"Тихие шаги по лестнице, едва слышный скрип петель на двери, щелчок замка и лёгкий шорох проминающейся от тяжести тела кровати – с каждым из этих звуков дыхание ..." читать дальше
внешностивакансиихочу к вамfaqправилакого спросить?вктелеграмбаннеры
RPG TOP
СЕГОДНЯ В САКРАМЕНТО 25°C
Jack /

[telegram: cavalcanti_sun]
Jere /

[icq: 399-264-515]
Mary /

[лс]
Kenny /

[icq: 576-020-471]
Kai /

[telegram: silt_strider]
Francine /

[telegram: ms_frannie]
Una /

[telegram: dashuuna]
Amelia /

[telegram: potos_flavus]
Anton /

[telegram: razumovsky_blya]
Darcy

[telegram: semilunaris]
Вверх

SACRAMENTO

Информация о пользователе

Привет, Гость! Войдите или зарегистрируйтесь.


Вы здесь » SACRAMENTO » Доигранные эпизоды » city lights burn bright when darkness rises


city lights burn bright when darkness rises

Сообщений 1 страница 17 из 17

1

https://imgur.com/kWgvMdH.gif https://imgur.com/iWBgcO4.gif

Rebecca Moreau & Leib Greenberg

август 2012. Вашингтон. медицинская конференция.

когда случается непредвиденный поворот событий,
сможешь ли ты приспособиться к нему и выжить?!

+2

2

монеточка - русский ковчег
Мечтал ли я когда-нибудь стать маститым бизнесменом, счастливым обладателем контрольного (или, на худой конец, хоть какого-то) пакета акций известной на весь мир корпорации Зла? Нет. Я мечтал о медалях, новой винтовке, мечтал трахнуть сестру на заднем сидении новой машины, когда Соня начала носить слишком блядские вещички, всячески демонстрируя свое совершеннолетие. Управлять компанией, занимающей первое место в мире по производству табака - нет. Зато, об этом мечтала моя подружка, обозначение которой я так и не смог подобрать: женщина (слишком яркий акцент на почти двадцатилетней разнице в возрасте), телка (слишком живой акцент на моей быдляческой сути), тварь (чересчур заметный реверанс в сторону истинных чувств между нами). Она, пусть довольствуется местоимением, забила тревогу пару недель назад, когда прошла инсайдерская информация о грядущем запрете нашей новой разработки - устройства IQOS*, херни, предназначенной спасти от мучительной смерти всех курильщиков, готовых заплатить нам за отсрочку своей смерти. Некоторый независимые медики сочли наше изобретение фикцией, от которой вреда будет гораздо больше, чем пользы, хотя бы из-за мнимой безвредности зависимые от сигарет люди начнут поглощать никотин в несколько раз больше привычной дозы. Вот не похуй ли им, спрашивается? Сидели бы дальше в своих стерильных клиниках, драли бы тонны вечнозеленых баксов за каждый спазм в телах мирных жителей, но нет, активисты из мира медицины забили тревогу, созвали симпозиум, мать их.
Служба безопасности нашей табачной империи была тут же мобилизована и поставлена на уши, разумеется, во главе со мной, потому что самую черную, опасную, грязную и аморальную работу, в последнее время, неизменно поручали мне, Мирра считала, таким образом я буду быстрее набираться опыта в нехитром ремесле мясника, вместо этого с каждым новым точным выстрелом моя психика начинала свистеть все громче, постепенно вынуждая меня грустно смотреть на транквилизаторы, которые, к слову, я никогда прежде не употреблял, игнорируя даже самые рядовые стимуляторы.
Вашингтон в конце лета напоминал измученный сказочный мирок, в котором сдохли к чертям все принцессы, и озадаченные седовласые колдуны больше не знали, кого охранять от желторотых принцев, норовивших зацеловать и оттрахать каждую созревшую королевскую целку, теперь принцы тоже слонялись под палящим солнцем, с каждым днем все более заинтересованно косясь друг на друга.
Я поежился, ощутив, как волосы на загривке встали дыбом, я был лет на тридцать моложе всех почетных гостей чертовой сходки коновалов, за редким исключением, разумеется, несколько стаек студентов сиротливо жались по углам холла для конференций, ожидая начала симпозиума. На мне были обычные серые джинсы, белая футболка, на шее - ярмо с какими-то журналистскими бирками и пропусками, на лице - все пренебрежение к происходящему, которое только нашлось в моей уставшей душе, мечтавшей греть кости под мексиканским солнышком, а не дышать миазами старых козлов, благо, пропуск журналиста позволил мне протащить с собой в сумке не только реквизит, но и любимый Глок с глушителем, обойму, пару банок пепси (последнее для меня, чтобы не выдать от перепадов инсулина радостную резню раньше времени, сорвавшись и психанув).
В зале было светло, пыльно и душно, кондиционеры работали, но, видимо, недостаточно хорошо, лишь перекатывая клубы горячего воздуха по периметру помещения, я уселся поближе к окну, отсутствующим взглядом сканируя врачей, мне нужен был один, самый, мать его, рьяный активист, доктор Майкл Брукс, вознамерившийся встать поперек нашей компании, и плевал он на полмиллиарда долларов инвестиций, лишь бы люди не поубивались, экий добряк, фантазия о том, как я ввинчу кулак ему в глотку заставили меня нетерпеливо вздохнуть и взъерошить волосы: мудацкая стрижка нравилась сестре, а я так и не рискнул сбрить бардак под машинку, обещая заняться этим в ближайшие выходные. Украдкой напомнил себе свое новое имя: "Сэт Картер", напечатанное на всех моих пропусках, не хватало еще облажаться, засыпавшись на такой сущей мелочи.

Отредактировано Leib Greenberg (2019-04-06 00:32:07)

+2

3

[indent] Ей некомфортно.
[indent] Это ощущение разливается по внутренностями, затекает в каждую щель густым кленовым сиропом, на который у нее аллергия /да здравствует родина-Канада с твоим национальным символом, вызывающий отек Квинке/, и грудь спирает, становится сложнее сделать даже вдох, но она старается держаться. Даже когда ее случайно толкает какой-то незнакомый парень, когда она пытается пробраться через узкий вход в холл, продираясь через людской поток, следующий на выход, кажется, в сторону курилок, и не получается не вздрагивать, не смотреть шальными от внезапно накатившего ужаса глазами, точно ее попытались пырнуть ножом, а не задели острым локтем. Даже когда от духоты становится по-настоящему дурно, что лишь усугубляется фактом присутствия рядом какой-то женщины под пятьдесят, буквально облитой с ног до головы приторно-сладкими, с восточными нотками духами.
[indent] Ребекку мутит, у Ребекки подкашиваются ноги; Ребекка поправляет заколку на затылке, чтобы волосы не рассыпались по плечами /от этого станет еще жарче/ и чуть нервным движением поправляет воротник белой блузки без рукавов, чувствуя острое желание сорвать ее с себя, точно от этого станет легче.
[indent] На самом деле она совершенно не понимает, почему именно ей достается жребий ехать в Вашингтон на медицинскую конференцию /все больше начинает казаться, что чем-чем, а подарком судьбы это не было/, грозящую — судя по бесконечно гуляющим в толпе слухам, растекающимся подобно морским волнам, — превратиться в какую-то агитационную кампанию против табака. Да, курение связано с патологическими процессами в легких, но все же доктор Моро, резидент второго года обучения, ожидает нечто иное. Нечто, что поможет вернее идентифицировать заболевания органов дыхания при вскрытии.
[indent] Наконец их запускают в зал, в котором и будет проводиться симпозиум, и внутри вспыхивает острый огонек надежды при виде кондиционеров. Ребекке даже удается пробраться на место, максимально приближенное к ним, но тут же ощущает ни с чем не сравнимую горечь разочарования: приборы кряхтят и работают, кажется, на своем последнем издыхании, больше кашляя пылью, чем действительно помогая охладить воздух в помещении, начинающий нагреваться еще сильнее от дыхания набивающихся в помещение людей.
[indent] Она однозначно вытаскивает неудачный билет, черную метку; еще и рядом садится парочка болтливых студентов, и Бекка быстренько достает из сумочки блокнот и ручку, принимая сосредоточенный вид и начиная чиркать абсолютно лишенные всякого смысла закорючки на белоснежных листах, лишь бы ее не приняли за свою, лишь бы не начали пытаться втянуть в разговор. При особом желании она бы с радостью закрыла половину лица волосами, но духота достается все же больше неудобств в настоящий момент, а потому девушка лишь закусывает кончик ручки, периодически бросая быстрые взгляды в сторону небольшого помоста у стены с ораторской тумбой и микрофоном — импровизированной сцены.
[indent] Студенты рядом громко смеются, и Ребекка снова вздрагивает: нервы, кажется, действительно уже ни к черту, если снова начинают проявляться симптомы асоциальности. Усилием воли девушка берет себя в руки и даже легко улыбается своему соседу в ответ на его извинения за то, что задел ее во время жестикуляции. Достает из сумочки бутылку с водой и делает несколько глотков. Делает глубокий вдох. Чувство дискомфорта никуда не уходит, но, по крайней мере, начинается выступление, и можно сосредоточиться на словах оратора, делая пометки в блокноте, точно примерная студентка на лекции.
[indent] Вдох и выдох, черт побери.

