"Как всякий порядочный англичанин, Гарри не только наизусть знал произведения Шекспира, но и находил их как никогда жизненными. Сколько бы веков ни прошло..." читать дальше
внешностивакансиихочу к вамfaqправилакого спросить?вктелеграмбаннеры
RPG TOP
25°C
Jack
[telegram: cavalcanti_sun]
Lola
[icq: 399-264-515]
Mary
[лс]
Kenny
[icq: 576-020-471]
Ilse
[icq: 628-966-730]
Kai
[telegram: silt_strider]
Francine
[telegram: ms_frannie]
Una
[telegram: dashuuna]
Amelia
[telegram: potos_flavus]
Anton
[telegram: razumovsky_blya]
Вверх

SACRAMENTO

Информация о пользователе

Привет, Гость! Войдите или зарегистрируйтесь.


Вы здесь » SACRAMENTO » Доигранные эпизоды » fire meet gasoline


fire meet gasoline

Сообщений 1 страница 20 из 21

1

МАДРИД | ЯНВАРЬ 2019 | ОКОЛО ПОЛУДНЯ

Лис и Раф
https://funkyimg.com/i/2TpJM.jpg

Я научилась вспоминать, понизив градус.
Я научилась понимать, что ты
- не бог.

+4

2

Новогодние каникулы закончились слишком быстро и теперь казались чем-то далеким и призрачным, полупрозрачным. Лис, когда вспоминала уютный деревянный домик с потрескивающими поленьями в камине посреди просторной гостиной комнаты, украшенной разноцветными гирляндами и лохматыми еловыми ветками, ловила себя на мысли, что Новый Год случился по меньшей мере шесть месяцев назад, хотя на деле прошло не больше двух с половиной недель. С трепетной бережливостью она хранила каждое воспоминание, связанное с путешествием не просто в другую страну, а в настоящую сказку. Она невольно улыбалась, когда вспоминала неловкие попытки Рафа скрыть очередное фото, выложенное в инстаграм, и набравшее рекордное количество лайков. Сама Лис инстаграмом пользоваться побаивалась – а вдруг его величеству Суаресу что-то не понравится? – но все же выложила четыре совершенно безобидные – и бестолковые – фото. На первом был запечатлен Рон, катающийся в обнимку с Месси в сугробе; на второй фотографии возвышались несколько темно-зеленых елей, снятых с высоты птичьего полета. Лис сфотографировала красивый пейзаж – белый, пушистый, истинно-зимний – когда вытащила Рафа покататься на сноубордах. Сама не умела, поэтому отделалась легким испугом и ушибами, уже переквалифицировавшимися в крупные сине-зеленые синяки. Раф, к большому удивлению Лис, быстро научился искусству стоять на доске и познакомил нос с сугробом всего четыре раза.

На третьей фотографии, не несшей особой смысловой нагрузки, виднелись новогодние убранства: большая лохматая елка посреди торгового центра, белобородый старик в мохнатом красном костюме и четыре эльфа. Самые внимательные подписчики нашли на фото лопатки Рафа и принялись строить едва ли не теории заговора. Однако наибольший ажиотаж случился, когда Лис выложила самого Рафа – сонного, ничего не понимающего, встрепанного. Он возился у варочной панели в попытке понять, в какой упаковке молоко, а в какой – апельсиновый сок.

Небольшое  семисекундное видео получило огромный резонанс: в первые же пять минут число подписчиков перевалило за десять тысяч. В директ стали приходить письма – некоторые с угрозами – и Лис, будучи человеком неопытным и крайне впечатлительным, не на шутку испугалась, когда прочитала обещание стереть ее с лица земли, если Раф станет плохо играть в футбол.

Угроза, кстати, исходила вовсе не от женщины, а от мужчины лет пятидесяти.

Но громче всех вопил Диего. Он мгновенно подписался на Лис и устроил настоящий скандал: а почему я все узнаю последним? Не могла сказать раньше? Сложно дать ссылку? Че такое? Че за дела? И где вы вообще находитесь? Почему я не в курсе? Ойвсе! Сейчас прилечу, мне все равно делать нечего.

