"Этот мир, суровый и неприветливый, казалось, что каждая веточка, каждый куст, каждая травинка была абсолютно не рада видеть здесь..." читать дальше
внешностивакансиихочу к вамfaqправилакого спросить?вктелеграмбаннеры
RPG TOP
25°C
Jack
[telegram: cavalcanti_sun]
Aaron
[лс]
Lola
[icq: 399-264-515]
Oliver
[telegram: katrinelist]
Mary
[лс]
Kenny
[icq: 576-020-471]
Justin
[icq: 628-966-730]
Kai
[telegram: silt_strider]
Francine
[telegram: ms_frannie]
Una
[telegram: dashuuna]
Amelia
[telegram: potos_flavus]
Anton
[telegram: razumovsky_blya]
Вверх

SACRAMENTO

Информация о пользователе

Привет, Гость! Войдите или зарегистрируйтесь.


Вы здесь » SACRAMENTO » Доигранные эпизоды » down in it


down in it

Сообщений 1 страница 11 из 11

1

http://funkyimg.com/i/2SCkW.gif

М&M's
хата Юля
30-31.10.2018

Отредактировано Misha Hoggarth (2019-03-23 16:54:02)

+1

2

Такое приятное теплое ощущение в затылке. Не просто расслабление, нет. Это как будто твое тело побывало в ебучей мясорубке, а потом ты ложишься и опускаешь голову на подушку с подогревом, а эта срань еще и принимает идеальную форму, из-за которой все мышцы расслабляются настолько, что ты перестаешь их чувствовать. Ты просто ощуещаешь себя какой-то бестелесной хуетой, парящей в воздухе. Облаком? Паром? Ничем? Если ты обоссышься прямо сейчас или блеванешь, то тебе будет на это глубоко похуй, серьезно, даже если при этом ты будешь захлебываться этой самой блевотиной. Кстати, так много наркош подыхало, даже не в передозе, а по глупости захлебнувшись содержимым своего ебаного желудка. Очень убогая смерть. Такая жалкая, что, наверное, даже врагу не пожелаешь.

Юль не блевал. Когда он отчетливо и невыносимо ясно услышал знакомый голос над ухом, то открыл глаза и первым делом увидел свои босые ступни, только спустя секунду почувствовал теплый пол под ними.
- Ты сдох или уснул, я понять не могу, блять.
- Хью, отъебись. Ведешь себя, как свинья. Видишь, человеку хорошо, - к боку привалилась Марсела, вжалась тяжелой грудью, обтянутой майкой, в бицуху. – Хочешь в ванную? – дыхание обожгло ухо и уже через секунду зубы девки стукнулись о металлический шарик пирсинга в хряще, окончательно возвращая барыгу в реальность. Мягкий кончик языка скользнул прямо в ухо, заставив Юля поежиться и выпрямиться, наконец, оторвав лоб от сложенных на коленях рук и усевшись ровно.

- Пошли, - он покосился на на треть истлевшую сигарету в своих пальцах, потом поймал взгляд фасовщицы и не стал докуривать, ткнув сигарету в пепельницу, стоящую на столике перед собой, и оставив так дымиться, а заодно скинув девку с занывшего плеча. – Иди, я щас приду.

Он проследил за тем, как Браво поднялась и неторопливо направилась в сторону ванной, а потом перевел взгляд на Оуэна, который топтался у холодильника, уже что-то нажевывая. Поднялся, попутно хлопнув бухого Аллена по плечу.
- Слышь, Джеймс, чет я вчера перегнул палку, а? – он схватил парня за ворот куртки, отвлекая от жратвы и потрепав по загривку.
- Да все в поряде.
- Точно?
- Ага, - на скуле у парня красовался свежий синяк, но Мартин уже и не помнил толком, чем тот умудрился его разозлить.

Наверное, ебаными вопросами, которыми его засыпали парни, когда перехватили Борхеса у дома, умудрившись наехать на мекса до завязавшейся легкой стычки, пока Юля выворачивало от начинающейся ломки. Барыга ничего у Хорхе не спрашивал, тот сам ему рассказал и про Хоггарт, которую усадил на рейс до Тихуаны, и о том, как оттаптывал с неделю пятки сикарио из Синалоа, гоняя их по пригороду. Мартин плохо помнил переезды, видимо, каждый раз был в отрубе или его ебашило ломкой, между которыми сыпались одни и те же вопросы. Вперемешку со смачными пиздячками, конечно, которые в целом на фоне ломки не казались каким-то испытанием. Каждый очередной укол становился как спасительное забвение, пока Борхес не вытащил его из какой-то заброшки на яркий дневной свет.

О том, что он у себя дома, в окружении своих людей он до конца начал осознавать только к концу первых суток, которые пролетели, как и предыдущие дни, будто в каком-то ебаном тумане. Мозг возвращаться в реальность упорно не хотел, Мартин и сейчас себя временами ловил на том, что откровенно плывет на событиях.

Утром он выпнул с хаты Кёртиса, заставив его ехать за Мишей, но тот вернулся через пару часов, сказав, что она не появлялась ни на своей задроченной хате, ни в клубе. В последнем, судя по всему, ее не видели с того самого вечера, когда они укатили оттуда вместе. Юлю бы призадуматься об этом, но он решил, что кружить мысленно вокруг темы, что девке сделали предложение получше, у него сейчас нет ни сил, ни желания.

- Сколько в тебе водки? Он не подействует, - Джеймс с серьезной миной глядел на ухмыляющегося дилера. – Хочешь сказать, что сейчас болит? Ты дрыгаешься, как эпилептик.
- Ты дебил? Я не бухал. Дай сюда, блять! - Юль забрал у приятеля ампулу с обезболивающим и отставил обратно на стойку, махнул ему рукой куда-то за спину, где стояла новенькая еще толком не распакованная мощная акустика. – Настрой-ка, лучше это дерьмо, а то я щас сдохну со скуки в этой дыре. Где Форест? Где его носит, сука?!
- Не начинай.
- Ему че, впадлу приехать? Этот уебок кем себя возомнил, а? Набери-ка его, я поговорю с этим мудозвоном ебаным.

Не, Мартин понимал, что все дело в бабле и никто не сунулся бы его искать без этого. Вот эти все понты, весь этот спектакль со сраной заботой, нападки на Борхеса, который тоже сунулся в это из-за бабок, все это было полным дерьмом. Юль привык так жить, он нихуя другого и не видел, поэтому плохо понимал, к чему были все эти сцены, для кого они были. Реагировал на них он соответствующе – предлагал каждому запихать эти самые понты в жопу и свалить подальше.

Когда барыга прошел в ванную, Марсела уже ждала его, как и пара длинных дорожек порошка, раскиданных у раковины. Кажется, уже вкинулась без него, так что Юль наклонился без уточнения и вдохнул чистейшего мексиканского кокса. Это Браво притащила героин вместо подкинутого Борхесом разбавленного метадона, у Юля на хате уже сто лет никаких нычек не водилось. Ну, разве что кокс, и тот бывал тут на всякие непредвиденные случаи.

- У меня только кристаллы остались, к ночи нужна будет еще доза, так что я свалю ненадолго, - когда она потянулась и ткнулась ему в шею, привалившись всем телом, Мартин бросил взгляд на дверь ванной.
- От меня воняет? Я чувствую, блять, несет. Помоешь меня? – дилер привалился задом к краю раковины, пока взмокшими ладонями нырял под короткую юбку блондинки, заставляя ту теснее вжаться в собственный пах и сразу ощутил, как она подалась навстречу, взъехав коленом по его бедру.

