стоны, как шумно тянет носом воздух, когда дышать становится совершенно нечем. Добавляю ещё один, и сдерживаться становится ещё сложнее. Мне, ему, нам обоим нелегко подстраиваться под обстоятельства, скрывать эмоции, терпеть, делать всё аккуратно, не имея возможности расслабиться и полностью погрузиться в момент. Выгибается в спине, чуть приподнимаясь и замирая, привыкая к ощущениям, а потом опускается, двигая задом, давая понять, что готов к большему. Но я всё же не спешу, осторожничая. Чуть раздвигаю пальцы внутри его тела, растягиваю, прежде, чем добавить третий и, сделав пару возвратно поступательных, заменить их на член. Лукаш узкий, приятный, стонет тихо, но больше не пытается сдерживать себя, просто глушит децибелы, но не кусает губы, чтоб молчать. Опускаю руку на его член, обводя пальцами головку, лаская по всей длине в такт движениям его зада. Он наклоняется назад, прижимаясь лопатками к моей груди, поворачивает голову полубоком, чтоб мог поцеловать. Я наклоняюсь, прихватывая своими набухшие от возбуждения его. Пальцами свободной руки проскальзываю к груди, сжимая, впивась ногтями, чтоб отпустить и снова сжать ладонь.
[indent] Двигаемся синхронно, будто трахаемся уже много лет, будто знаем друг друга досконально, понимаем, чувствуем. Балансирую на грани от сорваться и, вжав его в кровать, кончить в пару сильных толчков в податливое тело, до желания закончить всё нежно и вместе. Отдаюсь ему, забывая, как дышать. Подаюсь навстречу, но не перетягиваю инициативу, давая возможность ему выбирать и задавать ритм, ускоряться, менять амплитуду. У нас получается почти вместе: в этот раз он кончает и кончает первым, заливая мои движущиеся по инерции пальцы белым, а я кончаю в него, сжимая его бёдра до побеления костяшек. Подаюсь в него ещё несколько раз и замираю, разворачивая Лукаша к себе. Сжимает коленями мои бёдра, ладошками "обнимая" лицо и мягко целует, проскальзывая кончиком языка между губ. Зажмуриваюсь, позволяя делать с собой всё, что захочет, хотя и понимаю, что времени у нас не очень много, расслабиться до конца не выходит, потому что мы не одни, там внизу его родители и брат, которые в какой-то момент точно хватятся меня. - Мне пора. - Облизываю губы, глядя ему в глаза, когда отстраняется. Он протестует, не хочет отпускать, но ведь и без меня прекрасно осознаёт, что остаться не могу, как бы того не хотел. Притягивает напоследок, целуя влажно, амплитудно, страстно, с поцелуями получая и обещание встретиться как можно скорее.

Тихо на ухо о том, что любит.
Коротко целую в ответ.
Улыбается, обнимает и отпускает.
Мы ещё встретимся, ты ещё придёшь.
Встаю, выхожу за дверь, мысленно оставаясь там.
С ним, в нём, в поцелуях, в стонах, в душе и в теле.
Бесконечно близко.

[indent] - Всё хорошо, завтра поест, как обычно. - Улыбаясь, киваю брату и Летиции, когда спускаюсь на первый этаж, чтоб уйти. Они быстро прощаются со мной, возвращаясь к оживлённому диалогу, я так же быстро выхожу в дверь и пересекаю двор до калитки, и лишь только после замедляю шаг. До дома иду не спеша, улыбаясь в ночную темноту, не замечая, насколько эта темнота живая. Я вообще ничего не замечаю, кроме собственных мыслей. В дом захожу на автопилоте, на этом же автопилоте иду в ванную, неспешно смывая с себя прошедший день, а когда оказываюсь в кровати, засыпаю мгновенно и сплю крепко до самого утра. По утру проблемы возвращаются, но соседствовать с ними теперь мне гораздо легче. Не знаю, придёт ли Лукаш ко мне или акция всё же была разовой, но что-то подсказывает, что придёт. И он приходит. На лице улыбка, но какая-то непривычно резкая, с хитрецой, будто Лукаш что-то задумал, и мне вот-вот предстоит узнать, что. Но он не говорит ни слова, ныряя мне под руку, когда я открываю дверь, и быстрым шагом идёт в гостиную, скидывая на пол рюкзак, и, развернувшись ко мне лицом, ждёт, пока подойду ближе. Я не заставляю себя ждать, ведь со вчерашнего дня, после поцелуев украдкой, я хочу целовать его, не опасаясь быть застигнутыми врасплох. Шагает ко мне навстречу, обнимая за шею и касаясь моих губ. Отвечаю, но не чувствую связи, не чувствую отдачи, лишь какой-то нарочитый сквозняк, и отстраняюсь, смотря на Лукаша в упор не мигая.
[indent] - Старый мудак. - Выдаёт улыбаясь, на что я резко отшатываюсь, не сразу осознавая суть перемены, но до меня начинает быстро доходить, вместе с краской с лица стирая спокойствие и радость от его появления. Причёска Лукаша, его одежда, вещи и лицо такое до ужаса похожее, но передо мной отнюдь не он. Нико! Нико, который смотрит на меня с ненавистью, а я под аккомпанемент этого ядовитого взгляда понимаю, насколько сильно влип и как глубоко утянул за собой Лукаша. Я совершенно не готов к такому повороту ситуации и обстоятельств, не знаю, что сказать, да и есть ли смысл вообще говорить. Мне, думаю, нет, зато ему определённо есть, что выплюнуть с гневом мне в лицо. Он не стесняется в выражениях, понимая, что перевес явно не в мою сторону. Пользуется ситуацией, срываясь. - Ты грёбаный извращенец. Мне очень хочется сдать вас родителям, чтоб тебя посадили, а моему братцу всыпали по первое число и сослали в какой-нибудь исправительный лагерь, где из таких пидорасов, как он, делают нормальных людей, но я всё же не такой тупой, как ты. Ещё одного инфаркта отец не переживет. - Он выплёвывает из себя не только желчь, но и некую часть реальности, в которую мой брат меня не посветил. Осознать и оправиться от услышанного не позволяет, отшатываясь, когда я пытаюсь приблизиться. Не со страхом, с неприязнью. - Чё вылупился? Не знал? Да что ты вообще знаешь? Свалил отсюда куда подальше, жил себе припеваючи, но нихрена удержать не смог, и вернулся всё рушить у нас. Вот и вали обратно, откуда припёрся! Понял? - Он отталкивает меня от себя, подхватывая рюкзак и натягивая лямки на плечи на ходу, разворачиваясь только в дверях, чтоб ещё раз обозначить намерения. - Если ты концу недели не свалишь и ещё хоть раз подойдёшь к моему брату, я не посмотрю ни на что и сдам тебя копам. И не нужно думать, что я забуду.
[indent] С хлопком двери внутри всё обрывается и ухает с огромной высоты, превращая в руины то, что я с таким трудом пытался отстроить заново. Я падаю следом, не замечая ничего вокруг, будто мир весь вымер, оставив меня одного. Такое ощущение, что я сплю и вижу на редкость херовый сон, пусть и с весьма реалистичной детализацией. Этот мир так похож на реальный, но как такое в реальности вообще возможно, я отказываюсь понимать. Опускаюсь на пол, и слёзы сами проступают против воли. Я. взрослый мужик, ничего не могу с собой поделать, понимая, что вот сейчас и правда всё. Финал, конец, предел. Мы слишком сильно заигрались, расслабились и дали слабину, поверив, что между нами хоть что-то да возможно. Мне хотелось, чтоб хоть что-то наконец получилось, но я как обычно выбрал для этого неверный путь, задал неверные параметры и свернул не там и не туда. Ладно, если бы только моя жизнь сейчас была в опасности, но я тяну за собой человека, у которого она только начинается. Я так и не успел толком познакомиться с Нико, но одно понял точно - с этого момента, даже если я поступлю, как он просит, и уеду, жизнь Лукаша он сделает максимально невыносимой. От одной мысли об этом мне становится ощутимо плохо, и я, притянув колени к подбородку, стараюсь ещё глубже уйти в себя, избежав этой реальности. Сколько времени проходит в таком состоянии, я не улавливаю и не понимаю, но звонок дверь приводит меня в чувства, когда за окном уже вечереет. Отличный вечер, чтоб всё разобрать до фундамента, выкорчевать и выбросить на свалку. Лучше и не придумаешь.