+3

4

- Я присяду, - осторожно отрываю светловолосую девушку от конспектирования, дотронувшись едва пальцами до ее плеча. - Здесь свободно.
Киваю на освободившееся около блондинки место, интонационно в моем коротком монологе нет вопросительных предложений. Я и не спрашиваю, учтиво ставлю перед фактом, подпихивая коленом увесистую спортивную сумку, сажусь рядом, мой клиент всего-то на два ряда выше, сидит, с головой погрузившись в стопку распечаток, готовится, сученок, чувствует себя, наверное, эдаким стрелком из Шервудского леса, готовым отстрелить зажравшимся богачам их отвисшие яйца. Придется его разочаровать; что ж, по крайней мере, это компенсирует все неудобства, которые мне приходится сносить в этом каменном зиккурате.
- Они всегда такие нудные? - снова обращаюсь к новоявленной соседке, видимо, решив превратить ее ментальное уединение в вымученный диалог с каким-то придурком в роли меня. Мне, разумеется, все равно, я лишь пытаюсь не начать стрельбу раньше срока, и, думается мне, если бы блондинка об этом имела хоть какое-то представление, была бы совершенно не против продолжить разговор. Беседа с мутным белозубым журналистом, ведь, лучше смерти, правда? Можешь не отвечать. - А ты красивая. Тоже переживаешь, что курильщики отъедут быстрее, чем надо?

Возможно, леди меня давно не слушает, однако, заполнившийся людьми до отказа зал, едва ли оставил ей шанс просто свалить подальше, этот факт меня забавляет и раззадоривает, с одной стороны, мне бы и правда хотелось отвлечься, с другой, злящиеся женщины, обыденно, чертовски сексуальны, искренне кипят праведным гневом, красота.
- Держи давай, - усмехаюсь почти беззлобно и точно совершенно необидно, протягиваю светловолосой жестяную баночку колы из своей сумки, вторую достаю себе и с нескрываемым предвкушением удовольствия отгибаю ключ, шипение газировки приятно щекочет слух. Поднимаю банку вверх, символически чокаясь с девушкой, делаю большой глоток, довольно улыбаюсь. - За тебя.
Любовь к коле без сахара настигла меня как-то совершенно внезапно пару лет назад, и, если верить прогнозам сестры, должна была скоро меня убить, оставив шкварчать под прямыми солнечными лучами с огромной дырой в области солнечного сплетения; однако, до сих пор мне удавалось выживать целым и относительно невредимым, невзирая на неутешительные пророчества. Наверное, лучше бы я курил, хотя бы сигареты, если уж от запаха шмали меня неизменно тянуло блевать.
Между тем, мне пришла смска от Мирры, та оповестила меня об изменении в программе выступающих коновалов, доктор Брукс будет читать после перерыва, что автоматически продлевало мое присутствие в этом круге ада еще на полтора часа. Складно было бы хлопнуть старпера под чашечку эспрессо-лунго, меланхолично думается мне, до кофе-брейка всего-то четверть часа.
- Любишь кофе? - порядком злоебучий журналист в лице меня снова оборачивает свой взор в сторону многострадальной блондинки. - Приглашаю тебя составить мне компанию. Отказы не принимаются, кстати.
Обворожительно (как мне кажется) улыбаюсь; впрочем, со стороны эта улыбка, вероятно, похожа на кровожадный оскал, но кого это беспокоит?
Краем уха слушаю, о чем идет речь на трибуне, смысл, в конце концов, скатывается в пространные теории всемирного заговора с табачными компаниями во главе стола, усмехаюсь, качаю головой, единственное зло в этом мире - человеческая вероломность и, пожалуй, столбняк для тех, кто не сделал вовремя все необходимые прививки. Но слушателям больше нравится персонифицировать зло, представляя злобных рептилоидов в президентских кабинетах. Рептилоидов там, конечно нет, я бы заметил; там есть чертовски целеустремленные люди с правильным лобби. И, порой, это их правильное лобби просто проезжает по мордам простых смертных людей, а такие, как я, помогают этому лобби ездить, смазывая шестеренки, срывая ненужные винтики с резьбы.

Отредактировано Leib Greenberg (2019-04-07 22:08:01)

+1

5

[indent] Ей кажется, что она уже никогда не научится быть смелой и беззаботной, не вздрагивать каждый раз, когда-то чье-то невинное касание будет вырывать ее из плена собственных мыслей и ощущений, не оборачиваться резко, до боли в мгновенно напрягающихся мышцах, потому что, ну, давайте будем честными, ей уже под тридцать, и шансы стать абсолютно нормальной со сверхзвуковой скоростью стремятся к нулю. Вот и сейчас Бекка дергается, когда чувствует легкое прикосновение чьих-то пальцев на плече, когда слышит мужской голос откуда-то сбоку, и ручка дергается вместе с ней, чертит ломаную кривую на листе блокнота.
[indent] — А, да, конечно, — запоздало комментирует она, двигаясь вбок не только из вежливости, но из подсознательной потребности хоть немного отделить свое личное пространство от личного пространства словно ниоткуда возникшего парня с растрепанными волосами, бейджами на груди, четко контрастирующими с белизной футболки. И тут же одергивает себя: стоит расслабиться, здесь много людей, и какому-то журналисту нет никакого резона причинять вред конкретно ей — стоит поумерить свою начинающую разыгрываться паранойю.
[indent] И все было бы замечательно, Ребекка даже пытается не обращать внимание на своего нового соседа и вновь устремляет взгляд в блокнот, как оказывается, что, по всей видимости, парень рядом придерживается совершенно иного мнения, ввязывая ее в бессмысленный диалог, как и любой разговор, происходящий у вынужденно контактирующих людей за неимением лучших вариантов. Вот только Моро было и без болтовни вполне комфортно /если исключить факторы жары, большого скопления людей и прочих прелестей жизни/.
[indent] — Все конференции такие. Ты в первый раз что ли? — нейтральным голосом отвечает девушка, даже не поворачиваясь в сторону собеседника, все еще лелея призрачную надежду, что подобное поведение послужит неким сигналом о том, насколько она не готова к ведению диалога, но последующие его слова заставляют все же Бекку повернуться с легким недоверием и удивлением во взгляде.
[indent] В комплиментах нет ничего необычного или страшного, комплименты — это часть общения, попытки расположить к себе, завязать разговор на более приятной ноте — это все Ребекка знает, но все равно начинает искать какие-то подводные камни в реке, которая любой другой девушке покажется безопасной, с прозрачной тихонько журчащей водой и песчаным дном. Она же лишь чуть дергает уголком губ в легком намеке на благодарную улыбку, не забывая о том, как может искривиться лицо, если улыбнется широко, по-настоящему.
[indent] — Если они отъедут, вскрывать их мне, а за вскрытия сверх нормы доплачивают, — пожимает плечами Ребекка, отвечая на озвученный вопрос, но лицо ее сохраняет спокойное выражение, когда все же во взгляде нет-нет, да мелькнет небольшая тревожность: не искать подвох не получается, как бы сильно не старалась. А парень — Сэт Картер, как удается разглядеть на бейдже, — как издевается и продолжает быть беззаботным и дружелюбно общительным, точно не на него смотрят с подозрением, точно не его собеседница сидит рядом с идеально выпрямленной спиной, напряженная, все еще не находящая в себе силы расслабиться и отпустить ситуацию. Сэт же явно подобных проблем не испытывает.
[indent] — Благодарю, — с очередной порцией удивления берет из чужих рук баночку колы, остро ощущая, что опции "отказаться и не брать" не предусмотрено в базовых настройках, и горькую зависть, когда наблюдает за тем, насколько непринужденно этот странный журналист чувствует себя в сложившейся ситуации, насколько расслаблено себя ведет, пока Бекка, продолжая держать в руках злополучный напиток, думает о том, что газировка точно не поможет избавиться от жажды. Да и сомневается, что выпьет все содержимое так просто. И вообще у нее есть вода в сумочке, и она не просила ни внимания, ни этой проклятой колы, ни навязчивого соседа. Она просто хотела отсидеть положенное время, сделать записи и вернуться в номер отеля, где хотя бы работает кондиционер.
[indent] Да, Ребекка так не может; не может с такой легкостью заводить разговор, не может даже с такой легкостью отвечать на его реплики, не выглядя при этом похожей на мраморную статую со своим неподвижным лицом или грубиянку, которая не улыбается, даже если ей улыбаются в ответ, приглашая выпить кофе. Девушка аккуратно заправляет непослушную белокурую прядь за ухо и все же пытается быть дружелюбной, помня о том, что, пока вокруг люди, вероятность того, что что-то случится, становится в разы меньше. Главное не идти с незнакомцами в темные и далекие углы.
[indent] — А кто не любит кофе?! Врачи на нем только и держатся, — и все же рискует улыбнуться, стараясь не думать о том, как выглядит в этот момент ее лицо /и пусть порой люди ей говорили, что улыбка у нее красивая, поверить в это никак не получается с шестнадцати лет/, но как-то тушуется, точно стесняется своей неожиданной откровенности и снова утыкается в свои записи. Быть может, сейчас выступающий договорит, начнется перерыв, и этот журналист просто про нее забудет, найдя кого-то более разговорчивого и милого.