+1

3

Горный массив под крылом утекал за спину. Обратное путешествие всегда кажется короче, проще. Возвращение домой. Долгожданное? Ей сказали только, что Юля нашли. Без подробностей. Без деталей. И вместе с облегчением, сдержанным ликованием, маленьким внутренним триумфом пришло скомканное чувство вины за все это мексиканское приключение и гадкое предчувствие. Чудовищное предвкушение встречи. Перекрестья взглядов. Мишка не имела представления, найдет ли его в реанимации, в запое, в глухой обороне, но знала наверняка, что ее Юль прочтет от корки до корки уже на пороге. Что он захлопнется в свою раковину еще до ее возвращения, что признать себя уязвимым, утерять часть своей независимости, своей непобедимой непроницаемости Мартину будет тяжело. Ничего кроме вспышек агрессии ее не ждет. Пока это не перекипит, не уляжется в нем, не пойдет патиной. Все вокруг будет напоминать о похищении: хата, люди, додж. Все станет немым упреком, досадной насмешкой над вальяжной самонадеянностью. А сама она будет мишенью. Виновницей. Самое слабое звено. И ужасы не закончились в Тихуане. Нет. Настоящий кошмар только начинается. Подспудный, взрывной, затяжной кошмар, который нужно перестоять, пережить, вытянуть вместе с ним. Сохранить Юля для него самого. И тогда, может быть… Может быть.

Набрала его пару раз, номер молчал, и предчувствие сконцентрировалось до черной и вязкой жижи, обмывающей ребра изнутри. Заставляло сердце захлебываться, вязко, грузно вжиматься в грудину.  Девчонка не стала больше ничего выяснять. Не сейчас. Услышать его или о нем по телефону, коротко, безучастно, она была не готова.  Не знала, что собирается увидеть. Отрезанные пальцы, инвалидную коляску – что угодно. Но не это. Не это.

Гул басов катался по лестничной клетке, бился по кишке этажных пролетов,  резонировал в нервах тошнотворным, горьким ощущением предательства. Издевкой. Вот сейчас окажется, что все ее страхи напрасны, все ее метания. Все ее крошечные детские победы ничего не стоят! Все, чем она упивалась неделю – пустое. Мартин выкрутился и сам. И сейчас ее ждут объятия, полные самовлюбленного сарказма. Но это же неплохо! Неплохо. Даже если героини из нее нихера не вышло, и вся история в Тихуане скатится в блядки, про которые лучше вежливо умолчать и молиться, чтобы Борхес тоже захлопнул рот.

И девчонка не сразу поняла, что происходит. Не поняла. Ни по густому, вязкому кумару, ни по горькому сигаретному дыму, ни по последам кутежа: разбросанным опустошенным контейнерам из ближайшей едальни, початым бутылкам, грязным стаканам… Нормальные, такие естественные холостяцкие радости.  Переполненные пепельницы, белесые следы неаккуратно снюханного кокса, когда так хорошо, что жадно собирать пальцами и втирать с десны уже западло. Шприц. Скомканная постель. Взгляд заметался, выискивая объяснение, цепляясь за мелкие детали. Не, ее не постель смутила. Не ампула на стойке. Виноватый взгляд. Джейми замер и перился на нее в дверях как нашкодивший мальчишка, которого мамка застала по локоть в варенье. Это Мартина она не читала, это в нем она сомневалась каждую секунду. Все остальные были Мишке понятны до бесстыдной душевной наготы. Этого мимолетного «ой, бля!» застывшего в глазах хватило от нуля до полной, чтобы сорваться от двери раньше, чем он двинется наперерез.

- Джей! – отгородилась мельком распахнутыми ладонями, стремительно метнувшись к стойке.
Поймала ампулу, торопливо мазнула взглядом по названию, леденея и оттаивая изнутри за доли секунды. Обезбол – это нормально. Стандартно. Чтобы там ни случилось.
- Даже не думай!

Чего Джею предстояло не думать – осталось тайной. Видимо, останавливать поздно. Люди засуетились, и в этой нервозной суете чуялось что-то неправильное. Что-то стремное. Заставляющее внимательно вглядываться в угарный хаос, в то, как Оуэн тороплив втягивает в рот недоеденную лапшу, раскидать смятые простыни на кровати в поисках бурых следов подсохшей крови. Но нет. Нет. Не то. Шприцы. Мишка уже поняла, что обезбол, и не стала бы поднимать. Но на светлом ламинате контрастом мазнула в глаза темная  риска контроля. Забуревнего, недодавленного. 

- Что за хуйня? – девчонка повертела в пальцах шприц, пытаясь осмыслить, дать этому какое-то объяснение. Обезбол не идет? Почему не морфий? Это не Мартина? Его вообще здесь нет? Просто пати на хате?

- Кёртис за тобой гонял. Тебя не было нихуя, - это вроде бы должно было что-то объяснить. Но не объясняло, нет.
- Что с ним? Он здесь? Мартин!
Музыка глухо билась в барабанные перепонки, но больше не слышалась. Не отвлекала. Словно они с Джеем смотрят друг на друга в полной тишине. Ему хватило не острожного взгляда в сторону ванной. Проверить, заперта ли дверь. Никто не любит скандалов. Бабских истерик, воплей битой посуды. На хрен все это надо!

- Мартин! – голос взмыл высокими нотами над душными басами. Девчонка рванулась к двери, а Джейми наперерез. Запнулся о столик. В отличие от него Мишка была очень трезвой, и дверь распахнулась, с отмашкой врезалась в стопорок.  В первый миг, еще до осознания, это было красиво. Это блаженное выражение на лице фасовщицы. Хищное, шалое. В темном зеркальном  отражении за плечом дилера. Такое естественное движение бедер навстречу - плавно,  ладони, собирающие наверх дешевую тряпку, чтобы добраться до зада. Аппетитного или нет, не так важно на ощупь, чтобы горячо приливает к паху. Время остановилось, и Юль сейчас казался ей фантастически красивым. Как картинка в журнале, как хорошее порно. А потом время двинулась дальше, и Мишка захлебнулась выдохом  - стоном? всхлипом? истерикой? -  и, враз объяснив себе героин фактом Марселлы, не могла объяснить себе, что вот это! Зачем это здесь? Почему?! За что?!

- Вышла отсюда нахер! – поймала девку за хвост и выдернула из Юля, вышвырнула из ванной в руки подскочившего Джеймса. И тот поймал ее крепко, верткую, бешенную, вырывающуюся. Басы впутались в смачный матерок, но Оуэн, видимо, решил, что разнять их сейчас будет спокойнее. Мишка захлопнула дверь. Она и не знала, что может вот так. Что ей хватит силенок. Но сейчас, наверно, впервые за все время знакомства с Юлем, она была в ярости. В такой чистой, звенящей ярости, что ее можно вмазывать спортсменам вместо допинга.

- Я там ношусь по всей ебаной Мексике, рыдаю, ползаю на коленях, чтобы спасти твою жопу! Меня чуть не убили нахуй! – толкнула ладонями в грудину, мешая ему двинуться навстречу. – Я сука чуть не сдохла за эту неделю! А ты тут ебешь какую-то геродозницу! Какую-то потасканную проблядь!