Когда приходит Лукаш, я ухожу в себя.
Ухожу так далеко, где не слышно стуков в дверь.
Отстраняюсь, абстрагируюсь, прячусь.
Надо встать, открыть, впустить и поцеловать.
Стать ближе и всё объяснить.
Но я не встаю, не иду, не могу.

+1

10

Тихие шаги по лестнице, едва слышный скрип петель на двери, щелчок замка и лёгкий шорох проминающейся от тяжести тела кровати  – с каждым из этих звуков дыхание истончается, почти совсем замирает, стягиваясь в тугой узел где-то в районе грудной клетки. Решаюсь вдохнуть лишь тогда, когда прохладные пальцы проникают под футболку, касаясь живота, который втягиваю резко, почти рефлекторно, вместе с порцией воздуха, раскрывая в один миг пересохшие губы. Чем ниже касания, тем чаще и глуше дышу, впуская воздух в лёгкие маленькими порциями. Подушечки пальцев под ослабленную резинку шорт, а я едва сдерживаю себя, чтобы не попросить его. Теплю из последних сил, а он всё же касается, сжимает в ладони и ощущения от этого такие невероятно-яркие, что в глазах темнеет. Зажмуриваюсь сильно, понимая, что голова кружится от ощущений и, наверное, если бы он не держал меня, я бы просто упал с кровати. Совсем не то, что раньше. Ярче. Волнительней. Приятней. Кусаю губы, стараясь сдерживать любые подобия стонов. Мне нужно быть сдержаннее, хоть и совсем не получается. Через секунду я понимаю, что мне плевать. Всё же раскрываю губы, выпуская тихий, но протяжный стон.
Мне становится легко от безразличия к миру, что существует за пределами этой спальни. Плевать, что брат может в любой момент доесть свою капусту и подняться наверх, что мама вдруг заявится меня проверить. Чувство опасности стирается, отходя на самый последний план, когда Пауль стягивает с ягодиц шорты, аккуратно сжимая мягкую кожу пальцами, а потом выше по пояснице к лопаткам. В этот момент я готов отдаться ему в одну секунду, готов даже развернуться и сам усесться на него верхом. Не решаюсь, просто выгибаясь в пояснице и предлагая себя, тороплюсь, выдавая отсутствие какой-либо выдержки с потрохами. Я совсем не умею ждать и терпеть, когда он рядом, каждое касание, каждый поцелуй кажутся мне такими размазанными во времени, такими медленными, что хочется ускорить из лишь одним только рывком. Я в своём нетерпении так глуп, наверное, но принимаю условия игры, вместе с его пальцами в рот. Очень быстро, по широко раскрытым немигающим глазам, с которыми встречаюсь, по затаённому дыханию, я понимаю, как сильно ему нравится то, что я сейчас делаю. Вбираю пальцы чуть глубже, позволяя подушечкам свободно скользить по языку, то и дело сжимая губы сильнее. Пошло, ровно так отвечаю взглядом на взгляд, так и причмокиваю, неспеша посасывая. Я не понимаю, как ему удаётся сдерживать себя, как получается быть таким нежным и внимательным, хоть я чувствую, как он волнуется и старается не спешить, аккуратно проникая пальцем между ягодиц. Мне не больно, скорее неприятно. Рефлекторно сжимаюсь и шумно втягиваю носом воздух, стараясь привыкнуть к ощущениям. Опускаюсь чуть ниже, ладонями и лбом на прохладную простынь. Я люблю его и от этого даже самое неприятное забывается очень быстро, вместе с поцелуями и нежными поглаживаниями. Он смелеет, проникая внутрь вторым, а мне становится уже даже приятно. Нетерпение снова заставляет кусать губы, тихонько постанывать и просить большего. Вместе с третьим пальцем я приподнимаюсь и выгибаюсь, как дуга, заставляя проникнуть внутрь чуть глубже.
- Хочу, - едва слышным шёпотом и Пауль словно слышит, наконец, заменяя пальцы членом. Он гораздо больше – ощущения ярче и многранней. Откидываюсь назад, прижимаясь спиной к широкой груди, чувствуя, как член проскальзывает в меня ещё глубже, выдерживаю паузу в пару секунд, а затем рывок вперёд и снова назад. Простанывает от неожиданности, вжимая пальцы в кожу бёдер. Нравится, а  мне нравится ощущать его так близко, кожа к коже, нравится целовать припухшие губы, которыми он находит мои, нравится раздвигать их кончиком языка, проникая в тёплый рот, нравится, как пальцы сжимают мой член. Наверное, последнее – это самое яркое из всего, ведь сегодня мне действительно приятно, приятно без примеси боли или дискомфорта, приятно без каких-либо условностей. Кончаю, под аккомпанемент собственных тихих стонов, ощущая горячее дыхание Пауля где-то возле уха, а затем под протяжный стон кончает и он.
Позволяю развернуть, позволяю подмять под себя, быстро перенимая инициативу и целуя мягко и благодарно. Теперь он окончательно мой, мой до самой последней мысли, мой до самой последней клеточки этого красивого тела. Жмусь уже настойчиво, цепляясь и обнимая всем, чем только можно. Понимаю, что ему нужно уйти, понимаю, но отпускать не хочу.
- Я люблю тебя, - притягиваю лицо ближе и выдаю слова прямо в ухо. Это то, что в этом мире должен знать только он лишь один. Хочу, чтобы знал. А ещё хочу сказать, что мне кроме него больше никто и никогда не нужен, что не полюблю больше никого, что принадлежу ему навечно. Слова застревают в улыбке, так и не находя выхода.  Наверное, говорить такое – это совсем по детски, я откладываю тираду до следующего раза, ведь он одевается и уходит.
Если я побегу к нему сегодня же вечером, будет очень странно, но я не знаю, как сдержаться. Долго и с наслаждением моюсь под душем, воскрешая в памяти мгновение за мгновением то, что было, а затем укладываюсь в кровать. Брат ведёт себя странно, так словно сердится на меня за что-то. Я не лезу, мне не до него. Пытаюсь уснуть раньше, чтобы утро пришло по скорее, но ничего не выходит и тревожным сном, совершенно измученный, я забываюсь лишь под утро. Вопреки всем моим желаниям, просыпаюсь лишь к обеду. Быстро закидываю в себя какую-то еду, одеваюсь и иду к Паулю. Мне не терпится остаться с ним совсем наедине, там, где нам не нужно будет себя никак сдерживать. Но дом дышит безмолвием, хоть его автомобиль и стоит неподалёку. Ключей на привычном месте я не нахожу. Странно. Может просто ушёл в магазин, а их прихватил с собой? Внутри нет беспокойства, я знаю, что он где-то поблизости, решаюсь уйти лишь с мыслью взять запасные ключи которые вист на крючке в кухне и вернуться. Даже, если Пауль ушёл, он вернется, и я дождусь в доме, а торчать здесь, на улице, слишком холодно.
Но вернувшись примерно через час, я понимаю, что что-то не так. Автомобиль исчез, а дорожка свежих следов, оставшихся от колёс, на влажной траве и тротуаре вела в сторону города. Я открыл входную дверь своим ключом и почувствовал неприятный холодок где-то внутри, ведь дом хранил следы поспешного бегства совершенно повсюду:  смятое постельное бельё в корзине, в спешке собираемые бумаги, частично рассыпанные по ковру в гостиной и едва тлеющий, совсем недавно потушенный камин. Я быстро обошёл весь дом и нигде, ни в одной из комнат, не увидел ни его одежды, ни бумаг, с которыми он работал каждый вечер.