+2

6

Значит, доплачивают, успеваю мимоходом подумать я, пока блондинка нехотя отстреливается от меня дежурными фразами, "интересно". Те мясники, с которыми я уже имел дело в Нью-Йорке, традиционно были уставшего вида дедулями с неизменно добрыми глазами Санты, у них пациенты умирали от сердечной недостаточности, даже если у пациентов (или как там корректно называть свежих усопших на врачебном сленге?) отсутствовали части тела, были вспороты животы, насильственно открыт третий глаз, снят скальп, в общем-то, в любом случае, эти Санта Клаусы заключали: причина смерти - сердечная недостаточность. Это было на руку нашей табачной компании, никаких никогда дел никто не заводил и, думается мне, не заведет, потому что человеческая жизнь нихрена не стоит в условиях многомиллионных контрактов олигархии. Сначала осознание бренности повергало в серьезную дереализацию, я даже пытался ходить на приемы к лучшему психологу в Бруклине, но тот лишь устало советовал больше спать, жениться, съездить на отдых, попить антидепрессанты, расслабиться. Мне было неловко как-то уточнять, что мои сверхурочные мало связаны с пыльными офисами, и гуляю на свежем воздухе я тоже вдоволь, так что, с психологами я скоропостижно завязал, оставив свои детские травмы высиживать гештальты в моем чердаке - мозгу.
Светловолосая сдерживает свою мимику, я замечаю неестественность движения ее мимических морщин, такое бывает у девушек, подсевших на иглу ботулотоксина, как на мой вкус, это лишнее, но американские законы не поощряют присовывание собственного ценного мнения в личностные загоны представительниц прекрасного пола, шутка ли, тут и за слишком навязчивую попытку познакомиться можно получить крестом по хребту. Демократичная Америка, мать ее. 
Неопределенно хмыкаю, на кофе держатся не только врачи, на кофе держится вся человеческая цивилизация, и если некая неведомая хворь скосит к чертям кофейные плантации, человечество кончится быстрее, чем запасы нефти. Однако, сегодня запасов кофе точно хватит на всех.
- Любишь людей? - краем глаза слежу за доктором Майклом Бруксом, тот продолжает изучать какие-то документы, полностью отрешившись от окружающего пространства. - Или нравится делать им больно? Хотя, подожди-ка, тебе ведь привозят их уже холодными, да? Ни доброе дело не сделать, ни потешить свой садизм, в чем кайф?
Качаю головой, улыбаясь, на этот раз по-свойски, как если бы мы успели стать добрыми товарищами и делили пачку чипсов под футбольный матч, а не дохли от духоты в каменной печи посреди Вашингтона.
Перерыв на кофе наступил гораздо быстрее, чем я ожидал, еще бы, приятная беседа всегда убивает время с особой жестокостью, но, к моему удивлению, вместо того, чтобы начать выпускать людей из зала, люди в черной форме без опознавательных знаков и с балаклавами на лицах перекрыли выходы из помещения. "Такого в плане не было, что за хуйня?"
Навскидку я успел насчитать десять человек, вооруженных автоматами, они заняли позиции по периметру таким образом, чтобы исключить попытки побега через окна, двери и через Преисподнюю.
- Все конференции такие? Я просто в первый раз, - невесело усмехаюсь, потряхивая в воздухе мобильник, тот сигнализирует о потери сети, видимо, бравые ковбои уже успели включить глушилки, единственное, что хоть как-то меня радует, короткое сообщение от Мирры: "Развлекайся, котик", и это может значить две вещи. Либо солдафоны тоже из нашей службы безопасности, либо моя так трепетно ненавистная начальница уже в курсе о случившемся инциденте. Что ж, как бы то ни было, мой клиент все еще жив, и эту досадную оплошность давно пора устранить.
little big - give me your money

+1

7

[indent] В привычном понимании для большинства людей патологическая анатомия — это исключительно мертвые тела под ярко-белым светом мощных операционных ламп на хромированных столах для вскрытий в прозекторских, Y-образный вырез на синюшных трупах, вскрытые черепа и органы, плавающие в формалине в бесконечном количестве банок, которыми заставлены длинные полки вдоль стен. Но не все знают, что это прежде всего бесконечные анализы образцов тканей, опухолей — совершенно бытовые, повседневные биопсии и нескончаемая череда заключений, порой решающих чьи-то судьбу не меньше, чем неудачное движение скальпеля в руках хирурга во время операции. Ребекка привычна к ошибочным суждениям, привычна к подмене понятий, как привыкают к неизбежности, и с каждым разом всем меньше желания объяснять, указывать на ошибку, но сейчас она слишком устала и слишком раздражена, чтобы не зацепиться за возможность ввязаться в спор, пусть даже абсолютно бессмысленный, выдающий ее нестабильное психоэмоциональное состояние.
[indent] — Кайф в поиске истины, — отвечает прямолинейно и несколько резко, так непохоже на насмешливо-дружеский тон ее собеседника; голубые глаза чуть щурятся, а линия рта становится жестче. Ей не нравятся обвинения в каком-то садизме, точно каждый, кто вскрывает мертвых людей обязательно где-то в глубине души пародия на Джека Потрошителя, наслаждающегося тем, как орган за органом покидают тело, чтобы после взятия образца на анализ отправляются в печь, если нет иных указаний. Точно каждый работник морга — не реализовавшийся маньяк или хирург-неудачник. — Смерть может подкинуть множество головоломок, ответы на которые способен дать только патологоанатом: скрытые болезни, истинная причина остановки сердца — ни один врач не знает столько о своем пациенты, сколько узнаем мы после его кончины, — Бекка внезапно замолкает, ощущая невнятный стыд за то, что все-таки дала себе волю. Впрочем еще не иссякает надежда, что у ее невежливой отповеди будет положительный эффект, и этот парень найдет более подходящую жертву для светских бесед?!
[indent] Пожалуй, можно даже попробовать просто уйти, сославшись на какие-то чрезвычайно важные и срочные дела, тем более наступает долгожданный перерыв, и Ребекка начинает запихивать блокнот в сумочку, как по залу пробегает шепчущий ропот; люди продолжают сидеть на своих местах, хотя по всей логике должны рвануть к выходам. Сосед-журналист не теряет насмешливости, пусть теперь в ней меньше оптимистических ноток. Доктор Моро резко вздергивает голову вверх и в сторону, смотрит на выход из помещения, который загорожен какими-то верзилами с оружием. Внутри живота начинает растекаться липкое ощущение страха, от которого немеют ноги, а ручка выпадает из начинающих дрожать пальцев и катится куда-то вперед, под сидения.
[indent] — Нет, не все, — едва слышно произносит девушка, и белеющие от нахлынувшей паники губы почти не шевелится; она инстинктивно хватается за предплечья сидящего рядом журналиста, продолжая смотреть широко распахнутыми глазами на вторгнувшихся в помещение мужчин. Судорожно сглатывает, пока в висках бьется эхо собственного нездорово усиливающегося пульса. Делает глубокий вдох, на мгновение прикрывая глаза, и понимает, что все еще сжимает руку парня, которую тут же отпускает.
[indent] — Извините, — бормочет, судорожно доставая телефон — сети нет. Мужчины с оружием пока ничего не делают, но в воздухе уже помимо удушливой духоты витает приторное ощущение массового страха. Бекка делает еще один глубокий вдох; пальцы перестают дрожать, в отличие от внутренности, которые, такое чувство, будто вибрируют от напряжения. Она надеется, что им хоть что-то объяснят, а потом снова смотрит в сторону выхода, но, встретившись взглядом с одним из вторгнувшихся в помещение, резко отворачивается, берет себя за руку и сжимает пальцы. Во время захвата заложников — главное сохранять спокойствие и не злить захватчиков. Костяшки белеют от силы сжатия; девушка делает еще один глубокий вдох.