Замахиваться здесь было негде, и Мишка больно всадилась локтем в стенку. Пощечина вышла смазано. Раньше, чем она поняла, что Юль не реагирует. Реагирует как-то не так. Неправильно. Все в нем как-то неправильно, поломано. От линии плеч до висящих рук. Отшатнулась, сама испугавшись своей агрессии. Зашарила взглядом по телу, по липкой коже, спутанным волосам,  по затасканной майке, неловко сбившейся направо у горловины. Скользнула по спутанным чернильным рисункам и уперлась в ссаженные вены на сгибах. Еще не поняла, что все это значит, не связала одно с другим, но уже знала, что случилось что-то непоправимо. Страшное. Страшное до сорванного дыхания.
- Мартин! МАРТИН!

+1

4

Героин был чистым, мексиканским, без примесей. Никакого нахер фентонила. Юль сам им торговал, контролировал поставки, фасовку и степень разбавления, последние несколько лет вполне без напряга составляя конкуренцию в рознице другим распространителям, даже которых сам снабжал мелким оптом. Если бы кто-то лет пять назад сказал ему, что все его знания по поводу разного дерьма, наваренные за почти двадцать лет, кому-то где-то пригодятся, что он сможет делать на этом миллионы долларов, он бы откровенно поржал.

Он мог легко назвать несколько сотен веществ и наркосодержащих препаратов, стимуляторов, галлюциногенов, адаптогенов, эмпатогенов, психоделиков, транквилизаторов, диссоциативов, несколько десятков дизайнерской наркоты, солей, он мог описать эффекты и дозировки многих из этих веществ просто потому что пробовал их сам. Он мог ебаный справочник написать о наркоте, он мог бы на этот раз сам соскочить, без той колоссальной помощи, которая понадобилась несколько лет назад, когда он проторчал хренову тучу времени и почти сдох, каким-то блять чудом не цепанув ВИЧ в каком-нибудь ссаном притоне, но нахуя?

Юль даже не успел понять, что кокс забирает как-то коряво, дает болезненным напряжением в больных плечах, когда дверь ванной распахнулась, пуская в небольшое пространство мощный гул басов. Миша в дверях стояла очень четко и очень недолго, и все же ему эти мгновения от чего-то показались откровенным глюком. Ровно до тех пор, пока он не услышал ее голос, возвращающий его в ебучую реальность. Визг Марселы, дернувшейся в сторону, забился о кафельные стены и стих за дверью вместе с сыпнувшими матами и барыга хмурым взглядом вновь уперся в Хоггарт.

- Какого хуя ты орешь на меня? - напряжение скатилось на спину, от чего Мартин подался вперед, чтобы заодно перехватить девку и успокоить, пока та рвала и метала, но не успел и получил тычок в грудину, безвольно припадая жопой обратно к раковине. Усмешка на губах дилера выходит такой же кривой, как и все здесь происходящее, он лишь заметил, как блондинка бегло окидывает его взглядом. Сделал тоже самое, в поисках хоть одного следа, подтверждающего ее слова о том, что в Мексике с ней творилось что-то ужасное, но не увидел ровным счетом нихуя, кроме свеженького золотистого загара.

- Еще одни мексы, которые хотят тебя завалить? Эта шуточка уже протухла, - со вспышками гнева у барыги все осталось по-прежнему, но реакция страдала, а резкие действия теперь отдавали весьма болезненно в поврежденных мышцах и связках. Однако зубами он скрипнул вполне себе отчетливо и сам поморщился от этого, запуская ладонь под майку и махнув ей по животу, когда раздражение отдалось тошнотворным комом.

Вообще-то, когда Юль вернулся, и на хату по его звонку прискакала Марсела, то первым делом она долго оттирала его в ванной. Он, правда, этот момент провел в очередном приходе, но очухался уже в постели вполне себе в чистых тряпках и даже в своеобразном корсете на плечах, сооруженном из эластичных бинтов, благодаря которому и продрых спокойно, судя по всему.

Пощечина была лишней и ничем девке не аукнулась. Будь барыга в состоянии, она бы уже корчилась где-нибудь в углу, придавленная его руками и телом или ездила бы лицом по стене, цепляя шершавые швы между плиткой. Вместо этого, когда подбородок мотнуло от шлепка, Юль несколько секунд попялился в стену и снова повернулся, вытягивая руку из под майки и пятерней зачесывая волосы назад.
- На блядей мне в последнее время везет, - речь была о прошлом блондинки, конечно.

Он хотел видеть Мишу утром. Девка ведь, вопреки его ожиданиями, никуда не слиняла, когда кругом запахло жареным и чет там пыталась суетиться, тут уж ему не с чем было поспорить. Но теперь, когда она в очередной раз пыталась состряпать из себя жертву, барыга понял, что его мутит от этой пластинки.

+1

5

Мишка даже  онемела. Не от намеков, нет, а от того как медленно, неловко он движется, как муторно щупает ладонью живот, как скалится на нее глумливый Шива, ненавистный, коварный трикстер, с  которым ей приходилось делить Юля. Как будто выражение его лица изменится, если отсасывая, время от времени заглядывать в чернущие насмешливые глаза. От того, как Мартин был не здесь,  не принадлежал себе больше. А потом боль и ярость подкатили горлом, стиснули его сухим терпким спазмом, брызнули по растрепанным зрачкам, едко наливаясь саднящей влагой по-над ресницами. И если он сейчас сравнил ее с Марселлой – все не так плохо. Но замечание предательской вспышкой кинуло ее в прошлое, в самое свежее, мягонькое, еще не зажившее – в Мексику. И с собой, со своей рваной навылет совестью говорить куда сложнее, чем периться в мутные глаза барыги.

Мишка умела врать. У нее черный пояс был по виртуозной лжи с раннего детства. Но с собой она оставалась честной, и это было так больно. Так больно, чет хотелось развернуться и захлопнуть дверь в это ебаную ванную, оставить здесь все, как есть, оставить здесь Юля с его правдой, с его словами и звонить Арельяно и ему орать в трубку: что ты сделал со мной и моей жизнью?!! Что ты со мною сделал?! И латинос бы, наверно, хохотал бы как безумный с нескрываемым удовольствием, если вздумает отвечать на такой звонок. Предложил бы додать впечатлений. И она это сделает. Сделает! Вот как только выйдет отсюда. Как только закончится весь этот фантастический, кошмарный бред! Что, если ей действительно нужно додать? И вот тут становилось страшно до ломкого льда между сведенным лопатками, утекающего кротким спазмом вниз живота. Что, если ей понравилось? Если только так и ведет? Да нет, быть такого не может.

- Они, по крайне мере, хотят завалить меня, - смешок вышел хриплым, надломанным – навзрыд. А игра со словами – очень опасной. – А тебе, вообще, плевать! Не нашли мы Мишу – да в хуй! Кого ебет, что с ней стало?! Позвоним следующей сучке! Кто у нас там в списке?! О, Марселла! А чуть менее обсосных баб не нашлось?!  Че, из «Рио» не подвезли?!

Голос дергался рыбой, запутавшейся в тугой сети, срывался на высоких нот на хриплый и ломкий шепот. Ее мелко потряхивало адреналиновой бурей. Пересохшие губы, ледяные пальцы дрожали так мелко, что Мишка запиналась и со словами, и со скованными, рваными жестами. И картинка плыла, размазывалась.