Правда доходит до меня с трудом, бьётся импульсом где-то в голове. Он уехал. Он меня бросил. Я ловлю ступор, лопатками вжимаясь в стену, глухо рычу, пытаясь осмыслить, что же такое могло произойти, заставив его так поспешно уехать. Ищу, ищу оправдание и не нахожу. Просто он получил, что хотел: моё тело, мои чувства, всего меня получил и теперь, когда больше нечего от меня поиметь, бросил. Эти мысли так сильно злят меня, так тревожат, жалят, словно целый рой разъярённых пчёл. Мне больно и эту боль я выплёскиваю через злость, круша всё на своём пути. Большое зеркало в гостиной идёт паутинкой трещин от моего кулака, а я смотрю в него, понимая, что вот так же разбит внутри, понимаю, что никогда уже не стану прежним, ведь как не склеивай зеркало, оно никогда уже не станет таким чистым, таким ровным, оно уже не покажет мир радужным и красивым. Кровь из разбитой руки стекает по коже чуть щекоча и капает на паркет, собираясь в маленькую лужицу. Мне почти не больно снаружи, не больнее, чем внутри. Я противен сам себе в этом кривом, разбитом отражении. Какой я глупый. Как я мог ему поверить? Ведь я мальчишка, а он взрослый и самодостаточный мужчина. Разве мог он меня любить? Да и за что?
Ухожу, зная, что никогда больше не вернусь в этот дом, слишком много воспоминаний от ярких и прекрасных до болезненных и мучительных. Как теперь спать в своей кровати я тоже не знал. Иду на автомате домой, ведь больше мне идти и некуда. Дома сумбур – мама готовит ужин, отец смотрит телевизор. Сел на краешек кровати, ровно туда, где вчера был Пауль и понял, что не могу. Как теперь я без него? Паника накрывает мгновенно, захотелось уйти, сбежать куда угодно, но Нико остановил меня прямо в дверях.
- Он уехал? – довольная ухмылка на его губах, а я хмурюсь, не понимая, почему он такой счастливый.
- Откуда ты знаешь? – отворачиваюсь к комоду, пытаясь хоть чем-то занять руки и делая вид, что просто что-то ищу из одежды. Я даже не спрашиваю о ком он, всё слишком очевидно, очевидно, для нас обоих.
- Видел, - он пожимает плечами и упирается плечом в косяк, словно специально отрезает мне путь к выходу. – Видел, как он отчалил вместе со всеми своими пожитками. Мама сказала, что, видимо, у дяди уладились дела в Вене, вот он и уехал. Вернулся к своей невесте, - моё сердце пропускает удар и падает куда-то глубоко, кажется, на самое дно. – Лукас, ты знал, что у него в Вене есть невеста? – впиваюсь дрожащими пальцами в выдвинутый ящик комода, понимая, что мне не хорошо. Странная какофония звуков извне усиливается стократно, ударяя по барабанным перепонкам, делая меня на миг совершенно глухим и слепым. Я не желаю, чтобы брат догадался, хотя мне хотелось бы ему рассказать. Жаль, что я нельзя. Никому нельзя. От того, что приходится держать всё в себе, мне только хуже. Мне нечем заглушить эту боль и обиду, эту злость и ненависть, которую я сейчас испытываю к своему близнецу за то, что он только что сказал. Я знаю, что он не виноват, но всё равно стремлюсь уйти от Нико, как можно дальше. Я ненавижу его, ненавижу так сильно, за то, что он счастлив и беззаботен, а я безнадёжно изранен.
- Я заночую у друга. Скажи маме, - кидаю в рюкзак первую попавшуюся одежду и выскальзываю из спальни, мимо брата, ощутимо задевая его плечом. Подальше отсюда, подальше отовсюду, где рядом был Пауль, где мне о нём напоминает хоть что-то.
Дальше дни серые и такие однообразные, что не запоминаю даже, чем они были заполнены. Я стал сам не свой, стал дёрганный и злой, часто грубил матери и посылал, куда подальше брата, который от чего-то ходил всё время такой довольный и старался постоянно меня поддеть любым способом. Я терпеть не мог, когда он себя так вёл, вся его противная натура проявлялась в такие моменты. Иногда мне казалось, что он буквально ненавидел меня и от того так отчаянно пытался сделать больно. Но больнее, чем Пауль мне уже никто не сделает. Прошёл месяц и если я выжил до сих пор, значит смогу и дальше. Мне уже семнадцать. Через год я уеду отсюда, подальше от брата, подальше того дома, к которому до сих пор боялся подойти и как можно дальше от самого себя.
- Здравствуй, Лукаш, - я вздрагиваю и веду лопатками, силясь прогнать наваждение. Я узнаю этот голос, узнаю и то имя, которым называл меня только он один. Не тороплюсь обернуться, до последнего думая, что это воображение играет со мной злую шутку. Ровно до второй фразы, которая доносится тоже из-за спины, но уже чуть ближе. – Твоя мама сказала, что ты гуляешь.
Он подходит ближе, шурша ботинками по жёлтым высохшим листьям, пока, наконец, не останавливается прямо перед моим лицом. Я же теряюсь, не знаю, что мне делать. Хочется сорваться и сбежать, но я упорно сижу на скамье, даже не поднимая на мужчину глаз. Я запрещаю себе на него смотреть. Раз и навсегда запрещаю.
- Лукаш, давай поговорим, - он не просит, скорее, умоляет, снижая тембр голоса и подходя ещё ближе, но я не верю, принимая это за уловку. Я должен был понять всё ещё  в тот самый день, когда он оттолкнул меня, должен был и не смог. Не нужно было бы касаться его бедра в тот вечер под столом, не нужно было позволять ему остаться со мной наедине. Сейчас бы не было так больно. Ведь в тот раз я сказал, что люблю его, а он мои чувства растоптал.
- О чём нам говорить? – Я стараюсь казаться равнодушным, смеряя предательски дрожащий голос и пряча руки в карманах куртки. Лишь только четыре вещи могли бы меня сейчас выдать: глаза, руки, голос и сердце, но я не доставлю ему удовольствия. Отворачиваюсь, пряча глаза, кутаясь в куртку, стараясь с самой душой спрятаться поглубже, а сердца моего ему не услышать - я больше не позволю подобраться так близко. – Лучше возвращайся обратно. Проваливай туда, откуда приехал, к невесте своей проваливай. Хотя, может она уже и жена тебе, это, собственно, не моё дело, - вскакиваю на ноги, понимая, что по всем фронтам проиграл. Снова. Голос меня уже выдал, так к чему сдерживаться? Глупый, неужели я думал, что смогу показаться рядом с ним равнодушным, неужели полагал, что выдержу? Задеваю фигуру мужчины напротив краешком глаз, а потом уже не могу остановиться, смотрю и смотрю, пожирая глазами, понимая, как сильно мне не хватало его этот месяц. И снова я не держу своё слово. Слабак. – Или может быть тебе понравилось изредка трахать меня? Что ж, пошли. Я не против,- как я выдавливаю из себя эту улыбку, не знаю, но надолго её не хватает. Поджимаю дрожащие губы и отворачиваюсь, не в силах больше смотреть на Пауля. - Так говори же зачем приехал, ну? Мне холодно.
Неужели он думал, что может просто приехать и подкатить ко мне? Почему, отчего Пауль думает, что может так поступать со мной? И это самое обидное. Я не вещь, не игрушка, я даже больше не ребёнок, которого можно безнаказанно обидеть.
Плотная стена, хоть и абсолютно голых уже, облетевших деревьев, надёжно скрывает нас от посторонних глаз. Мы можем тут хоть всю ночь стоять. Никто не увидит, никто не обратит внимания. Вот только зачем и какой теперь в этом смысл? Как мне объяснить ему, что, кажется, я внутри точно такой же мёртвый, как эти деревья вокруг? Мне кажется, он совсем не понимает, как сильно ранил и в этом его ошибка.
[LZ1]ЛУКАС БАУЭР, 16 y.o.
profession: школьник;
beloved man:Paul
[/LZ1]