+2

8

"Развлекайся, котик"
"Вашингтон гораздо, слышишь, гораздо больше тебе понравится, чем эта избитая, воняющая тако, Мексика"
"Да иди ты"

Мне кажется, я слышу голос Мирры так четко, ясно, будто эта чертовка нагло хихикает прямо мне в ухо, брызгая слюной на мочку и щеку, инстинктивно хочется вытереть лицо тыльной стороной ладони, заношу руку, привычным жестом запуская пальцы в волосы, но тонкая пятерня моей настоящей собеседницы, оказавшаяся столь резко на моем предплечье, заставляет замереть, застыть, не завершив действие. Вопросительно изгибаю бровь, медленно кидая несколько обескураженный взгляд на светловолосую, это нечаянное сближение могло бы нас смутить, если бы не развивающееся на заднем плане незапланированное представление. Я успеваю подумать, что задумка с группой захвата очень стоящая, интересная, свежая, если угодно, но мне не остается достойного места во всей этой чудной постановке. Возникает закономерный вопрос, зачем здесь быть мне, отменив долгожданный отпуск, если есть масса людей, готовых поработать вместо меня за полцены? Корпоративные пути неисповедимы, воистину.
- Только не хватай так за ногу, договорились? - усмехаюсь, подтягивая поближе к себе спортивную сумку с реквизитом, краем уха слышу потасовку, возникшую ближе к выходу из зала, наш ряд пока еще сохраняет спокойствие, лишь экспрессивно перешептываясь, кто-то, наконец, дозванивается в 911, громко, с надрывом в голосе сообщает о теракте. На несколько секунд в помещении виснет гнетущая тишина, десятки до этого блуждавших взглядов утыкаются в голову счастливчику, выдыхаю и благодарю Всевышнего, что создает для удобства нормальных людей простых смертных идиотов.
Короткий, меткий хлопок в лоб тому парню.
Качаю головой, не переставая улыбаться, технично запускаю лапу в сумку, выуживаю Глок и быстро прячу его за пояс, уповая на то, что внимание всех возможных свидетелей сейчас охвачено паникой из-за первой крови. Один из вояк командует в рупор, призывая всех заткнуться и сохранять спокойствие, но вернуть тишину вояке удается лишь после короткой автоматной очереди по соседнему ряду гостей конференции.
Впрочем, прежде, под дикие вопли гаснет освещение и умирают кондиционеры, погружая нас в адский предзакатный полумрак, в воздухе начинает пахнуть удушливым порохом вперемешку с потрохами. Кого-то тошнит.
- Близко. Не задело? - плавно сползаю вниз со стула, если солдафоны решат вдруг повторить обстрел, я предпочту оказаться за чьей-то спиной, желательно, пожирнее и пошире, чтобы пули уж наверняка остались в чужом теле, не в моем. "Аллергия на свинец".
Тем временем, раненных и буйных начинают выводить под конвоем из помещения, сначала тех, кто громче всех возбухал, следом, под руки вытаскивают подстреленных, некоторые оставляют за собой ржавый след на мраморном полу, другие - только волну психоделического, инфернального ужаса; доктор Брукс, который до этого лишь молчаливо наблюдал за происходящим, встает, выпрямляется во весь рост, несколько раз кашляет в кулак и быстро поднимает руки в верх, деловитым и учтивым тоном прося террористов позволить доктору помочь пострадавшим, те с секунду переглядываются, затем одобрительно кивают и, заломав врачу руки, отправляют по ржавым следам вон из зала.
- Сука, - змеиным полушепотом рычу я, провожая глазами удаляющегося ебучего мистера Майкла Брукса, чтоб ему! - Вот же пидор.
Личная безопасность, это, бесспорно, очень хорошо, но работу никто не отменял: встаю с места, меланхолично вздыхая, как правило, деятельность киллера должна быть гораздо более незаметной, чем божий промысел, но не сегодня.
- Ты наблевал на мою девушку, сраный ниггер! - почти кричу, одаривая переломом носа знатно охреневшего юного медика, неудачно сидевшего на ряд выше нас с той блондиночкой, которой пришло время сыграть более активную роль. - Да я тебе сейчас голову оторву, выблядок ебучий!
Еще один красивый удар, оставляющий бордовые, почти черные брызги на моей футболке, вот, теперь мне почти хорошо. Паренек скрючивается, точно земляной червяк на полу около моих ног, улыбаюсь на этот раз широко и совершенно, по-детски, довольно, особенное удовольствие доставляет окрик солдафонов в черной форме без опознавательных знаков, их мат сейчас звучит для меня, точно Голдберг-вариации.

+1

9

[indent] Никто не может предугадать, в какой момент все пойдет кувырком: когда ты будешь мирно ехать в автобусе на работу, или на этой самой работе в разгар обеденного перерыва, или просто в тихий субботний вечер — это все лишь цепь роковых случайностей, приводящих к катастрофе, например, как той, что прямо сейчас разворачивается перед глазами Ребекки. Паника ее приковывает к месту, заставляет быть недвижимой куклой в руках извращенного провидения, вновь решившего поиграть в свои злые игры с ее судьбой, но некоторые люди не столь молчаливы в моменты страха — не самое лучшее качество для заложников.
[indent] Начинается пальба, сопровождаемая злобными криками и угрозами. Вначале повисает звенящая тишина, такая чистая, растянутая в одно бесконечное мгновение, что можно услышать, как в висках начинает судорожно биться пульс, слишком быстрый, неправильный. А после раздаются крики, освещение выключается, и все вокруг заливает тусклый природный свет, умудряющийся пробираться через окна. Воздух наполняется ни с чем не сравнимыми запахом крови и смерти, удушливым, соленым, металлическим. Бекка облизывает губы, когда на каком-то странном инстинкте сползает вниз на пол вслед за своим соседом, на удивление, все еще сохраняющим бодрость духа и оптимистичность настроя. И почему-то думает о том, что в мире прибавилось пациентов в очереди на стол для вскрытия, а ее коллегам — работы. Лучше думать об этом, чем о том, что в любой следующий момент станешь очередным трупом с несколькими пулями во внутренностях, а судебно-медицинский эксперт будет ворчать, дескать, снова приходится возиться с этой скользкой мелочевкой, так и норовящей выскользнуть из захвата пинцета.
[indent] Ей хочется свернуться прямо на полу в позу эмбриона и лежать так в слепой надежде, что если не заметят, то хотя бы пристрелят из жалости, но чей-то на удивление спокойный голос в этом хаосе привлекает внимание, и Бекка поднимает голову, чтобы посмотреть на то, как мужчина в возрасте представляется доктором и просит разрешения осмотреть пострадавших людей, — смелость, которой так не хватает Моро, даже если исключить тот факт, что выбранная ею специализация предусматривает взаимодействие с живыми пациента исключительно с точки зрения расшифровок взятых анализов. Быть может, ей тоже стоит встать и пойти попытаться сделать хоть что-то, лишь бы не сидеть здесь и не думать о смерти, или о чем-то гораздо, гораздо худшем, что могут сделать привыкшие все контролировать мужчины с кажущейся им симпатичной девушкой. Быть может...
[indent] Ее размышления прерывает яростный крик совсем рядом с ней, и Ребекка не сразу понимает, что его издает ее сосед — забавный журналист, не способный заткнуться. Он точно сходит с ума, когда, продолжая орать что-то абсолютно бессмысленное, нападает на недоумевающего чернокожего паренька, от шока даже не пытающегося сопротивляться. Раздается ни с чем не сравнимый хруст ломающихся костей. Бекка вскакивает, окончательно переставая понимать, какого черта вообще здесь происходит, но прекрасно зная одну вещь: на сегодня с нее абсолютно точно хватит проклятого насилия ради насилия в исполнении мужчин, не знающих, когда стоит остановиться.
[indent] — Да ты сошел с ума! Что ты творишь? Что он тебе сделал? — кричит, чувствуя, как ускоряется пульс, как клокочет в венах адреналин, но отчего-то переставая бояться. Она отталкивает, кажется, окончательно спятившего журналиста в сторону и садится на колени перед лежащим на полу парнем, чье лицо залито кровью. Он что-то бессвязно стонет, пока девушка как можно аккуратнее пытается осмотреть полученные им раны. — Все будет хорошо, тшшш, потерпи, все будет хорошо, — старается, чтобы голос звучал как можно увереннее и обнадеживающе, помогая сменить позу избитого несчастного во избежании захлебывания кровью. Однако, как известно, инициатива зачастую бывает наказуема.
[indent] — Какого хера тут творится? Руки подняла быстро! — и разве можно не подчиниться властному голову и автомату в руках?!
[indent] — Я тоже врач. Ему нужно в больницу, — медленно поднимает окровавленные ладони и голову, жестко сжимая губы. По крайней мере ради этого же приносила клятву Гиппократа, и ей нечего стыдиться. По крайней мере умрет в попытках спасти кого-то — тоже неплохо. Может, матери выплатят компенсацию за то, что ее дочь под конец жизни нашла в себе силы посмотреть обидчику в глаза.