-  Да она будет пол за тобой лизать за новую дозу! Если можно будет проторчать все твое бабло – вы сдохнете оба к концу недели. Ей даже ума не хватит стащить сумку налички и свалить к ебеням! Боже, открой глаза, везучий ублюдок!! Что ты творишь?!  Ладно, эта дура решила сгнить заживо, у тебя что случилось?! Что за ебаная срань происходит? Что с тобой?! Где мой Мартин, которого я любила?! - когда от души планируешь уходить, даже не обдумав, даже на взводе, говорить правду очень легко. За нее не придется отвечать, терпеть насмешки, держать удар.

Вверяться кому-то - роскошь, которую может позволить себе не каждый. Мишка пока могла. Пока жизнь еще не покалечила ее так сильно, чтобы не прорастать в кого-то всем сердцем. И теперь она смотрела, как ее кумир превращается в перекошенные, крошащиеся обломки человека, вместе с ее мечтами, с ее фантазиями о будущем. Вместе с ее доверием. Вместе с ней.

- Который решал за себя и каждого! Который каждого видел насквозь! Что ты с ним сделал?! И со мной! Что ты сделал со мной?! – это было сильнее нее, сорвалось с языка, адресованное не ему вовсе. И звучало сейчас ужасно. Ужасно, как признание, которого она не могла себе позволить. Как будто ей вздумалось рассказать Мартину про Мексику в смачных деталях: полночный зной, гулкое урчание цикад, спутанные тела, липкая кожа… посмотреть, как его накрывает ее собственной теменью: ее страхами и ее стыдом.

- Да приди в себя! – она даже не глянула, что подхватила с полки, но осколки зеркала за его спиной расплескались по полу ванной, ошпарили плечи дилера мелкой россыпью. И Мишка, наконец, не видела своего отражения. Больше не нужно было смотреть себе в глаза.
Что мы друг с другом сделали?

+1

6

Мышцы все еще болезненно тянуло и навязчивое желание принять горизонтальное положение и расслабиться, дав этому напряжению сойти на «нет», мешало адекватно воспринимать информацию, воспринимать простые слова и вложенный в них смысл. Барыгу как-то повело в сторону и ему пришлось опереться на край раковины, чтобы перенести вес с подкашивающихся коленей на руку. Проведенные в ванной десять или пятнадцать минут уже начинали казаться ему ебаной бесконечностью, вязкой и выматывающей до какого-то пиздеца.

Он даже не заметил, как девка перековеркала смысл слова "завалить" из убийства в еблю, упустил этот шаткий момент, пока думал о том, насколько его заебали бесконечные ссаные жалобы кругом, которыми каждый старался с ним поделиться. Будто он блять, должен был решать какие-то проблемы сейчас, сию же минуту, забив блять на то, что вернулся буквально с того света и не мог нарыть в себе хотя бы жалкие крохи желания тащить все это дальше, вариться в этой каше событий, думать, решать, действовать, пока в воспаленной башке билась только одна мысль о том, как его все это заебало. Заебало.

- Закрой рот, - но Миша продолжает говорить, рыдает, и из-за этого Юль даже не слышит собственного голоса. Она рыдает ему тут о том, что он вздумал выебать какую-то левую дырку в то время, как должен был жалеть ее, найти и жалеть, но ему в этот момент хочется звенящей тишины. Сейчас у него уже не было ни сил, ни желания что-то решать для других, он хотел решить для себя. Решить прямо здесь, пока Хоггарт вскрывалась откровениями и упивалась очередным припадком своей, - недооцененной им, - насквозь фальшивой заботы.

К слову, он никогда о ней не просил и не ждал. Он в ней не нуждался в принципе, в целом, вообще. Поэтому попытки участия со стороны чужих людей всегда виделись ему фальшивыми, приправленными поиском выгоды или предлогом для чего бы то ни было. Каждый ебаный раз он в этом своем предположении оказывался прав. Любой, так или иначе принявший участие в его судьбе, ничего не делал просто так, от него все ждали отдачи. Отдачи финансовой, само собой. Или кому-то нужна была жалость барыги?

Сейчас, когда Мартин окончательно утерял суть истерики, в которой билась перед ним девка, борясь со своей совестью и заодно желанием что-то до него донести, где-то в этот момент, в этот ебаный миг, когда она доходит до пика своего состояния, его терпение внезапно лопается. Противное зудящее за грудиной раздражение взвинчивается в доли секунды до рваного клокочущего бешенства, падая темной пеленой перед глазами и звук битого зеркала за спиной, брызнувшего под ноги россыпью блестящих осколков, почти совпадает с его рывком вперед, с тем моментом, когда он отталкивается ладонью от края раковины, на который опирался до этого.

- Да закрой нахуй свой рот! – звука скрипнувших под босыми ступнями осколков он уже и не слышал. Не почувствовал боли от врезающихся в кожу острых краев и, конечно, ему было не до того, как по полу мазнуло красным, потому что он уже впивался пальцами в хрупкое горло, удерживая девку за волосы второй рукой. Ощутил отчетливо как Миша захлебнулась так и не сделанным вдохом и невидяще уставилась перед собой, забившись в мертвой хватке между ним и стеной, и цепляясь в руку. – Помолчи хоть пять минут! Пять минут сраной тишины!

Юль все еще держал ее за горло, но хватка ослабла, давая блондинке возможность глотнуть чуток воздуха, а дилер потянулся, вмазываясь сухими колючими губами в мокрую щеку. Коротко ткнулся носом в пшеничные волосы, улавливая знакомый запах, будто прямо сейчас ему только это и нужно было, будто вот теперь все было на своих местах, все правильно, не смотря на то, что чувствовал себя порубленным на куски.

- Че ты орешь, м? Борхес сказал мне, что ты в Тихуане, что встретилась с Гейнсом. Че с тобой там могло стать, а? Ниче же и не стало! – он улыбнулся и улыбка далась злым весельем в остекленевших белках. – Хорошо, что он тебя туда отправил. Ты же отдала флешку? Вот и умница, ты все правильно сделала, - он погладил ее шею и отпустил окончательно. – Умница, - руки дилера упали, но только для того, чтобы прихватить пояс на ее джинсах, нервно дернуть петлю, заставляя ее слететь с болта, и следом молнию. Чуть отстранился, рывком развернув Мишу спиной к себе и снова вжать в стену собой, напористо пропихнуть ладонь под обтягивающую джинсу, в белье.

+1

7

Мишка захлебнулась. Еще секунду назад она видела, что наливаются теменью его зрачки, разбегаются густыми чернилами по светлой радужке… А потом все кончилось, оборвалось одним рывком, застряло в глотке надсадным всхлипом. Тело вмиг дернуло ледяной паникой, жутью – до стылой ваты в коленях. И если бы Юль ее не держал, девчонка скатилась бы по стене. А теперь могла спасительно хвататься за руку, отчаянно цепляя ногтями вздувшиеся вены и темные щупальца графики. В прошлый раз, когда Мартин пытался ее придушить, в Мишке было столько промилле и истерики, что она едва ли осознавала опасность происходящего. Вторжение Конора казалось ей избыточной заботой, смешной, отцовской, преувеличенной. Сейчас она была бы рада любому! Сейчас слишком чутко смялась в руке мягкая гортань, хрящик повело под пальцами. Мартин заслонил собой свет, и ее чистая, бесстрашная, ослепительная  ярость треснула, раскололась как плотина, пропуская отчетливый ужас, запоздалое понимание чужой бесконтрольной силы, затаенной боли и правоты. У него была какая-то своя правда, такая же рваная, такая же больная как ее собственная. Может быть, более рваная и больная. Оправдывающая, извиняющая… да кому это надо?! Дающая ему право вести себя так, как он ведет. Отступающий гнев обнажил перед ней всю мелочность претензий, всю никчемность криков, ссаженного голоса, битого стекла. Детскую обиду, сучий бабий страх потерять свое, за которым она не видит, не пытается разобрать, что с ним произошло. Почему все это происходит с ними сейчас.