[NIC]Lucas Bauer[/NIC]
[AVA]http://funkyimg.com/i/2RTmr.gif[/AVA]
[SGN]

Код:
<!--HTML-->

[/SGN]

Отредактировано Yaroslav Gromov (2019-09-10 19:44:27)

+1

11

[indent] Уехать было не трудно, если думать о технической стороне момента. Следуя привычным действиям, я сел в машину, включил зажигание и, вырулив на дорогу, набрал скорость, устремившись по прямой, как стрела, трассе в сторону Вены. Всё звучит так просто и обыденно, но на деле всё это просто очень даже не просто. Я уехал, прекрасно осознавая, как ситуация выглядит со стороны, тем более, как она выглядит со стороны мальчишки, не утратившего максималистические зацепки в мышлении. Он придёт и не найдёт меня дома, может придёт и на следующий день, и через день, но Лукаш умный, он поймёт всё очень быстро, и ему будет бесконечно больно, даже больнее, чем мне сейчас. Ведь я знаю, почему оставляю его, а ему ничего не останется, кроме как строить догадки о причинах и следствиях. Звучало бы фальшиво и пафосно, если бы не было до поганого правдиво: я проникся им слишком сильно, чтоб разрушить ему жизнь, дав его брату все козыри на руки из собственных эгоистичных побуждений. Но он не знает, и наверняка, мои истинные мотивы были бы последним, о чём он бы подумал, перебирая в голове варианты причин, следуя логике которых я его оставил вот так без предупреждения. Однако, реши я с ним поговорить, ему бы удалось убедить меня, что если я останусь, мы найдём выход. Но мы бы не нашли, и всё было бы именно так, как предполагает худший из сценариев. Возненавидев меня за то, что я воспользовался им в собственных целях и бросил, он скорее отпустит ситуацию и вернётся к той жизни, которая была до встречи со мной. Не сразу, со временем, но это должно случиться. Я не думаю, что моё решение было правильным, но оно было единственным, которое хоть издалека похоже на здравое.
[indent] Уезжая, я бросил почти все вещи нетронутыми, чтоб хотя бы в своей голове создать видимость, что я могу вернуться. Но ни через день, ни через неделю я не возвращаюсь. В Вене мне так же нет места, и дело тут вовсе не в том, что я пустил по ветру все свои привилегии жизни в столице, а, скорее, в том, что я слишком привык жить без излишеств. В день рождения Лукаша я пью до потери сознания и засыпаю на полу своей квартиры, которую вот-вот продам за долги. Мне некуда идти, у меня нет лицензии, нет работы, нет денег, нет больше и семьи, но херово мне сейчас отнюдь не из-за любого из этих факторов. Я могу, как оказалось, пережить всё, что бы ни случилось хренового, но от расставания с Лукашем я совершенно иррационально схожу с ума. Я никогда не думал, что смогу привязаться к кому-нибудь так сильно, сжиться с кем-то в моей душе, позволить занять мои мысли и сознание, заставляя поступаться собственными желаниями в сторону кого-то иного, кто не я. Я всегда был эгоистом, даже в отношениях я только брал, почти не отдавая ничего взамен, разве что трахал регулярно и качественно, удовлетворял финансовые потребности и никогда ничего из мирского не жалел, но вот за пределы оболочки жизни, внутрь себя, я не пускал никого и пускать не собирался. Пожалуй, мне всегда хватало материального, которым я активно глушил недостаток духовного. Вот только этот мальчишка меня и не спрашивал, просто стал частью меня, незаметно для меня самого, переступив через броню, через запреты, условности и нежелания. И с каждым днём идея уехать от него казалась мне всё более идиотской, я всё чаще ловил себя на мысли, что готов наплевать абсолютно на всё и вернуться. Пусть Нико рассказывает кому хочет, пусть хоть всему миру расскажет, хуже всего вот этого, во что превратилось моё существование, уже точно быть не может. И я останавливал себя всякий раз заходя в своих попытках всё дальше и дальше, но вот в один из дней я не смог сдержать себя и через часа два уже стоял на пороге дома брата.
[indent] Лукаса я там не обнаружил, и Нико, к счастью, тоже, зато их мать была мне несказанно рада. Соблюдая формальности, я согласился составить Летиции компанию в поедании её пирога и распитии чая под воспоминания о прошлом, хотя эйфории от вот такие ностальгические моменты во мне не вызывают. Что до меня, то я считаю, что смотреть фотографии и вспоминать молодость - это для стариков в креслах-качалках у камина, а у меня ещё как минимум лет двадцать до этого момента. Но я не встал и не ушёл, прервав её на полуслове бесцеремонно и резко, как мне по жизни проще, чем делать то, что тяготит. Меня не напрягает её болтовня, мне и раньше было с ней легко. Я слушал её, изредка реагируя, а сам перебирал в голове, куда мог пойти Лукаш, что будет, если Нико с ним, будет ли вообще разговор, даже если мы будем тем-а-тет. За всем этим множеством сумбурных мыслепотоков я теряю суть разговора с Летицией слишком быстро, выпадая из реальности, погружаясь всё глубже в анализ ситуации и поиск удобоваримых ходов и выходов. Просчитать реакции и исход мне определённо не удастся, человеческий фактор есть человеческий фактор, но так мне попросту легче, чем поддерживать бессмысленный разговор о каких-то бытовых аспектах бытия домохозяйки из небольшого городка близ австрийской столицы, периодически прерывающийся воспоминаниями о бурном юношеском прошлом, оставленным позади после замужества и рождения детей. Мысли в голове сталкиваются, толпятся, лезут вне очереди и устраивают разборки на пустом, от чего концентрироваться становится всё сложнее, и через этот гвалт сомнений и уверенностей пробивается, как помеха в эфире, чей-то настойчивый голос, явно требующий моего внимания.