+2

10

Вдруг проснувшаяся экспрессия со стороны светловолосой почти застигает меня врасплох, надо же, а я думал, она куда более отмороженная, одна из тех людей, которые с одинаковым равнодушием режут хлеб на кухне к завтраку выходного дня и сообщают о смерти пациентов родственникам усопших где-то между второй и третьей чашкой кофе с молоком, сожалея только об остывающем напитке, недостаточной жирности сливок, сожалея о даром потраченном на разговор времени, но не подключаясь к чужим жизням, не касаясь чужих жизней голыми руками. Однако, я ошибся, девица активно включается в игру, лишь немного расстроив меня не совсем корректным амплуа, но эти мелочи не стоят упоминаний.
- Попал под руку, - успеваю невозмутимо пожать плечами, пока мордоворот с автоматом пробирается к нам через хаотичные ряды из стульев и людей, пользуясь заминкой, собираюсь пнуть темнокожего носком кроссовка в живот, но светловолосая закрывает пострадавшего своей узкой спиной, бить эту девушку я пока не готов. Возможно, позже. - У меня некоторые проблемы с инсулином.
Последнее звучит нарочито насмешливо, мне чертовски нравится списывать периодические вспышки гнева на перепады сахара в крови, это похоже на алиби, в котором я никогда не нуждался по-настоящему, но подсознательно раз за разом продумывал, что мог бы сказать, если бы меня поймали, а Офир не поторопился с крупным залогом.
- Уже не нужно, - категорично заключает подошедший к нам солдат, произведя пару метких выстрелов в лицо пострадавшему от моих нападок студенту, инстинктивно отступаю, громко цокая языком, когда ботинки и штаны покрываются неровными, рваными кровавыми кляксами.
- Молодец, девочка, - обхватываю холодными пальцами горячее, напряженное предплечье блондинки, тяну на себя, чтобы сестра милосердия вышла из лужи багровых ошметков.
- Вы оба, - указывает на нас дулом террорист, озлоблено выдыхая кипящий пар сквозь плотную балаклаву, его глаза сочатся черной пустотой, наверное, как и мои. - Топайте вниз, придурки.
И мы топаем, подгоняемые в спины металлом огнестрельного оружия, а люди провожают нас сочувствующими взглядами, многие, впрочем, встречаясь глазами, стыдливо отворачиваются, будто, если продолжат зрительный контакт с кем-то из обреченных, пойдут следом.
Под конвоем нас двоих выводят из помещения, за огромными дубовыми дверьми зала нас встречает легкий ветерок, прохлада, позволяющая сделать несколько глубоких вдохов полной грудью, сбросив с лица жар замкнутого пространства, пропитанного последним чужим издыханием; Глок все еще приятно оттягивает пояс джинс, напоминая о цели моего нахождения здесь.
  Наша прогулка по коридорам величественного здания заканчивается быстро, нам едва хватает времени надышаться, чтобы еще через три шага оказаться в очередном душном кабинете. На этот раз зал в несколько раз меньше, прямоугольной формы, заполненный десятком людей в штатском и несколькими головорезами, снявшими с лиц маски - ни одного из них я никогда прежде не видел, но тот факт, что нападающие больше не скрывались под плотной черной тканью балаклав, говорило, вероятно, о том, что свидетелей в живых не оставят.
С шумом выдыхаю, напряженно вглядываясь в заложников: некоторые из них уже умерли, испустив дух после недавней перестрелки, кого-то до сих пор пытался откачать доктор Брукс, он накладывал повязки из порванных футболок, причитал, стараясь не смотреть в сторону преступников, играл в святого, пока вояки выдергивали из ослабших рук Майкла одного за другим еще живых людей, тащили волоком через кабинет, заставляя вставать вплотную к дальнему окну. Террористы обменивались шутками, саркастическими репликами, один из них снимал происходящее на мобильник, в оконной раме, как мне на секунду показалось, отразились полицейские проблесковые маячки, что ж, значит, финал близок.

+1

11

[indent] Кажется, что если работать в отделении патологической анатомии, если вскрывать мертвые тела, стекающиеся на хромированные столы в прозекторской из отделений и приемного покоя, если взвешивать чужие мозги и нарезать их на слои для исследования, то можно проще относиться к смерти на руках, можно привыкнуть к ней, как старому-доброму другу, который порой навязывается в компанию для распития утреннего кофе или вечернего бренди. Вот только к этому нельзя привыкнуть, даже если между ланчем и ужином приходится копаться во внутренностях чье-то отца, сына или возлюбленного. Ребекка знает, какова на вкус смерть, что она творит с телами, но оказывается совершенно к ней не готова, когда та случается на ее руках.
[indent] Меткие выстрелы окончательно уродуют избитое лицо парня у ее ног, теплые капли крови вперемешку с костными осколками и ошметками мозгов брызжут в стороны, оседая на бледной коже, пачкая уже переставшую быть белоснежной блузку. Бекка молчит, но все же дергается, ошарашенно смотря на то, как только что стонущее и дышащее тело превращается в груду мышц и костей; человек, которому она пытается помочь, несмотря на страх, несмотря на опасность, умирает так просто, под чужие равнодушные комментарии, точно его жить не стоит ничего. Наверное, для тех, кто напал на нее двенадцать лет назад, ее жизнь стоила столь же мелкую цену, как и сейчас оценили жизнь молодого чернокожего.
[indent] Ей кажется, что следующей будет она, но, отчего-то, дальнейших выстрелов не следует; чьи-то руки обнимают ее за плечи и поднимают на ноги, хоть уже поздно для спасения босоножек: кровь пропитывает светлые ремешки, охватывающие стопу. Моро поворачивает голову, смотря на этого проклятого журналиста, из-за которого только что погиб человек /и плевать на эти идиотские оправдания про инсулин/, думая, что не понимает его истинных мотивов, не понимает, зачем ему поддерживать ее, точно она может упасть в любой момент, пока они идут вслед за вооруженными людьми. Хочется стряхнуть с себя холодными окровавленные руки этого чокнутого незнакомца, смыть начинающую подсыхать шелушащейся коркой кровь с пальцев и лица, забыть все происходящее, как страшный сон, приснившийся, потому что случайно выключился ночник.
[indent] Но ничего не происходит.
[indent] Из одного душного помещения они оказываются в другом, еще меньшем, но так же пропахшим солью и металлом; на полу лежат раненые, возле которых уже орудует тот мужчина, что назвался врачом ранее и ушел с первой частью заложников. Бекка не хочет так просто стоять и ждать, пока в нее не начнут тыкать автоматом или же снимать на камеру смартфона, добавляя какие-нибудь едкие комментарии, а потому, ощущая фатальность всего происходящего /пожалуй, из-за того, что у террористов, находящихся здесь, открыты лица — чертовски дурной признак для тех, кто хочет выжить при вооруженном захвате заложников/, бесстрашно шагает вперед, к ближайшему раненому, до которого руки доктора еще не добрались.
[indent] — Я тоже врач, — громко и уверенно говорит она, осматривая окровавленное плечо женщины, пытаясь улыбнуться ей ободряюще, аккуратно оттягивая край футболки. — Вам повезло. Несколько швов, и будете как новенькая, — жалеет, что сумочка осталась в общем зале, а ведь там были маникюрные ножницы, которыми можно попробовать отрезать лоскут ткани, чтобы прикрыть рану, но чего нет, того нет, а оттого приходится импровизировать. Задирает низ футболки, прижимая край к плечу, заставляя пострадавшую зажимать рану.
[indent] — Да вы, блять, издеваетесь, — рычит кто-то возле уха, резко хватая ее руку и буквально оттаскивая от тела; плечевой сустав взрывается болью, как и локоть, которым она пытается тормозить, пока ее тащат к окну, к другим стоящим возле него людям. — Устроили тут лазарет, тоже мне. Да не дергайся ты! Встань смирно! — прицельный удар ботинком приходится куда-то в район ребер, мгновенно выбивая их легких весь воздух. На глаза наворачиваются слезы, а ее жестко ставят на ноги. В затылок упирается дуло. Бекка гулко сглатывает. Колени предательски дрожат. — И только начни дергаться: живо пристрелю, — грозится суровый голос сзади. Моро закрывает глаза, обхватывая себя руками; за окном виднеются синие и красные вспышки полицейских сирен.