Задохнулась слезами раньше, чем он ослабил хватку. Густой, горячей влагой, терпко забивающей носоглотку. Облегчением, стыдом. Раскаянием. Паникой. Жаждой. Ослепительной, надрывной близостью. Словно с души разом совали кожу, и можно прислониться к нему, прижаться, прорасти в него каждым обнаженным нервом. И найти покой. Объяснение. Ввериться без остатка. Дивное и жуткое чувство, что ты не целый, незаконченный, незавершенный без того другого человека напротив, который делает мир понятным, безопасным, желанным местом для вас обоих.

- Мартин, - выдохнула в шею, подавилась сладковатым прелым душком липкой кожи, пота, усталости, его собственным непередаваемым запахом, тонко проступающим над ключицей, где часто заходится пульс. Зарылась пальцами в волосы, впуталась; влипла в него, вслушиваясь, как чужое сердце отсчитывает удары в грудину, за вдох приходит в унисон с ее собственным до пьянящей гулкой вибрации, до глухого боя в висках. И Юль кажется бесконечно родным, словно она никогда не отрывалась от него. Не было этой кошмарной недели, душевной мясорубки, не было грязных шприцов, чужих ртов, рук – ничего этого не было. Пока губы царапают скулу, и горячее дыхание путается в прядках над ухом. – Мартин.

А потом все возвращается, накрывает снова – темной непроглядной волной. Злой едкостью в стеклянных глазах. Показалось. Не случилось. Не могло. Каждый раз! Каждый раз, стоит открыться, он отталкивает ее, делает шаг назад. В интонациях, в словах, в мелочах. Закрывается и отступает в безопасную, равнодушную тень из ее светлого круга, и мир снова меркнет, превращается в изматывающую погоню за выживанием. Остается горькое послевкусие. Немой издевательский вопрос: почему я поверила? Снова.
И вместе с его рукам, с прохладным кафелем наплывает издалека подспудное предательское ощущение, что ему все равно, что он настроился поебаться, и теперь ему без разницы, какое попалось тело. Лишь бы уступчивое. И Мексика теперь не кажется такой отвратительной, всплывает мстительным жаром, смазанным перебором лиц в ряду местных номеров, по которым еще можно позвонить, когда она выберется отсюда, из этой ванной, из этих рук, из нового разочарования. Может быть, выпутается из него. Завяжет. Бросит, переломается кем-то другим, чтобы вернуться целой, найти в себе силы заново улыбаться, говорить о делах, спать с ним, если он захочет. Потому что это всегда было частью сделки. Сделки. Ничего личного.

- Что с тобой стало? Что случилось?

С этого надо было начать. Наверно, она и начала бы, не столкнись с фасовщицей. Как нормальные люди, пережившие кораблекрушение. Как нормальные, которыми они не были. Попыталась выкрутиться, спихивая жесткие, желанные ладони, пока он не вжался крепче, не закрыл свет окончательно, не заставил ее захлебнуться, обжигающей, бесконтрольной похотью, с которой Мишка не научилась справляться. Ебаный Мартин с его одурительным сексом! Бессердечным до переломанной гордости.

- Да оставь меня! Я не Марселла! – оттолкнулась от стены, чтобы снова обернуться к нему, заглянуть в глаза, узнать что там, за душой. Безнадежно. Бессмысленно. Чего она ожидает? Исповеди? Когда ладонь соскальзывает в мокрые трусишки? И теперь ей было смешно до слез до истеричного хохота, вздернутого сминающим тело вожделением. Однажды он научит ее отдаваться с бесчувственным удовольствием и уходить с решенным вопросами. И она станет удобной. Когда-нибудь никогда.

- Да тебе вкласть! Я, Марселла, кто-то еще! Все правильно сделала, разделась без разговоров – умница! - соскальзывала ногтями по плечу, стягивая на бок майку. - Отпусти меня! Я не буду с тобой здесь трахаться, пока ты в говно, весь в какой-то шлюхе! И тебя не хочу! Ничего с тобой!

Отредактировано Misha Hoggarth (2019-04-06 18:55:49)

+2

8

Миша была мокрой и горячей, но теперь спустя несколько месяцев, барыгу это уже не удивляло. Ее способность течь от одной только близости или даже в те моменты, когда он не особо аккуратно с ней обращался, иногда доводили его до белого каления, стоило только подумать о том, за что ценили ее в сраном борделе в Остине, но сейчас он об этом не думал. Не думал о том, что эта реакция с ним лично никак не была связана, ни раньше, ни теперь. Телки просто текли, у них такая физиология. Собирая пальцами обильную влагу между ее ног, кое-как ворочая ладонью в тесной джинсе, Юль думал только о том, как сейчас вытряхнет ее из ее тряпок и выебет, сгоняя болезненное напряжение в теле, а заодно и порядком заебавшие размышления из башки. И из своей, и из ее тоже, потому что на смену истерике блондинка начала задавать новые вопросы, которые по итогу вернули девку к теме с фасовщицей.

- Да забей ты на ебаную Марселу! – рявкнул над ухом, когда она попыталась выкрутиться и нервно выдернул ладонь из ее джинс, отпихивая от себя руку, когда ногти Хоггарт прошлись по коже на плече, заставив Юля болезненно поморщиться. – Конечно, будешь.

Мартин ткнул девку обратно в стену, цепляя штаны на ней и уверенно стянув ниже вместе с тонкой резинкой трусишек, едва ли уже замечая, что собственные движения выходят слишком резкими, дергаными. Какими-то ломкими, но при этом серьезного сопротивления Миша и не оказывала, даже толком не отталкивала его. Рыкнул недовольно, когда она дернулась в очередной раз, наваливаясь на нее, и торсом вжимая в стену. Ткнулся носом в светлые волосы, пока стаскивал со своих бедер штаны с бельем.

Юль привык на злости вывозить по жизни любое дерьмо, мог делать это довольно долго, пока обстоятельства, хуево влияющие на окружающую его действительность, не отступят, оставляя хотя бы временное спокойствие. Спокойствие обычно случалось очень временным, очень недолгим, потому что по-другому в его бизнесе никак, и если тишина и ровный ход дел затягивались в этом временном пространстве, то он точно знал, что грядет какой-то пиздец. Зато, никаких сюрпризов, что тоже было удобно, потому что сюрпризы были пиздецом совершенно отдельным, а Миша была сама по себе отдельным пиздецом в его жизни. Если поначалу он еще пытался угадать, чем девка мотивировалась, совершая те или иные действия, то уже давно бросил это бесполезное занятие, потому что либо у Хоггарт были какие-то свои тайные помыслы, либо она вообще ни о чем не задумывалась.