[indent] - А? Что? - В реальность возвращаюсь неритмичными толчками, то и дело спотыкаясь о ухабы слов и разрозненных букв, до конца не осознавая где нахожусь, почему я не пьян, хотя перманентно ношу это состояние с завидной регулярностью, и почему я не в своей квартире, если уехал с одной только целью - никогда не вернуться назад. Фокусируя взгляд на предметах, будто зомби, бессмысленно пустой от мыслей головой и взглядом мутным обступаю комнату, перепрыгивая с предмета на предмет, перемигивающихся телевизионными помехам, и даже собственные колени, о которые тру ладошки с красными вдавленными полулунами ногтей, в этом мареве бессознательного упорно не хотят быть моими.
[indent] - Говорю, мелкие гуляют днями, брата твоего с гаража не вытянешь и за уши, говорит, мол сезон скоро закончится, надо многое успеть до холодов. Хорошо, хоть ты приехал, будет мне компания за обедом.  - Летиция, которую я осознаю с не меньшим трудом, чем себя самого, снуёт от плиты к столу, от стола к холодильнику и обратно к плите, заморачиваясь неважными сейчас деталями, не обращая внимания на мои нелепые попытки вынырнуть из себя во вне. Хотел бы и я вот так не быть замороченным ни на чём, кроме обедов и домашних дел, но я не вы, увы-увы. - Ну, что сидишь, Полли, пошли! - Как ни в чём не бывало она подошла ко мне и взяла за руку, утягивая к столу, где уже ароматно парит тарелка супа, запах которого раньше заставил бы желудок свернуться в бараний рог и заголосить в желании отведать вкусной горячей домашней пищи. Сейчас же я лишь осознал, что совершенно не голоден, хотя не ел толком уже дня два, если, конечно, не считать кофе, выпитого стаканами по количеству заправок, которые я проезжал по пути от Вены к дому. За стол усаживаюсь в полном нежелании есть, хотя и пытаюсь убедить себя, что надо. Ложка тонет в густой жиже, и под разговор я только и делаю, что помешиваю и переливаю кремообразную массу, даже не делая попыток поесть.
[indent] - Так, это уже ни в какие ворота не лезет, Пауль Норденберг. - Отрываю от содержимого тарелки взгляд, встречаясь со взглядом колючих серых глаз, прожигающих у меня во лбу дыру в рамках праведного негодования. - Что с тобой? Ты из-за суда так переживаешь, что даже от моей еды отказываешься?
[indent] - Со мной всё в порядке, Лэтти. - Пытаюсь успокоить её и отвести разговор от абсолютно неудобной мне темы. Врать, придумывая небылицы, я совершенно не хочу, но и правду сказать попросту нет никакой возможности. Вместо того, чтоб объясняться, я отодвинул тарелку подальше от себя и встал из-за стола, не глядя в сторону Летиции. - Я уверен, что суп великолепный, но мне не лезет вообще. Я пойду пройдусь, может проголодаюсь.
[indent] - Я вижу, как с тобой всё в порядке. - Она вздохнула и посмотрела на меня с сочувствием, будто хоть на толику понимала, что со мной происходит. Хотя если бы она реально узнала, что меня гложет, вряд ли бы удостоила такой заботы и волнения. Я бы на её месте поступил точно так же, если бы узнал, что моего несовершеннолетнего сына мой бывший парень и по совместительству брат мужа затащил в койку. Меня бы не убедили никакие аргументы за чувства, за заботу и любовь, но вот сейчас я сам себя прекрасно понимал. Взгляд с нужной колокольни, так сказать. Благо, с её колокольни вид открывался на лучшую сторону меня, и сохранить этот паритет между мной и Нико было лишь в моих силах. - Иди уже, чтоб глаза мои тебя не видели.
[indent] За то время, что я провёл в доме, на улице порядком похолодало, а у меня из вещей ровным счётом ничего. Да и зачем не более тёплая, если обычно я пьян, и мне попросту плевать, заболею я или нет. И сейчас мне тоже плевать, я забываю о том, что мне не комфортно, ведь сейчас во мне нет и капли алкоголя, чтоб хоть что-то грело. Дом, где был чемодан с моими вещами, я прохожу мимо, решая не тратить минуты на бессмысленное сейчас. Сердце колотится в груди, и я начинаю задыхаться от волнения даже на таком привычном для меня ритме шага, ускоряясь, но не срываясь на бег, а затем всё медленнее ступая по сухим жёлтым листьям, когда взгляд цепляется за одинокую фигуру на скамейке у старого заросшего пруда.
[indent] - Здравствуй, Лукаш. - Останавливаюсь в отдалении, тактично давая ему время осознать, что происходит. Он не оборачивается на мой зов и молчит, слабо подёргивая плечами то ли от неприязни, то ли всё же в борьбе с собой и с желанием обернуться, поговорить со мной. - Лукаш, давай поговорим. - Он реагирует вполне ожидаемо, и меня не задевают слова, резкий тон, попытки прогнать меня или оттолкнуть. Думаю, будь я на его месте, поступил бы так же, если не хуже. Он не кидается на меня с кулаками и оскорблениями и, постепенно усмиряя обиду внутри себя, хотя и не отказываясь от неё, даёт мне возможность вставить хоть слово. Я же в свою очередь со словами для вставок не спешу. Будь причина той, которую Лукаш нарисовал себе в своей голове, мне было бы проще, достаточно было бы простого раскаяния, иначе что ещё можно принести в качестве оправдания, в моём же случае грань куда как тоньше, приходится подбирать слова.
[indent] - Дело в твоём брате. - Втягиваю воздух шумно и будто бы жадно, но на самом деле с удовольствием перестал бы дышать вовсе. - Он пришёл ко мне в тот день, когда мы с тобой должны были встретиться. Твоя одежда, твоё лицо, твои мимика и жесты. Он знает тебя лучше, чем я, стоит признать. - Подхожу чуть ближе, но он отшатывается, и я делаю шаг больше, постепенно оттесняя его к дереву, пока он не упирается в ствол спиной, не имея возможности сбежать. - Вот только твои поцелуи я узнаю из тысячи, только ты касался меня так, что внутри душу всю наизнанку. Я боялся, что он расскажет твоим родителям она нас с тобой. Надеюсь, ты понимаешь, какой был бы скандал, и какими последствиями обросла ситуация. Я не говорю, что поступил справедливо или правильно, я и оправдываться не собираюсь, иначе было никак. - Обнимаю его лицо руками, понимая, что вот сейчас он с лёгкостью сможет оттолкнуть меня, узнав, что я целовал его брата, но прежде я должен объяснить, что целовал всё же его. Наклоняюсь, накрывая губы Лукаша своими и, хотя он не спешит отвечать или даже дать мне возможность целовать его без отдачи, я не отстраняюсь. Отпускаю лицо, проскальзывая ладонями по шее, ниже быстро по ткани кофты и под неё холодными пальцами. От неожиданности ледяного касания он вздрагивает, приоткрывая рот на резком вдохе, и я добиваюсь своего, проскальзывая языком по губам внутрь, и он уже не может держать оборону, сдаваясь и поддаваясь. Постепенно поцелуй становится амплитуднее, ярче, Лукаш больше не отталкивает меня, хотя, я думаю, о прощении и понимании говорить рано.