Отредактировано Rebecca Moreau (2019-04-13 23:59:46)

+2

12

Сначала мордоворотов в зале - человек эдак десять, жирных, сытых, лоснящихся потом из-под бронежилетов, тяжелым грузом оттягивающих их хребты поближе к земле, на их лбах искрятся капли густого пота, медленными, ленивыми ручейками стекающими за воротники. Моя собственная футболка прилипает к спине, нервным, дерганным движением руки пытаюсь пригладить растрепанную шевелюру, а следом отнять липкую ткань от кожи, незаметно снимаю пистолет с предохранителя; мне не страшно, мне душно, неприятно, во многом, противно быть марионеткой в чужой, не моей игре, всем своим позвоночным столбом ощущаю неопределенность, висящую гроздьями по стенам, с потолка, мне на секунду делается дурно, так что рефлекторно сжимаю кулаки до хруста в пальцах. Выдох - вдох, стрелять лучше между ударами сердца.
Мимо меня чеканным шагом проходят шестеро, кажется, на ходу надевающих на лица маски, мордоворотов, один из них толкает меня плечом, но на этом наши телесные контакты заканчиваются, не успев толком начаться, не сказать, чтобы я особенно расстроился по этому поводу.
Светловолосая продолжает играть в монашку из Красного Креста, и этот факт вызывает у меня кратковременную улыбку, на этот раз не сопряженную с какой-либо негативной ассоциацией, это всего лишь довольно забавная сублимация, какая-то компульсивная судорога на моем лице, вызванная блядской обсессией блондинки, имени которой я даже не знаю. Блондинка в моей жизни теперь есть, а имени у нее по-прежнему нет, забавно.
Оставшиеся солдафоны продолжают вытаскивать заложников к дальнему окну, ставят в шахматном порядке, чтобы те занимали поменьше места в ограниченном пространстве узкого кабинета, пострадавшие, кто уже не способен стоять на своих двоих, прислоняются друг к дружке, будто шарики мороженого в вафельном рожке, постепенно тая багряной жижей на пол. Нахожу это, по-своему, красивым, концептуальным элементом искусства, если угодно.
Оборачиваюсь на голос за моей спиной, самый молодой на вид солдат прицепился к моей блондинке, он тащит вяло трепыхающееся субтильное ее тельце мимо меня, а я лишь свожу брови к переносице, провожая взглядом странную процессию. Звучат очередные выстрелы, разносящиеся гулким эхом в сводах неоклассицизма, по очереди вокруг светловолосой складываются, точно домино, люди, но моя все еще стоит, покачиваясь на своих цыплячьих ножках.
- Эй, - мой голос звучит хрипло, горло давно пересохло. - Эй, придурки.
Они дружно, как собаки по команде, поворачивают ко мне свои довольные пятнистые лица.
- Руки от девки уберите, - оскаливаюсь в деловитой улыбке, одной из тех, с которой привык выносить мозги вчерашних недостаточно верных сотрудников корпорации.
- А то, что?
И, действительно, что тут можно ответить? Продолжаю буравить их морщинистые бугристые лбы немигающим змеиным взглядом, пять секунд, десять, молчание длится, кажется, целую гребанную вечность, прежде чем кто-то заламывает мне руки за спину и, в очередной раз за сегодня, волочет к остальным смертникам.
- Ромео, готов занять ее место? - они тут же заливаются каркающим смехом, довольные шуткой. Я лишь молча киваю.
Тут же снова происходит короткий обмен взглядами, мне кажется, я явственно слышу стрекот шестеренок в их дурных головах.
- Как тебя зовут? - успеваю в суматохе ободряюще подмигнуть девушке, светловолосую отпихивают в сторону, меня толкают на ее опустевшее место.
выдох - вдох, стрелять лучше всего между ударами сердца.
- На пол! - рычу так громко, как позволяет мой язык, норовящий прилипнуть к нёбу, мой выкрик адресован блондинке, потому что уже в следующий миг я, отточенным до рефлекса, движением руки вытаскиваю пистолет из-за пояса, передернув затвор, делаю несколько уверенных выстрелов: первая и вторая пули летят прямиком во лбы напавших на нас быков, еще двое, что стояли в отдалении и уже успели взвести автоматы, следом ловят свой свинец в черепные коробки, затем, я плавно навожу ствол на оцепеневшего доктора Брукса. - Ебать, ты сложный.
Выстрел, затем еще один, пока жизнь уж наверняка не покидает тело старого маразматика, который устроил мне такой славный денек в этой жаровне. Спустя пару мгновений, как только я удовлетворенно хмыкаю, дуло моего пистолета находит блондинку, приветливо в нее утыкается, точно компасная стрелка на север.
"Кис-кис-кис"
face - мой калашников

+1

13

[indent] Смерть любит подкрадываться незаметно, нападать исподтишка, играть в свои, только ей понятные игры — Бекку к ней тянет /или это смерть тянет к ней?/ еще с того проклятого дня двенадцать лет назад, когда она выживает практически чудом, и она остается с ней рядом в слепящем свете ламп в морге, в запахе формалина, въедающемся в кожу. Она стоит рядом и сейчас, дышит в затылок, обдает запахом оружейного бездымного пороха, оглушает свистом пуль и глухими падениями тел по обе стороны от нее. Бекка жмурится, сжимая свои предплечья руками, впиваясь в кожу ногтями, не обращая внимания на боль и остающиеся алые полукружия. Ребра болят, и каждый вдох отдается волной неприятных ощущений в груди, концентрируясь в районе удара.
[indent] Сердце, кажется, замирает, а дрожь становится все сильнее: в любой момент могут в тело вонзиться пули, но это лучше, чем насилие. Пожалуй, в быстрой смерти есть своя прелесть.
[indent] Время тянется резиной, а выстрелов все нет, но раздается голос все того же неуемного журналиста, на который она оборачивается, с удивлением наблюдая за перебранкой парня и вооруженных террористов, в очередной раз чувствуя недоумение и непонимание: чего он добивается? почему так себя ведет? какого черта прицепился к ней, а теперь и вовсе зачем-то пытается спасти жизнь? Моро смотрит на него, пока его ведут мимо нее, пока ставят на ее место смертника в окружении еще теплых трупов, и не сводит глаз, даже когда ее отталкивают в сторону, а она почти теряет равновесие, ударяется плечом о стену. Парень же по-прежнему ненормально спокоен, даже зачем-то спрашивает ее имя, точно флиртует, а не идет на смерть.
[indent] А дальше все становится еще более запутанным.
[indent] Журналист откуда-то достает оружие и приказывает ложиться на пол — Бекка действует практически на инстинктах /этому чокнутому все-таки доверяет больше, чем мужчинам с автоматами, несмотря на его агрессивное поведение в зале конференций/, когда резко падает вниз, ударяясь коленями и ладонями, вставая на четвереньки, наблюдая за тем, как пуля за пулей попадают в головы нападавших, а после происходит совершенно невероятная вещь: парень убивает врача — это кажется бессмысленным, потому что ну зачем ему может понадобиться убивать врача? Даже террористы не тронули этого мужчину. Что вообще творится в его голове? Что вообще вокруг происходит? Почему она оказалась в эпицентре этого безумия?
[indent] В комнате остаются они вдвоем в окружении трупов; тишина становится звенящей и резко обрывается, когда девушка гулко сглатывает, внезапно обнаруживая, что оружие теперь направлено в ее сторону — очередная крайне дурацкая и не смешная шутка судьбы, глупый фарс, который никак не может закончиться, а вместо этого все больше расшатывает ее и без того не отличающуюся стабильностью психику.
[indent] — Ребекка, — шепчет одними губами, не моргая, смотря прямо в глаза парню, стараясь игнорировать направленное в лицо дуло пистолета и не делать резких движений. Впрочем, не то чтобы она чувствует себя способной сопротивляться или хотя бы двигаться — можно ходить в тир, отрабатывать удары в спортивном зале, однако чего это стоит против вооруженного мужчины, который на ее глазах только что застрелил пятерых, а ранее избил человека до полусмерти? — Ты спросил, как меня зовут, — облизывает губы; во рту резко пересыхает. — Ребекка, — она повторяет свое имя и аккуратно выпрямляет спину, поднимаясь с четверенек и усаживаясь на свои ноги, подобно ученику на занятии йогой; глубокий вдох, от которого болит грудь и сильнее ноют ребра, не разрывая зрительного контакта. — Можно тебя кое о чем попросить? — голос дрожит совсем немного, хоть и старается говорить спокойно и ровно. — Ты не мог бы выстрелить в висок, пожалуйста? Не хочу, чтобы мне подстригали челку перед похоронами для сокрытия дырки во лбу, — улыбается мягко и почти безмятежно, закрывая глаза: нет смысла стесняться кривой улыбки, как нет смысла пытаться сбежать. Она свидетель, она видела, как он убил нескольких человек, разговаривала с ним и смогла бы опознать. Эти резкие твердые черты лица, выглядывающие из-под растянутых в улыбке губ белоснежные зубы с немного заостренными клыками, насмешливый взгляд зеленых глаз — слишком много для ее неплохой зрительной памяти, слишком много для того, чтобы проявлять иррациональную, опрометчивую жалость.
[indent] Ей остается только надежда, что мать не потащил Айзека на опознание: эта процедура точно не подходит для ее чувствительного братика — с него хватит и похорон.