В любом случае, сейчас, когда он азартно добирался до ее тела, выпутывая от мешающих шмоток, интерес барыги к тому, что творилось в этой светлой голове, явно поугас. Стоило Мартину пустить со своих бедер тряпки, как он тесно вжался стояком в ее задницу и шумно выдохнул от нетерпения, от того, как повело разом, сильнее потянув в паху. Не отвлекали уже ни приглушенные звуки басов за дверью, ни мысли о том, что за ней же сидит небольшая толпа, жаждущая продолжения веселья. Никто сюда так и не сунулся больше и, конечно, не сделает этого, пока они здесь, поэтому Юля это и не парило с самого начала.

- Хочешь, - барыга направил себя, вмазываясь головкой в промежность, мажась ее соками и уверенно проникая в податливое тело. Перехватил девку за бедро, чтобы потянуть на себя, заставляя насадиться на хуй, чувствуя, как упрямо поддаются упругие стенки, как дает жаром в поясницу, пробивая где-то в пояснице новой испариной, с трудом выступающей по уже липкой коже. Ванная разом сузилась до размеров сраного квадратного метра, дыхание сбилось, когда горячее нутро сжалось на члене, мешая ощущения возбуждения и злости, подстегивающие сразу начать двигаться, растягивая ее собой.
Вопросы сами собой отпали на время. Нахуй ебаных мексов, нахуй героин и навязчивые мысли о том, что все вот-вот закончится.

+1

9

В сраном борделе в Остине Мишку ценили за длинные поджарые ноги, уступчивость, пугающую беспринципность, веселый нрав, которого Юлю перепало так мало, и блудливое обаяние, бессмысленно цеплявшее гостей, которых она не планировала работать сегодня. Это сомнительное благословение вызывало больше конфликтов и раздоров, но приносило славные чаевые. Сама Мишка этого явления не замечала и текла не больше, чем все остальные девки, откровенно предпочитая смазку и закрыть глаза. До Мартина она и не знала, как сладко может  ныть внизу живота, когда кто-то появляется на пороге. Даже не смотрит, еще не зовет, не обещает, не трогает. Дурным, пьяным предвкушением ныть до мокрого вдрызг бельишка. Как всякое «нет» теряется из совершенно пустой головы, взгляд ведет, как у фарфоровой куклы - бессмысленный и блестящий, и сухо стынет в глотке - до стона. И если бы ей кто-то сказал, чтобы она будет течь как сука, каждый раз, когда на нее смотрят через кумар набитой людьми вечеринки, она бы хохотала как больная. И предложила бы отлизать, хозяйски спуская болтуна под стол, под юбку, «раз уж ничего умного, ты этим ртом сказать не можешь».

А теперь она билась в ломаном ознобе, в удушающей лихорадке между своей гордостью - да что там! какая к черту Марселла! – между своим страхом, леденящей паникой и одичалым возбуждением, этой наркотической привязанностью, ослепительно жаждой чувствовать его везде, испытывать, переживать его всей собой, вымазаться в нем, вылизаться, перепачкаться, отсасывать ему, пока он растягивает каменным хуем ее дырку. И пусть это никак невозможно, но она впервые хотела кого-то абсолютно. Теперь со пониманием вспоминала гостей, предлагавших ей странные игры с вибраторами, пробками и прочими участниками; игры, которые казались ей скучными – в первую очередь. Теперь Мишка знала, как можно мучительно тосковать  по любовнику, умирая в его объятиях, когда ощущаешь себя пустой хоть где-то. 

Эта зависимость росла, ширилась шокирующе, жила отдельно, совершенно отдельно от хрупкой влюбленности, от нежности, понимания, надежности, безопасности, от всего легкого, светлого, что осторожно объединяло их, недоверчивых и циничных. Эта зависимость от рук, губ, запаха, вкуса кожи, жадных, болезненных прикосновений, смешанных соков стала неожиданным и полным кошмаром, абсолютным провалом там, где Миша привыкла легко, играючи управляться с любовниками.  Здесь Мартин делал ее беспомощной – походя. С затаенной паникой она воображала, что каждая женщина вокруг в радиусе этой одурительной харизмы, должна испытывать такое же неконтролируемое, скотское влечение. И это сводило ее с ума – и бессмысленной ревностью, и жгучим стыдом. Мишка не любила быть как все. И, уж конечно, не и видела себя в ряду течных самок. Но приходилось мириться. С Мартином все время приходилось мириться. Он весь мир вокруг нее смял, раздвинул и перекроил, даже не заметив.

И сейчас она выкручивалась из рук, спутанная, уже пойманная этим желанием, этим жадным, голодным возбуждением, мокрой пульсацией ноющего нутра, и боролась не столько с ним – с ним разве что в «Барракуде» мог кто-то всерьез побороться – столько с собой, со своим желанием, стыдом, обидой и со своим страхом. Героин сводил ее с ума. Представлялся Мишке чем-то смертельным, неизлечимым, как СПИД, как чума. Несмотря на все ее знания, на понимание вопроса, на диплом, подходящий к концу, она не могла избавиться от леденящего ощущения, что Мартин обречен, что он умирает, что дальше все рухнет, что они сейчас путаются телами где-то  на краю обрыва, на пороге полного краха. Что это не Он. Не тот Мартин, которому она верила как богу. Дальше все неотступно скатится в пропасть и увлечет  ее за собой: шлюхи, исчезновения, просчеты, мили сгоревших нервов, а потом за ней придет ФБР. За ними обоими. Все это вихрем проносилось в голове, тонуло в истошной, грязной похоти,  пока он вжимался грудиной в острые лопатки, вмазывая ее бесконтрольным центнером живого веса в прохладный кафель. И брызнуло, взорвалось голодным, ноющим возбуждением. Свело раздроченную дырку так, что рельефная оплетка вен впаялась в шелковый подбой влагалища на хриплом стоне. Ногти предательски скользили по равнодушной стене, цепляли стыки. Девчонка всхлипывала, влажно насаживаясь на крепкий стояк, и по бедрам текло парным соком. Запах дурной, торопливой случки  забивал глотку, и на каждом новом рывке ей казалось, что головка тесно упирает куда-то в гортань, мешает дышать, дает по языку амброй и мускусом разгоряченного паха и солоноватым привкусом спермы, от которого кружится голова, и ведет беспощадно. Ведет так, что качается комната, что меркнет перед глазами, а пьяная агония рассыпается яркими вспышками. Накрывает глухим бесконечным приходом. Чередой оглушительных спазмов заходится тело. И она не собирается ни мириться с героином, ни оставлять Мартина, как бы ни была она в этом уверена 2 минуты назад, скомкано сплевывая про любовь ему в лицо. Что за него стоит побороться. Хотя бы ради этого животного удовольствия. Больше ничего между ними не было таким понятным, таким откровенным.

Отредактировано Misha Hoggarth (2019-03-23 13:56:28)

+1

10

Ничего не изменилось. Миша также цеплялась за него пальцами, ногтями, влипала телом, вплавлялась кожей, упрямыми лопатками упираясь в торс, пока он рывками втрахивался в горячее податливое тело и для него это, как всегда, было понятнее, чем ее слова о любви, понятнее всего, что происходило, когда дело касалось их двоих, её. Пока бегло слизанный с пальцев вкус ее возбуждения отдает на языке солоноватым и запах забивает носоглотку, оставляя животное влечение, желание подавить и поиметь, какой бы пиздец вокруг не творился, Юль понимал девку и без слов.