[indent] - Не включай свет. - Замёрзнув на улице, мы ретируемся в дом, запираясь на все засовы, и я наконец-то отпускаю себя, давая возможность рукам гладить, сжимать, забираться под ткань одежды к телу ближе, а губам целовать, изредка покусывая мягкие губы Лукаша. Он скучал не меньше, и я чувствую это, когда он жмётся ко мне, потираясь о бедро своим стояком. Моё тело реагирует на него так же быстро и я еле удерживаю себя, чтоб не взять его прямо на полу или прижав к стене. Освобождаю его от одежды, скидывая всё к ногам, снимаю свою и подхватываю лёгкое тело на руки, несу в кровать, аккуратно застеленную и убранную. Мне до безумия нравится касаться его, чувствовать, как под под моими руками он выгибается и дрожит, нравится слышать тихие просьбы продолжать и ни в коем случае не останавливаться.
[indent] - Здравствуй, Пауль. Привет, братец. - Внутри всё холодеет, когда я слышу знакомый голос, но принадлежащий совершенно иному человеку. За всеми внешними сходствами в лице, голосе, фигуре, я больше не воспринимаю их как одного человека, как одно целое, я даже не вижу между ними связи как таковой, иначе как столь близкий человек может доставлять столько боли тому, для кого должен быть опорой. Нико ведёт себя по-классически гадко, как какой-нибудь гротескный злодей под лупой из второсортного кино: перебирает с пафосом и слишком объёмен в попытках заполнить своими нарочитым поведением всё пространство, но, стоит признать, крыть нам с Лукашем нечем даже такую игру. - Что ж вы остановились, продолжайте, не стесняйтесь, я вам не помешаю. - Он садится на дальний край кровати, и я слышу, каким редким и прерывистым становится дыхание Лукаша, как пытается найти в себе хоть какие-то слова для брата, чтоб образумить, дать понять, что он не прав, пусть даже то, что между нами, противоестественно, но не находит ничего, кроме страха. Он жмётся ко мне в поисках защиты, но я и сам сейчас безоружен.
[indent] - Чего ты хочешь? - Холодно обращаюсь к Нико, и по моему тону вполне ясно, что разговора как такового у нас точно не получится. Просить о снисхождении мальчишку я не стану, тем более не позволю сделать это Лукашу, ведь если я смогу уехать, то ему придётся терпеть издевательства и шантаж как минимум до совершеннолетия, чтоб иметь законную возможность покинуть дом. Я понимаю сейчас, как сильно накосячил, посчитав, что в таком маленьком селении нам удастся скрываться от глаз хоть день. Я не должен был приезжать, а теперь лишь остаётся надеяться, что у Нико хватит мозгов не вредить брату. Я хотел бы прийти к консенсусу, готов был пойти на сделку с террористом и даже всучить ему денег, но то, что Нико выдал, так и не дав предложить ничего здравомысленного, заставило проглотить меня мою же инициативу, как на корню бесплодную и совершенно бесполезную.
[indent] - Дай-ка подумать. - Он картинно схватился за подбородок, напуская на себя серьёзный вид, сосредоточенно мурыжил нас несколько минут, а потом озарился улыбкой, от которой даже мне стало не по себе. - Моё желание должно быть под стать вашим извращенствам, ты так не считаешь, Лукас? - Он встаёт с кровати и подходит почти вплотную к брату, наклоняясь чуть ли не к самому лицу, чтоб тот мог ощутить максимум унижения и получить весь заряд неприязни от того, с кем бок о бок пробыл в прямом смысле всю жизнь. - Отсоси этому поганому педику, я, так уж и быть, может и не скажу ничего родителям. - Он усмехнулся и небрежно толкнул Лукаша в спину ближе ко мне, занимая удобную наблюдательную позицию в кресле у окна. В комнате темно, но я явно вижу эту кривую усмешку, прочерчивающую его лицо, точно такое же, как у Лукаша, но совершенно чужое и мерзкое.
[indent] - Ты не должен. - Протесты и возмущения в моей голове срываются с места, будто от выстрела, и стартуют в хаотичной гонке, сталкиваясь и самоуничтожаясь, только бы не быть пойманными. Хочу уловить хоть одну здравую мысль и найти в ней решение для нас обоих, но не поспеваю сам за собой.
[indent] - Должен. - На лице Лукаша нет никакой уверенности или желания подчиниться воле брата, но он прекрасно осознаёт, что иного выхода попросту не существует. Думаю, сейчас его понимание моего решения уехать как никогда ясно, но момент упущен. Он соскальзывает вниз по кровати и дрожащими пальцами оттягивает резинку боксеров, сжимая мой погрустневший член, который отказывается стоять, хоть натирай его как лампу Джина из мультика Алладин. Я не закрываю глаз, чтоб не только чувствовать Лукаша, но и видеть, и концентрироваться только на нём. В конечном итоге под его трясущимися руками и хаотичными движениями губ на члене, и не без участия своего собственного страха, что не получись у меня, исход может быть плачевным, я всё же возбуждаюсь. Он же в свою очередь не смотрит на меня, выполняя заданное на автопилоте, желая, чтоб всё закончилось как можно скорее. Уверен, что он хочет, потому что я хочу. Фактически, кончить себя я заставляю. Изливаюсь Лукашу в рот иннерционно, на уровне физиологии, что никак не стоит рядом с реальным оргазмом. Ничего приятного, ничего сближающего. ничего эйфоричного, но противнее всего липкий взгляд из темноты, и то, что я не понимаю, достаточно ли наигрался Нико или в рукаве припасена ещё пара-тройка омерзительных козырей.