+2

14

- Ривка, - слегка задумчиво, точно перебираю в уме шершавые страницы Пятикнижия, точно скольжу взглядом по кудрявым строчкам. - Хамиша хумшей Тора. Где оставила ты своего Исаака?
Светловолосая, кажется, совсем меня не слушает, точно зачарованная кобра меняет положение своего тела на полу, вытягивается стальной струной, несет чушь, чертовски забавную, местами умилительную, немного бесящую. Подхожу ближе, с такой дистанции неудобно стрелять, но откуда ей знать о моих личных удобствах здесь и сейчас?
- Вот сюда?- провожу металлическим краем дула вдоль бледного виска девчонки, она непредсказуемо, неконтролируемо очаровательна во всей этой постановке, но люди тут умирают самые настоящие, к сожалению. Мне кажется, Ребекка совсем не обращает внимания на мою улыбку, когда я приближаюсь к ней исчерпывающе близко, нависаю над всей этой ее беззащитностью, как пандемия над дикими народами лысых пустынь, у нас так мало времени на разговоры, мне правда очень жаль. Блондинке удается держаться с поразительной стойкостью, гордо, самоотверженно: провожу носом по ее влажной щеке.
- Мне кажется, челка будет тебе к лицу, - шепотом почти на ухо. Затем, я легко прикусываю ее за нижнюю губу, чтобы уже через секунду резко встать и отойти в сторону, буднично продолжить заниматься своей работой. - Вставай, мне нужен мой свидетель.
Остальные террористы могли запросто вернуться в любой момент, мой заказ был выполнен, и находиться дальше в обществе этого сброда не имело смысла ни мне, ни той, кто потрудится для моего алиби, которого лишила меня Мирра, засунув светить лицом под камеры; с ней я еще разберусь позже.
Подбираю с пола мобильник, на который велась короткая запись казни, продолжаю съемку, тщательно запечатлев физиономию доктора Брукса, прячу телефон в задний карман джинс, пару секунд еще задумчиво разглядываю кровавое пятно под телом недавнего активиста, правозащитника, противника новых технологий, такого смертного борца за жизни людей, которые о нем узнают лишь из некролога в газетах, если дочитают, конечно. А, впрочем, люди так любят читать плохие новости про катастрофы, теракты, про смерти, про горе, которое уже произошло с другими, поэтому, не представляет никакой токсичной опасности для зрителей, будто бы огороженных толстым стеклом от случившегося: они могут сделать целую кучу четких снимков, разнести сплетни по всей округе, но не могут запачкать подошв в густой черной жиже.
С этими мыслями, сняв с шеи ярмо - бейдж на чужое имя, обмакиваю фаланги пальцев в крови, тщательно покрываю лицо и волосы плотным боевым раскрасом, до тех пор, пока мой собственный облик становится лишь едва узнаваемым. Традиционно, я достаточно брезглив, стараюсь максимально сохранять дистанцию от больных и покалеченных, но историю Майкла Брукса я успел изучить в достаточной мере, чтобы теперь не опасаться чужих убийственных ядов. К тому же, за неимением выбора, я бы предпочел сделать вид, что все максимально безопасно, хотя, кому, черт возьми, какое дело.
- Нам пора, - снова подхожу к Ребекке, теперь мой облик становится настолько же отвратительным, насколько я себя таковым всегда и ощущаю внутренне, зачастую раздражаясь на попытки сестры доказать мне обратное. Плохие люди не очаровательны - аксиома для взрослых девочек, Соня еще слишком мала, чтобы научиться отличать просто придурков, которые ограничатся парой скандалов, от тех, тесное общение с которыми, едва ли испортит вечер, скорее, проедет грейдером по тонкой психике.
Протягиваю светловолосой опознавательные бирки Сэта Картера, пачкаю кровью ее ладонь, сжимая девичьи пальчики вокруг пластика своей шершавой пятерней. "Держи крепко".

+1

15

[indent] Было время, когда Ребекка хотела умереть: лежа в больничной палате с разрывающейся от мигрени головой; на допросе в полицейском участке с людьми, которые заставляли ее вспоминать самый мерзкий момент жизни во всех жутких, тошнотворных подробностях; в женском туалете, в котором одноклассницы обсуждали то, как она сбежала с занятия физкультурой из-за насмешек парней; смотря в собственное отражение в зеркале с еще до конца не обросшим волосами выбритыми виском и кривой улыбкой, которой больше не суждено быть симметричной — мысли о смерти посещают ее так часто, что она выбирает смерть своей профессией, что она примиряется с ней в своей голове. Вот только в реальности все выглядит не так, как может представиться, и внутри начинает расти чувство несправедливости: почему именно она? разве она сделала что-то плохое? разве она уже не отстрадала свое? разве заслужила? а как же ее мать, похоронившая двух мужей? а брат? им-то это за что? они ведь не смогут так просто смириться, не смогут жить дальше, словно ничего не произошло. Это нечестно.
[indent] Внутренний голос резко обрывает начинающуюся истерику тирадой о том, что жизнь в принципе полна дерьма и несправедливости. Бекка сжимает руки в кулаки и сильнее жмурится, когда слышит его голос, когда чувствует еще теплый от только что отгремевших выстрелов металл у своей кожи, и гулко сглатывает, чуть нервно кивая в ответ на заданный вопрос: извечное заблуждение жертв, считающих, что если будут послушными, то с ними все будет хорошо. Ей противна ее пассивность, ее страх, не дающий начать бороться и хотя бы умереть, пытаясь спастись, но стоит взглянуть правде в глаза — она всегда была маленькой испуганной девочкой, неспособной постоять за себя.
[indent] Выстрела все еще нет. Жаркое дыхание опаляет кожу возле уха подобно раскаленным пороховым газам, и Бекка непроизвольно вздрагивает, замерев и, кажется, даже прекратив дышать. Не прошенные, жалкие слезы текут из глаз — ей не хватает стойкости, чтобы умереть с улыбкой. И чего он тянет, черт побери! Со всеми своими играми и совершенно не вписывающимися в общую картину поведения ремарками на грани то ли флирта, то ли издевки. Напряжение взвинчивает нервы, но пружину резко отпускает, когда щеки что-то касается, а после она чувствует зубы на своей нижней губе — так мимолетно, словно ничего и не было, словно у нее окончательно едет крыша, и все вокруг извращенная шутка больного воображения.
[indent] Она открывает глаза, недоуменно хлопая ресницами, касаясь собственных губ, и окончательно запутываясь в накинутом на нее рыбацком неводе, подобно рыбке, что скоро окажется на чьем-то обеденном столе в качестве основного блюда. Кто здесь сумасшедший? Может она тоже давно чокнулась, как и этот таинственный парень, творящий лишенные в ее глазах всякой логики вещи? Она ведь действительно думает, что самым разумным вариантом будет всадить ей пулю в голову, но его поведение в очередной раз переворачивает все с ног на голову — давно потерян счет.
[indent] Медленно поднимается на ноги, но те еще немного дрожат, наблюдая за тем, как журналист /хотя какой он к черту журналист, так ведь? наверняка даже имя на бейдже не его/ снимает мертвое тело врача, а после мажется в его крови, точно герой каких-то старых боевиков, которые наносили боевой раскрас перед финальным боем. Смотрит на него с затаенными в глубине зрачков страхом и мучительным ожиданием неблагоприятного для себя конца: если сейчас она зачем-то нужна ему живой, не значит, что это продлится долго. В любой момент в голове может оказаться пуля, ни к чему травить разум напрасными надеждами.
[indent] — Я тебя совсем не понимаю, — тихо произносит Моро, когда в ее пальцах зажимают окровавленный бейдж. — Зачем? — лазурные глаза блестят от тех слез, что так и не пролились, и в ее голосе и голове достаточно смирения, чтобы задавать раздражающие в своей глупости вопросы, однако даже у приговоренных к смертной казни есть последнее желание, так почему бы ей не получить в дар истину, прежде чем унесет услышанные ответы в могилу.