Никаких больше вопросов, под натиском которых чаще хотелось удавить её, чем объяснять очевидные вещи. Тогда, когда это не касалось дел, сейчас, пока она хватала пересохшими губами лишний глоток воздуха, глядя обдолбанными зрачками в пустоту, пока ее колотило в оргазме, а он продолжал догоняться, рывками вгоняя член в распаленное нутро. Признавать, что никто, пожалуй, так ему в жизни не отдавался, как это делала Хоггарт и вряд ли она сама понимала, как этим обесценивает весь треп об отношениях, пытаясь что-то выяснить словами. Возможно, если бы у нее была возможность увидеть себя со стороны в такие моменты, то она бы его и поняла. Впрочем, ей не нужно было видеть это со стороны, она все чувствовала.

Скорее всего, он бы уже был мертв, если бы Миша решила слинять в тот вечер и, появившись сегодня, она ему об этом напомнила. Хотя, самым забавным было то, что этим же своим появлением она его натолкнула на мысли о том, что он от нее до сих пор зависел. Он мог сколько угодно ржать над ее словами вслух и мог думать о том, что она собирается выгадать, пока он еще барахтается, в попытках удержать все в своих руках, но где-то глубоко он понимал, что если девка уйдет, то он просто сдохнет. Прямо здесь, в этой сраной квартире. От герыча. Или Торелли его замочат, как отработанный материал. Может, его добьют мексы, неважно. Важно было то, что с момента их первой встречи Миша уже повидала и послушала достаточно, чтобы начать любую ситуацию оценивать трезво, а ни как раньше. Иначе ему бы не пришлось тут выслушивать нотации от малолетки.

Сколько стремных историй переступил сам Юль, пока барыжил в Стоктоне, в Сан-Франциско, а потом и в Сакраменто, когда только-только перебрался сюда, он никогда не считал. Сколько людей брали чеки из его рук, как по часам, а потом исчезали из его жизни? Сколько из них сейчас живы? Наверняка, единицы, которые умудрялись в какой-то момент соскакивать, если дело касалось героина. С масштабным распространением мета эти истории уже не заканчивались двенадцатью шагами, потому что если ты один раз загнал в себя мет, то ты можешь поставить крест на себе и на всем, что у тебя когда-либо было. Без вариантов.

Все они, эти истории, были написаны под копирку. Человек просто получает кайф и думает, что он все контролирует, но в какой-то момент он ловит себя на том, что уже тащит последнее свое барахло к скупщику, и у него уже нет работы, а родня не пускает его на порог. Между каждой этой стадией обязательно есть моменты просветлений, когда нарк пытается выгрести из всего это дерьма, предчувствуя очевидный исход, он заставляет всех кругом поверить в то, что это еще возможно, - его счастливое излечение, - потому что надежда еще брезжит в каждом, кому он был хоть сколько-то дорог, но все напрасно. Он снова срывается, положение ухудшается и вот он долгожданный конец. Долгожданный для родни, потому что к этому самому моменту все окружающие его близкие вымотаны настолько, что мысленно, - и только мысленно, ни в коем случае друг другу, - готовы себе признаться, что только этого и ждали.
Передоз, смерть. Конец истории.

Когда барыга вывалился из ванной, девки в квартире уже не было, да и сам он уже о ней не думал. Стоило действию порошка пройти, как боль вернулась. Болело все так, что Мартин вполне себе чувствовал себя куском голого мяса, так что обезболивающим дело не кончилось, и следом улетели подряд пара плотно набитых косяков, а к ночи и ломка не заставила себя ждать. После разборок Браво в хату сунуться, видимо, так и не решилась, потому что, не смотря на обещание, так и не объявилась и не позвонила, так что Юлю пришлось расталкивать чудом уснувшего на фоне общего веселья Аллена и гнать за дозой прям так, не проспавшегося и толком нихера не соображающего. Тот особо и не упирался – сполоснул морду холодной водой, прихватил пса и срулил, оставив Мартина с бесконечно тянущимся временем и самыми стойкими из припивающей компании, которым Юль умудрился за час отсутствия Хью знатно помотать нервы. К тому моменту, как Аллен вернулся, Мартина уже знатно ебашило, так что Хью пришлось помогать, это барыга еще помнил, в отличие от того, что происходило дальше.

О том, сколько прошло времени, он понятия не имел. Пока сознание вязко выплывало из темноты, единственное, что он чувствовал, было – головокружение. Такое, что он его чувствовал даже с закрытыми глазами, а еще непривычную тишину. Кое-как разлепил веки, хмуро глядя на вращающийся потолок, который при этом еще и двоился, а при попытках пошевелить головой вообще начинал троиться. В глотке пересохло так, что он даже язык от неба оторвать не мог и уже начинал догонять, что это действие наркоза, эти отходняки были ему знакомы еще по детству. Хотел приподняться, но даже не сразу понял, что руки оказались привязаны к кровати. Пришлось предпринимать тщетные пока попытки сфокусировать взгляд, поворачивая голову и перебарывая стремительно подступающий тошнотворный ком в горле, чтобы с трудом заметить иглу торчащую в вене и трубку, ведущую к капельнице.
- Какого хуя, - голос показался каким-то чужим, будто не его вовсе, будто говорил кто-то со стороны, но осматриваться по сторонам сил не осталось. Хотя, понять, что он не у себя в квартире было несложно.

+1

11

Когда-то в августе или сентябре, когда они познакомились, а Мишка так ловко сбежала от Круза, она считала себя достаточно хитрой, достаточно сильной, чтобы нагибать мир на свое усмотрение! Мартин высадил из нее эту уверенность в пару встреч. Да что там! С первой! Его реальность оказалась куда страшнее, куда сложнее, куда опаснее, и девчонка не была к этому готова. Нет, не была - ни после борделя, ни после веселых потрахушек у мексов. Не была никогда. А он так просто, так ненавязчиво распоряжался ее судьбой, не унижая, не принуждая, давая очень четкие, взвешенные указания с неуловимой и бережной симпатией (даже если вынести еблю за скобки), что она растеряла весь апломб. И поняла это поздно. Слишком поздно. Слишком хорошо и спокойно было приткнуться под бок и смотреть, как он флиртует, разливает пиво, курит, шутит, оставляя ее фантастически защищенной, неприкосновенной и все еще невинно любимой узким кружком общих знакомых. Ей больше не надо было огрызаться, ей не надо было бороться с миром каждый день. Не смотря на творящуюся дичь и жестокие случайности, Мишка жила у Бога за пазухой и никогда не обращала на это внимания, предпочитая волноваться о простых бабских вещах: любит – не любит –плюнет-поцелует. И запоздалым осознанием ее накрыло в тихом мотеле между Борхесом и Тихуаной: как бешено много Юль делал для нее каждый день! Походя, молча, не оборачиваясь, не требуя благодарности. Делал так, как будто это нужно было ему. И где-то на этом практичном моменте Мишка теряла простую вещь: это нужно было ему из-за нее.