+1

12

- Дело в твоём брате, – сердце пропускает удар и явно ощущаю, как внутри всё холодеет от каждого его следующего слова. Я чувствую болезненный укол ревности, когда он говорит о том, что целовал Нико. Сглатываю, широко распахнутыми глядя на мужчину напротив, стараясь блокировать нарастающую панику. Я с ума сходил, когда узнал, что у Пауля есть невеста и сколько болезненных картинок, рисуемых моим сознанием,  я тогда пережил, представляя, как он её целует и в каких позах трахает, но брат… К концу фразы же я уже чётко осознал, что всё не так, как кажется на первый взгляд, осознал и сдался, хотя отдаться во власть его рук и губ мне всё ещё не просто. Мне до сих пор не просто понять зачем он так резко уехал не сказав мне ни слова, мне не стало бы тогда легче, ведь Пауль всё равно бы оставил меня, но я хотя бы не ненавидел его всё это время, не ненавидел бы и самого себя, отравляя сознание дурными мыслями. Всё могло бы быть иначе, но получилось именно так, как получилось. И в тот момент, когда сознание моё ещё сопротивляется, тело уже сдаёт по всем фронтам. Его тёплое дыхание на моей щеке и такие отрезвляюще холодные пальцы на контрасте, заставляют меня вздрогнуть и чуть приоткрыться, позволяя проникнуть в эту маленькую лазейку и вновь завладеть всем, чем только можно. Склоняется, кончиком влажного языка проникая между губ, затягивая в поцелуй глубже с каждым касанием, скрадывая тихое пугливое дыхание. Так приятно, так волнующе, словно в первый раз он меня целует.
Темнеет. Стоим в тени деревьев долго, бесконечно долго, не в силах оторваться друг от друга хоть на мгновение. Что до меня, так я просто боюсь, что если разожму руки, то он вновь уедет и не известно, когда вернётся ко мне вновь.
- Пойдём домой. Я замёрз, - тяну его к особняку, который отсюда совсем не далеко, крепко сжимая холодными пальцами его ладонь. Ещё больше, чем согреться, мне хочется остаться с ним наедине, там, где нас никто не увидит, и заниматься любовью до самого утра.
- Не включай свет, - я хочу ответить, что мне и не нужен свет, чтобы видеть его, мне достаточно моих губ и пальцев, которыми  я хочу касаться каждого сантиметра его тела, но молчу, лишь целую амплитудно и требовательно, совсем не так, как целовал несколькими минутами ранее, на улице. Позволяю раздеваться себя, позволяю гладить горячую кожу холодными ещё пальцами, позволяю целовать и зажимать в каждом углу и каждый раз, когда он хоть на секунду отрывает от меня, я шёпотом прошу его продолжать. Больше поцелуев, больше ласк, я не могу насытиться, не могу остановиться. Пальцами по голому торсу, к паху, чуть сжимаю ладошкой набухший бугорок под тонкой тканью белья. Выдыхает шумно и горячо прямо мне в губы, а затем подхватывает на руки и несёт на кровать. Я только лишь успеваю почувствовать спиной гладкую прохладную её  поверхность и сжать бёдрами бока Пауля, как в сознание врывается что-то инородное.   
Нико. Первое, что я испытываю, когда вижу брата-страх. Инстинктивно жмусь к Паулю, чувствуя себя беззащитным, полностью обнажённым и дело вовсе не в отсутствии на моём теле одежды, а в том, как влезли в мою личную жизнь и чувства. Только тут, только сейчас я понимаю, что всё то время, что я страдал без Пауля, что ел себя поедом, что плакал, когда меня никто не видел и не слышал, Нико всё знал. Знал и всё равно играл на моих чувствах. Он солгал, когда рассказал мне про невесту Пауля, просто упиваясь тогда моими страданиями, моей реакцией от его слов. Сейчас я был рад, что хотя бы не доверился ему, не попросил помощи, не рассказал всё, уповая на то, что он мой брат и поймёт в любом случае. Нико мой близнец, он такой же, как и я, он часть меня самого, но всё это лишь на первый взгляд. Сейчас, когда брат склоняется ко мне, нависает, я, в этом лице напротив, что точная копия моего, не вижу ничего, кроме внешнего сходства. Колючие глаза, в глубине которых я читаю ненависть и отвращение, ухмылка, трогающая лишь уголки губ, такая мерзкая, что мне хочется стереть её. Я не узнаю своего брата и не понимаю, как он может быть таким? Но в тоже время и осознаю, что так просто это не закончится.
Пауль разговаривает с ним, а я почти не слышу их, только смотрю ошарашенно и в полном смятении. От возбуждения не осталось и капли, лишь только страх, тоненькой струйкой втекая в моё тело, заполняет целиком, заставляя почти одеревенеть, лишь только сердце внутри бьётся так испуганно-быстро, гоняя горячую кровь по оцепеневшему телу. Я не боюсь за себя, я знаю, что выдержать призрение отца и злость мамы будет тяжело, но всё же это можно пережить, а вот для Пауля это может закончиться плохо. Мне нет восемнадцати, а значит, его заберут у меня так далеко и так надолго, что я никогда уже его не увижу. А ещё у него больше не будет семьи, потому что все родственники отвернутся и возненавидят. Он старше, а значит, его посчитают виноватым, скажут, что совратил, что заставил, а меня даже слушать никто не станет. Мне никогда не объяснить другим, что это именно я виноват во всем, что это я вступил на этот тонкий лёд первым и потянул за собой Пауля, не думая о том, под тяжестью нас двоих он очень скоро может дать трещину. И вот теперь эта трещина была настолько огромной, что мы оба могли провалиться в ледяную воду в любой момент. Сейчас я сожалел, что когда-то втянул Пауля в эти отношения и был готов сделать всё, что угодно лишь бы никто из взрослых не узнал.