+2

16

- Тебе не надо меня понимать, - доверительно успеваю сообщить Ребекке, прежде чем сделать несколько уверенных шагов к выходу, не забыв прихватить с собой один из автоматов, которые внушают доверия больше в разы, нежели практически опустошенный магазин моего Глока, однако, я надеялся дотащить нас до запасного выхода целыми, без лишних пулевых отверстий в организмах, пожалуй, это было бы наиболее удачным раскладом для всех: с внешней стороны было заметно стремительно увеличивающееся количество огней - маяков красно-синего цвета, готовых вот-вот взять здание штурмом: кто-то кричал в рупоры, силясь переорать рокот вертолета над крышей, кольцо спасателей быстро сжималось вокруг наших глоток, рискуя передушить одинаково виновных, невиноватых и случайно проходивших мимо.
Самое время для побега.
Моя славная спутница шевелит губами, вопрошая "зачем", я хмурю брови, оперативно удаляясь от кровавого кабинета в конце коридора, вопрос "зачем" теперь болтается между нами велосипедной цепью, не позволяя далеко отдаляться друг от друга, Ребекке надо узнать причину, а мне - покинуть бесконечный лабиринт балконов-залов-партер, кажется, что я тащу блондинку за собой на аркане этого немого набора вздохов, на деле, тащу на плече лишь автомат, заляпанный маслянистыми пальцами недоделанных солдатиков - послушных цепных дворняг, девчонка идет сама. Пару раз за поворотами мне чудятся низкие, бухающие голоса, призывающие ускорить шаг, не оборачиваясь отходить, ощущая всеми фибрами охотничьего чутья окружающую нас опасность. Один из обыденных рабочих режимов, позволяющий представлять себя всего лишь игровым персонажем, наименованием, боевой единицей, которой некуда и незачем отступать.
- Затем, Ривка, - мы, наконец, упираемся лбами в двери запасного выхода, оказываемся в узком перешейке без света, отделяющим нас от шумного внешнего мира, впрочем, основная масса полицейских сейчас толпится возле парадных ступеней с вытоптанным ворсом ковровой дорожки. - Чтобы ты рассказала следователям историю чудесного спасения стараниями самоотверженного журналиста Сэта Картера, который сегодня вечером героически скончается в госпитале от полученных при штурме здания ран. Тебе придется быть убедительной, советую, побольше плакать на камеру, это всегда действует безотказно, люди любят чужие слезы.
Костяшками пальцев свободной руки поддеваю мелкую слезинку на скуле девушки, несколько секунд внимательно смотрю в черноту двери, опускаю автомат на пол, со скрипом поворачиваю старую металлическую ручку, слепну на миг: на свободе все еще достаточно светло, чтобы глазам потребовалось привыкнуть к освещению.
Сначала никто не обращает внимания на окровавленных людей, стряхивающих с себя бордовую пыль, затем, кто-то начинает указывать на нас пальцами, пытаются окрикнуть; широкими уверенными шагами дохожу до ближайшего летнего кафе, благо, расстояние занимает несколько десятков метров, краем глаза замечаю спешащих к нам полицейских, останавливаюсь возле крайних уютных столиков, перехватываю за рукав официанта, который почему-то все еще находится в опасной близости от места предполагаемого теракта. Но никаких взрывов нет, а зеваки, запивающие свое любопытство кофе с мороженым - есть.
- Я обещал кофе, - снова буднично, взяв высокий стакан с подноса официанта, отчего-то не рискнувшего со мной спорить, протягиваю напиток блондинке. - Я надеюсь, ты сделаешь все правильно. Иначе, ты обязательно увидишь меня еще раз.

- Вам будет оказана медицинская помощь, - спустя четверть минуты нас прерывают подоспевшие вовремя полицейские, сопротивляться нет смысла, поэтому, с готовностью соглашаюсь, отправляя свою собеседницу в их трепетные объятия.
- Вы правы, прошу лишь дать мне возможность посетить уборную, - неспешно плетусь внутрь кафе, изображая нетвердость походки и головокружение. - Прошу дать мне пару минут.

В заведении довольно темно, спасительная прохлада приятно успокаивает нервы, оставляю на барной стойке мятую десятку, никто ни о чем меня не спрашивает, лишь стайка официанток провожают удивленными взглядами, когда я уже гораздо более уверенно направляюсь на кухню в сторону черного выхода, за дверьми которого стоит одна из карет скорой помощи, двери приветливо раскрыты, а в кабине я, наконец-то, могу различить знакомые лица.
- Пинчер, какого хера вы там устроили?
Развожу руками, испытывая неподдельное удовольствие от приятных движений спонжем по лицу - одна из медсестер принимается убирать с моей физиономии высохшую намертво кровь.
Мне кажется, что я замечаю затылок Ребекки через боковое стекло, проезжая мимо основного скопления полиции и медиков, но настырные движения ватным тампоном не позволяют рассмотреть мираж в достаточной мере.
Что ж, думаю я, наконец, закрыв глаза, придется присматривать за девкой еще месяц - другой.

+1

17

[indent] Путанные лабиринты коридоров кажутся находящемуся в состоянии стресса разуму бесконечными, темными, заканчивающимися обязательно тупиков; из них нет выхода, но она отчего-то продолжает идти, как сомнамбула, обхватив себя руками за плечи, как если бы непрестанно мерзла, несмотря на ноющие ребра и склизкий кусок пластика, будто на автомате сжимаемом пальцами. Ей снова стыдно за свою слабость, за то, что не может попытаться сбежать прямо сейчас, напасть или просто закричать: голосовые связки черствеют как позавчерашний хлеб, а внутренности закручиваются в Гордиев узел в животе.
[indent] На лице подсыхает чужая кровь и собственные слезы; мигрень усиливается, долбит изнутри в стенки черепа, точно хочет разбить их, как цыпленок — скорлупу. Она не понимает, и ей, очевидно, не собираются объяснять — это ужасно нервирует, как может только нервировать неизвестность, когда мозг не устает генерировать все более изощренные способы убийства, какие только способен, по ее мнению, придумать этот чокнутый парень, еще и взявший автомат в придачу. Быть может, это просто повышенная виктимность, приобретенная еще в далекие шестнадцать, что делает ее такой привлекательной жертвой в глазах всяких ублюдков? Или дело не в изнасиловании, а том, что она так и не отпустила ту ситуацию, не позволила никому помочь залечь раны до конца?
[indent] Бекка погружается в свои мысли, покорно следуя по пятам своего то ли спасителя, то ли тюремщика, отчего чуть не врезается в его спину, когда он резко останавливается у какой-то двери. Поднимает взгляд и внимательно смотрит на лицо парня, ожидая приговора. Пожалуй, она даже не удивится, если он сейчас выхватит оружие и приставит к ее голове, используя, как заложника.
[indent] Реальность оказывается куда прозаичнее и хитроумнее — она действительно всего лишь удобное орудие, часть плана, которой повезло (или все же нет? смотря как посмотреть) сыграть одну из значимых ролей в финальном акте разыгрываемого спектакля.
[indent] — Я больше не хочу плакать на допросах, — твердо отвечает Ребекка, пока чужие пахнущие кровью и порохом пальцы смахивают с ее щеки еще не высохшие слезинки — жест заботливого садиста, который прижжет рану, нанесенную его же рукой. Блядски ненормальное сочетание.
[indent] На улице как-то непривычно светло, и Моро щурится, жадно вдыхая свежий воздух, дрожа от уже несколько позабытого ощущения ветра на коже. Она снова оказывается в центре внимания, предметов обсуждения зевак, которые, без всякого стеснения, тычут пальцами и перешептываются совершенно не пытаясь скрываться — от этого хочется убежать обратно в здание, полное молчаливых трупов, но приходится продолжать идти. Впереди маячат полицейские машины и кареты скорой помощи. Парень сует ей в руки откуда-то добытый стаканчик с кофе, а у нее получается лишь с удивлением смотреть на предмет в своих руках, точно никак не получается вспомнить, для чего он нужен и по какой причине ей необходимо его в принципе держать.
[indent] Ей практически навязывают медицинскую помощь, тогда как чокнутый не-журналист куда-то пропадает, оставляя ее наедине с полицейским, что-то спрашивающим, бережно приобнимающим за плечи и отводящим в сторону начинающих суетиться врачей. Бекка выворачивает шею, смотря назад, в ту сторону, в какую скрылся тот, кто может ее убить прямо сейчас, но никого не видит. Вокруг слишком много вопросов и фоновых шумов, а у нее в голове все это звучит, как фоновый шум, шипение сломанного радиоприемника, включенного на несуществующей частоте.
[indent] — Я врач, — шепчет она, позволяя себя осматривать, и не узнает свой голос, становящийся скрипучим и хрипящим, как несмазанное колесо телеги. — Есть ссадины и ушиб ребер, возможно, трещина. Я не помню, что было. У меня шок. Я ничем не могу вам помочь, простите, — отстранено смотрит перед собой, точно обращается куда-то в пустоту, а не к конкретным людям из службы спасения. У нее нет сил на допросы и расспросы. Пусть делают, что хотят, но она действительно не может ничем помочь. Перегруженный стрессом и паникой мозг сбоит, то и дело выдавая синий экран с кодом ошибки. Ребекка закрывает глаза, понимая, что сейчас вряд ли даже вспомнит в подробностях лицо того сумасшедшего парня. Стаканчик с кофе, который она даже не пригубила, выскальзывает из рук, расплескивая содержимое по асфальту. Она медленно оседает на руках парамедика, погружаясь в блаженную темноту, пока где-то в голове играет "К Элизе".

+2


Вы здесь » SACRAMENTO » Доигранные эпизоды » city lights burn bright when darkness rises