И ведь прилетел.

Да не один, а с симпатичной пышногрудой блондинкой, которая через несколько часов стала казаться страшной, как атомная война. А все потому, что ходила хвостом за двадцать вторым. Проходу ему не давала! – и флиртовала с ним прямо на глазах у бедной, ничего не понимающей Лис. От подобной наглости Шреддер даже дар речи потеряла, а потому следующие несколько часов решительно молчала, дуясь на Рафа, на Диего и на весь окружающий мир заодно. Диего влетело сильнее всего – в первую очередь от Суареса, который к такой подставе явно не подготовился. Впрочем, Торрес отделался малой кровью, потому что мгновенно откупился дорогими подарками: Лис он подарил сертификат на сумасшедшую сумму в lacoste, а Рафу – ни больше, ни меньше – новую спортивную тачку.

После столь щедрого подарка именные бутсы казались чем-то вроде пародии на настоящий подарок, но Лис находилась в таком приподнятом расположении духа, что решила не думать об этом. Они прекрасно провели время и даже блондинка, что таскала свои необъемные груди за Рафом, не омрачила отдыха. Через несколько часов Лис и вовсе забыла о том, что в доме есть кто-то помимо Рафа и Диего.

Торрес исчез так же быстро и внезапно, как появился. Под утро он что-то пролепетал про «чрезвычайно важное событие», собрал многочисленные вещи – три чемодана! – и уехал на такси в аэропорт. Через полчаса вернулся за сиськами, ибо забыл про их владелицу напрочь. Хотел было откреститься, мол, сама улетит, не маленькая уже, но Лис рявкнула, как громом бахнула, и Торрес обиженно мялся на пороге их арендованного домика уже через пятнадцать минут.

— Улетела бы и сама, делов-то, — ворчал Торрес, нетерпеливо перепрыгивая с ноги на ногу. Он волком смотрел на блондинку, имени которой не помнил (или не знал?) и торопил ее одним только взглядом. Лис вовсю приставала к Рафу, вовсе не желая пометить собственную территорию, что вы, просто захотелось попристовать именно здесь и сейчас. Сразу после того, как гости – званые и не очень – отбыли, Лис не устояла и изнасиловала двадцать второго прямо на кухонном столе. А потом на диване. И на кровати тоже.

Раф смеялся – так смеяться умеет только он – когда Лис в очередной раз запуталась в одеяле и свалилась на пол, а она думала, что готова всю жизнь падать только ради того, чтобы слышать его смех. 

Уезжать не хотелось: Лис с искренним сожалением понимала, что позади останется не только Швейцария, но и все то настроение – уютное и теплое, как бабушкин вязаный свитер, – которое витало в воздухе на протяжении последних нескольких дней. Начнутся проблемы, грянут неприятности… Лис, в последний раз окинув грустным взглядом уютный деревянный домик, невесело вздохнула и ткнулась носом в сильное мужское плечо. Почему-то ей казалось, что Раф понимает ее, что он чувствует то же самое. Наверное, двадцать второй тоже хотел, чтобы эти волшебные дни не заканчивались никогда.

Но все хорошее когда-нибудь заканчивается.

Чувство светлой печали ступало за ними по пятам и в самолете, когда они летели из Швейцарии в Испанию, и в машине, когда они ехали из аэропорта домой. Лис пыталась отвлечься: развлекала Рафа рассказами из своего детства, травила байки про пансион, где провела большую часть отрочества, потом вспомнила нелюбимую мать и рассердилась на саму себя, объявила решительный бойкот и не разговаривала с испанцем целых пять минут. Когда они проезжали мимо парка, где любили гулять собакены, то Лис заявила, что первым делом хочет поехать к Диего.

— Ну и зачем? — с привычной флегматичностью спросил Раф.
— Не знаю, — честно ответила Лис. Наверное, чтобы оттянуть возвращение домой. Как будто если она переступит порог дома, то обратного пути не будет, Швейцария абсолютно точно перестанет быть реальностью и обратится в воспоминание.