Что угодно? Но брат просит такое, что я вздрагиваю от его слов, как от пощёчины. Для него это лишь игра, развлечение и он с лёгкостью подталкивает меня к Паулю. Он не сомневается, что я выполню его требование, он знает, что иного выхода у меня нет. Мы оба знаем это, лишь только Пауль пытается сопротивляться, отрицает. Я знаю, что он не хочет для меня такой участи, но не понимает, какой участи для него я пытаюсь избежать, придвигаясь ближе и касаясь кончиками пальцев низа его живота. Мои руки дрожат так, что у меня не сразу выходит стянуть с него бельё и высвободить член. Вбираю в рот, смыкая пальцы у основания и старательно двигаю губами вверх-вниз. Я понимаю, что тороплюсь, что не очень последователен и этот раз будет гораздо хуже того, когда я вообще делал это в первый раз. Тогда мне не было страшно, тогда за нами никто не наблюдал и это не было необходимостью, а лишь моим желанием. Тогда я хотел доставить Паулю удовольствие, сейчас же хочу, чтобы это просто скорее закончилось. Всё же он сдаётся. Я не знаю, как у него это выходит и есть ли в этом моя заслуга, ведь сейчас я абсолютно жалок, но он, наконец, возбуждается. Ещё пару минут, мы оба, как деревянные, без эмоций, без отдачи, без удовольствия, а потом Пауль кончает и я послушно сглатываю. Глаза решаюсь поднять не сразу, но всё же смотрю на мужчину, пока он натягивает обратно свои трусы, стараясь не встречаться со мной глазами. Нам обоим неловко и противно, но не от того, что было между нами, а от того, что нас к этому принудили.
- Что, доволен? – резко переключаюсь на брата. – А теперь пошёл вон отсюда, - оцепенение проходит и я чувствую, что начинаю слетать с катушек.
- Не достаточно эмоционально, но ладно, пожалуй, для этого раза достаточно, - он буравит меня насмешливым взглядом из темноты. – Хотя, я был уверен, что ты, Лукас, сосёшь получше. Своему другу ты так же сосал неумело? Именно поэтому он свалил и так и не вернулся?
Мне хочется орать на него, хочется сказать, что он ничего не знает и не понимает, но я лишь молчу, стискивая зубы до боли почти и оставляя этот разговор до того момента, как мы останемся с ним наедине. Мне плевать, что Нико мой брат, я изобью его так сильно, как получится и ни о чём не буду жалеть.
- Пошёл вон отсюда. Думаю, ты достаточно удовлетворён.
В этот момент я понимаю, что он ничего не расскажет, сегодня, по крайней мере. К чему ему терять такой козырь, если он может помыкать нами и шантажировать до бесконечности. А я чувствую, что не могу больше его видеть, ведь мне всё труднее сдерживать себя и не кинуться на брата с кулаками. Я ненавижу его и от этой ненависти мне почти физически плохо.
Дверь захлопывается, а меня накрывает такая волна дрожи, которую не могут даже унять объятия Пауля, когда он прижимается ко мне сзади и обхватывает руками плечи. Его сердце тоже бьётся быстро и испуганно.
- Поцелуй меня, - чуть поворачиваю голову, смотрю в его глаза, взгляд которых он больше не пытается спрятать. И поцелуй стирает последнюю неловкость между нами. Такой нежный и трепетный, такой полный теплоты. Кончиком языка по приоткрытым губам и лёгким касанием влажных губ. Я бы жизнь отдал, чтобы он так каждый день целовал меня.
Разворачиваюсь и увлекаю мужчину за собой, заставляя лечь сверху. Он похудел, но всё ещё большой и тяжёлый, хотя эта тяжесть мне бесконечно приятна.  Мы возбуждаемся не сразу, но когда под тканью белья снова твёрдо, я сам стягиваю с него трусы. Ладонями по пояснице и ниже, требовательно сжимаю ягодицы пальцами. Я хочу его, хочу, как можно скорее и больше не готов ждать. Он же нежен, нежен бесконечно в каждом прикосновении, когда раздвигает мои ноги и проскальзывает членом между ягодиц, когда целует, замирая, давая мне привыкнуть к ощущению его внутри себя. Я быстро забываю про дискомфорт, хотя секса у меня не было уже несколько недель, да и до этого он был всего лишь дважды. Это не важно, важно, что он снова рядом. Ногти оставляют следы всюду: на груди, спине, ягодицах. Кажется, я каждый сантиметр его тела стремлюсь сделать своим и оставить там отметину. Он только мой и эти минуты близости не принадлежат Нико, только нас двоим. Подаюсь бедрами навстречу, когда чувствую, что он почти на финише и сжимаюсь на нём, вжимаясь до предела. Мне даже не нужны руки, чтобы кончить следом, так сильно я хотел его.
Думаю, мы оба понимаем, что эта ночь может стать для нас последней и не торопимся разжать руки и отпустить друг друга, лишь перекатываемся набок и встречаемся глазами. У нас так мало было просто таких минут наедине. У нас почти ничего не было. Касаюсь лица напротив подушечками пальцев, веду по щеке и скуле, по подбородку и, наконец, по губам.
- Я люблю тебя, Пауль, - шёпотом, но знаю, что он услышит меня. – И сделаю всё, чтобы тебя защитить.
Наверное, звучит глупо. Мне семнадцать, а ему тридцать пять. Чем я могу помочь? Что я могу для него сделать?
Теперь я знаю, что и он любит меня, что это не просто похоть и желание трахать меня, а что-то гораздо большее. Иначе, он бы никогда не вернулся. К чему ему рисковать собственной свободой и благополучием? Ведь он уже давно получил моё тело и душу и незачем  снова приезжать, зная, что брат в курсе наших оношений, зная, что он может рассказать каждую минуту.
- Тебе лучше уехать, Пауль. Тебе лучше вернуться в Вену, - мне больно говорить такое, но я всё равно говорю, потому что понимаю, что это правильно. Лучше ему быть подальше отсюда и перестать думать обо мне. Сердце в груди почти останавливается, его словно сжимает ледяная рука, хватает цепко и не отпускает. Мне больно, думаю, Пауль читает это в глазах и я знаю, что и ему больно тоже. – И никогда не возвращаться, - он вздрагивает от моих слов, но объятий не разжимает, а я в противовес своим словам не хочу, чтобы он слушался меня. Прижимаюсь губами к губам и зажмуриваюсь, что есть сил, пытаясь скрыть выступившие слёзы. Я отпускаю его, но в тоже время и прошу не оставлять. Это не справедливо. Я знаю. Но иначе я не могу, это против моих сил.

Отредактировано Yaroslav Gromov (2019-11-06 12:15:59)

+1


Вы здесь » SACRAMENTO » Заброшенные эпизоды » Каждый миг для нас всегда последний