Теперь она смотрела в темные глаза Хорхе, ниже, на скулы, мимо глаз и пыталась унять омерзительный хаос мыслей от эха чуткой ноющей боли внизу живота до кошмарного «где я растеряла всю веру в себя, и как я превратилась в то, на что латинос смотрит с плохо скрываемым беспокойством». Теперь они оказались по одну сторону баррикад, и могли быть в чем-то откровенны вполне. Хорхе рассказывал скупо, но обрывочных предположений о пытках Мишке хватило, чтобы вспомнить ссаженные костяшки, неестественную скованность движений, поджившую синеву над веком – все стремные мелочи, которые упускала ее ревнивая ярость. Это неметафорическое явление алой мулеты, застилающей взгляд, с ней приключалось в последний раз когда-то в отрочестве, рядом с отцом. Мишка давно забыла, что способна на такое бешенство. Очень пугающее ощущение бесконтрольного, безумного гнева и такого же отчаянного страдания, которое она рассчитывала больше никогда не вспоминать.

- Я оставил ему метадон, - не извинялся, нет, но уловимо напрягся. Миша не собиралась развивать эту тему. Понимание сложилось легко, и она мысленно размазывала сернуху по Бланке. С упоением. На мелкие бабские расправы Мишка была способна всегда. В борделе иначе не живут, привыкла.  Но распорядиться Мартином ей было жутко. Мысль тревожно барахталась между «нас всех закроют», «у меня не получится» и «он меня не простит».

- Юль придет в себя, - ободрила?  - Сейчас он не хочет со мной видеться. А я хочу знать. Спасибо, что нашел для меня время, - поднялась, опершись на столешницу. Возможно, она вернется к этому человеку вечером. Если люди Мартина – мы же не используем слово «друзья» относительно подчиненных? – ей откажут. Возможно, Бохес единственный знает, что случилось с ней в Мексике, и теперь может молчаливо злорадствовать. Завтра они снова разойдутся по разным лагерям. Но это будет завтра.

Картинки, подкинутые Хорхе, раскрывались ей медленно, мучительно детализировались и захватывали молчаливым ужасом, подступающим к горлу. То, что она видела в Тихуане, не шло ни в какое сравнение с тем, что довелось за эту неделю пережить Юлю. Ткнулась локтями в руль «Ямашки» и зажала руками рот. Плакать ей не хотелось. Не моглось уже. Хотелось кричать. Если встать посреди улицы и навзрыдно кричать в небо, можно докричаться до Бога? Сейчас на девчонку навалилась вся несправедливость ее утренних претензий, чужая физическая боль и вместе с виной какое-то новое, очень глубокое, очень интимное чувство, которое она не планировала испытывать к Мартину никогда. Но оно впервые делало его человеком, делало его несовершенным, уязвимым, достижимым, впервые делало их  ровней. Сострадание. Никогда прежде - Мишка поняла это только сейчас! - ей не приходилось ни поддерживать, ни утешать, ни находить слова, ни замалчивать, не зашучивать его настроения. Это она никогда ничего для него не делала! И даже не задумывалась об этом. Да и он, вероятнее всего, не задумывался.

А потом эмоции отключились, перегорели, вышибло пробки, и девчонка продолжала - с сухой и обреченной решимостью человека, который уже мысленно отпустил все, и ему больше нечего потерять. До едкого цинизма нечего. Она попробует, а если Мартин решит вернуться к героину – туда ему и дорога. Выселила Айви на пару дней, позвонила Аллену – раз 15 – и когда он удосужился вынуть свою задницу на улицу, встретила его в городе. Дело это было по-своему рисковое. Вот эти мужики вокруг Марина тоже не первую жизнь живут и, если они не пытаются его остановить, наверно, чуют в происходящем свою выгоду: планируют попилить деньги и свалить, занять место, которое скоро станет вакантным, сольют его Торелли? Идея, что этот бедлам терпят из доверчивого собачьего послушания, была хороша, но верилось с трудом.

- Ты уже посчитал, что неделю весь бизнес держится на плаву по чистой инерции? Сколько еще он продержится, Хью? Или вы уже что-то порешали, пока меня не было? Намекни мне, с кем мне удобно трахаться теперь, - улыбка с вкрадчивым вызовом: шутит Мишка или действительно считает барыш? Сука, может, или вносит серьезное предложение? Или это ее бабские метафоры? – Мы ФБР подождем, или будем деньги выводить, или давай я буду сама его вмазывать? Утром, вечером и в обед. Могу увезти его на побережье, в Канкун. Денег нам хватит, а ему похер, где торчать.

Странное это понимание, что человек нужен тебе больным, увечным, невменяемым. Что ты готова начинать с ним с нуля. На самом деле, где-то в Южной Америке найдется тихая клиника, где лечить смогут и без согласия пациента. И это шанс. И это новый неприятный разговор с Хорхе. А может быть, с кем-то еще.

- А вы будете красиво разруливать, пока итальянцы не прохавают. А потом позволим им выбрать нового Мартина. Им же без разницы, кого Мартином называть? Ты в Мартины не хочешь?
Поймала руку на столешнице раньше, чем ей что-то ответят. Не хотелось слушать, как кто-то начнет колотить себя в грудь и уверять в преданности, искренне или уже припрятав камень за пазухой.
- Не говори мне. Помоги. Если получится, все дальше будут при деле. Он хорошо стряпал. Если нет, вы разрулите сами.

Время между тем коротким моментом, когда она отдала Аллену ключи от хаты, и встречей с Сакстон, и сухими бургерами под равнодушное движение минутной стрелки, под хриплое дыхание, когда на каждом стоне ждешь фатальную тишину, и мутным городским солнцем, уходящим к западу – это время тянулось бесконечно. Превратилось в вязкое бесчувствие в жужжании тонометра, в писке градусника. Миша все еще вычитывала статьи в сети, как будто еще не поздно. Как будто лишняя толика информации может спасти начатый процесс. Ее нервы информационный транс определенно спасал. И на этом бредовом «какого хуя» она испытала то самое, чего боялась больше всего – нежность. Тут нужно злиться, нужно, пользуясь случаем, продавливать какую-то свою правду. Но в середине вторых бессонных суток у девчонки не было на это никаких сил. Только усталая вспышка радости, что наркоз, похоже, отошел удачно.

- Это ультрадетокс, - наверняка, Юль не хуже нее понимает, о чем идет речь. Если он сейчас что-то понимает. Хотелось прижаться рядом и поспать, наконец. Устроить голову на плече. Это не очень удобно, если руки приторочены к деревянной раме.

- Лежи спокойно, а то иголка выйдет из вены. Попробуй поспать. Осталось недолго.

Потрогала пакет и устроилась у изголовья, глотая горьковатый, терпкий запах испарины, химии и лекарств на коже. Зарылась пальцами в волосы, пустила жирные пряди утекать на затылок и ткнулась губами в висок, свиваясь по-кошьи вокруг головы на подушке. Эта магнетическая потребность к нему прикасаться – ненормальная зависимость, с которой тоже придется справиться, если он уйдет.

- Мы поняли, что вечеринка затянулась, а дела встали. И мы хотим увидеть тебя трезвым раньше, чем кто-то сообразит, в чем дело, и все пойдет по пизде.
Устроилась, осторожно избегая задевать плечи и тихо надеясь, что это не так уж очевидно.
- Хотя бы денек. А там ты сам решишь, что делать.
Бессмысленно говорить Мартину Юлю, что ему делать. Все, что ты можешь – предоставить альтернативу.
- Я не хочу работать с кем-то другим.
- Да никто не хочет, - Хью подал голос с кресла.

Отредактировано Misha Hoggarth (2019-04-03 01:06:08)

0


Вы здесь » SACRAMENTO » Доигранные эпизоды » down in it