И все же дом отозвался радушием и гостеприимством; Лис на удивление легко вернулась в прежний темп жизни и окунулась в излюбленные дела. Она возилась с тачкой, когда Раф пропадал на тренировках и на матчах, и не отходила от него ни на шаг, когда он был дома. Несколько раз, когда глаза Лис становились похожими на большие жалобные блюдца, двадцать второй брал плутовку с собой на тренировки, где она протирала зрительские кресла и с волнительным интересом наблюдала за каждым его движением. Особенно нравилось смотреть, как он возился с Диего. Как будто с младшим братом или даже с сыном. А Диего только фыркал, хмыкал и горделиво распрямлял плечи, принимая оправлять испорченную прическу.

Сегодня она дома одна: Раф уехал в Сан-Себастьян на матч с Реал-Сосьедадом, оставив Лис присматривать за собаками. Лис хотела поехать с Рафом, в конце концов, тяжко ей без него, но двадцать второй сказал, что в этот раз никто из футболистов своих девушек и  жен не берет, поэтому Лис будет лишней на этом празднике жизни. Шреддер зацепилась за слово «жена», покраснела и больше ни о чем думать не могла. Раф поставил ее в один ряд с женами футболистов! Разве могла она мечтать о таком?

— Гав! Гав! Гав! ГАВБЛЯ! — стенает Рон, к нему мгновенно подключается Чизкейк.  Они лают на дверной звонок, который вопит, как желудок Рафа, когда он голоден. Лис, среагировав на лай, отталкивается ладонями от капота и выпрямляется. Она в черной майке, подхваченной узлом над животом, и в коротких джинсовых шортах; волосы убраны в высокий конский хвост, а щеки измазаны в черном мазуте. Пахнет Лис машинным маслом. Потерев запястьем нос, она неспешно, немного вразвалочку ступает к дверям. Рассеянная походка сопровождается непониманием: кого принесло? Раф о гостях не предупреждал.

С каждой секундой звон в дверь становится все настойчивее и настойчивее, и Лис совсем теряется. Она вовсе не хочет открывать дверь чужим людям, которые могут оказаться журналистами, репортерами или просто нездоровыми фанатами. Но терпеть настырный звон и дальше сил не остается, и Лис решительно распахивает дверь. С той стороны порога на нее смотрит высокая стройная женщина в ярко-желтом костюме, деликатно обтягивающем тонкую талию. Ее тугие кудри коротких белых волос спрятаны под шляпкой в цвет костюму, на шляпке сидит пушистый, как пудель, белый цветок. Она смотрит на Лис свысока, оценивает, словно судья подсудимого; Лис под взглядом ясных холодных глаз машинально ежится.

— Ты, должно быть, Алиса, — она пытается говорить мягко, но в ее голосе звучит лед, колючий и холодный.
— Лис, — быстро поправляет она.
— Замечательно. Девочки, за мной! — командует она и взмахивает рукой. Женщина, не соизволив представиться, протискивается в коридор, а за ней, глупо хихикая и разглядывая Лис, семенят две барышни лет двадцати-двадцати пяти.
Лис остолбенело наблюдает за ними несколько секунд и только потом приходит в себя.
— Вы вообще кто такие?
— Как? Разве Рафаэль не предупредил? — ее голос так и сочится наигранным недоумением.
— Нет, — огрызается Лис себе под нос.
— Наверное, не счел необходимым ставить в известность домработницу, — девушки, видимо, ее дочери, дружно хихикают.
— Я не домра...!
— Дорогая моя, — властно перебивает женщина, — мы – гости Рафаэля. Он обещал, что нам будет оказан самый теплый прием, а потому, будь добра, занеси наши вещи в дом и приготовь нам чаю. Не думаю, что Рафаэль обрадуется, когда узнает, как ты нас встретила. 

Что-то беззвучно проворчав себе под нос, Шреддер сердито разворачивается на месте и топает на улицу, где пытается справиться с шестью толстыми чемоданами. Тяжелые, сука, как вагоны! Таща один из чемоданов за собой, Лис замечает, как женщина рассматривает дом. Вот только делает она это как-то… неправильно. Странная гостья разглядывает вещи вовсе не из интереса, как посетитель музея, а в поиске наживы, как вор. Одна из ее дочек занимает ванную комнату, вторая – холодильник.

Лис, закончив с чемоданами, испытывает такой приступ усталости, что остаток дня – вплоть до возвращения Рафа – проводит в собственной комнате, не реагируя на приказы – именно приказы! – о подаче чая, обеда, полдника, а потом и ужина.

Отредактировано Lis Shredder (2019-05-16 10:20:49)

+4

3

Его пальцы - указательный и средний - в безынтересном ритме вычерчивают хаотичные узоры на внешней стороне матово-черного чехла, испещренного едва заметными царапинами, пока в наушниках, силясь перекричать мысли, но отнюдь не вытесняя их полностью, вот уже третий раз гремит небезызвестная песня Arctic Monkeys. Где-то по левую сторону, вальяжно развалившись в кресле и натянув бейсболку до самых бровей, сидит, периодически шумно втягивая носом воздух, показательно обиженный Торрес, чье желание поговорить обо всем сразу, но в то же время ни о чем совсем, не было поддержано товарищами по команде. За окном мелькают пейзажи январской Испании, под лучами яркого солнца не сбавляющие своих насыщенных красок даже в столь промозглое время года.

Небрежно вставленный в правое ухо наушник выскальзывает и возвращает хозяина к реальности как раз в тот самый момент, когда тренер объявляет о скором прибытии в Сан-Себастьян.

У них впереди первый по счету матч не на родном стадионе и четвертый, если вести отсчет с закончившихся в начале января праздников, а Суарес, говоря откровенно, к продолжительным, изнурительным и, совершенно точно, обязательным трудовым будням так и не привык. Он старается, выкладывается на все сто процентов, но каждый раз натыкается на воспоминания о заснеженной Швейцарии, о небольшом, но уютном доме среди неприступно высокого темно-зеленого леса, о сугробах, которые каждое утро приходилось чистить для того, чтобы добраться до площадки с припаркованным автомобилем, укрытым внушительным слоем переливающегося на солнце снега, и о девчонке, что все это время находилась рядом и позволяла с головой окунаться в утраченную ранее - или не приобретенную вовсе? - атмосферу семейного спокойствия и благополучия.

Для хавбека такое состояние в новинку как минимум потому, что все прошлые праздники, когда руководство клуба щедро награждало своих подопечных несколькими выходными подряд, проводились испанцем максимально лениво и безынтересно, а потому надоедали уже через сутки, заставляя испытывать острое желание поскорее вернуться на Сантьяго Бернабеу.

В этот раз все оказалось иначе.

Большой палец продолжает скользить по матово-черному чехлу, в наушниках продолжает греметь уже успевшая надоесть песня, а по левую сторону вновь начинает ерзать Торрес, когда пейзажи нетронутой никем природы медленно сменяются приземистыми и почти что похожими друг на друга домами, растянувшимися в пригороде Сан-Себастьян.

У них остается последняя тренировка перед предстоящей игрой, а уже следующим вечером Суарес планирует быть дома, потому что задерживаться в городе дольше, чем того требует ситуация, команде не собирается.

- Эй, пенсионер, - перед носом испанца кто-то несколько раз щелкает пальцами. - ты уснул там что ли?

- Задумался. - отзывается, глядя через левое плечо Диего на оставшихся товарищей по команде, медленно покидающих салон автобуса.

- О том, что капитану неплохо было бы сменить имидж и побриться? - выдвигает предположение мальчишка, проследив за взглядом Суареса и наткнувшись на сердито нахмурившегося Аликанте, который зачастую выходит из автобуса последним, подгоняя особо нерасторопных парней.

- О том, что тебе неплохо было бы обзавестись мозгами. - привычно закатывает глаза хавбек, подтолкнув друга в сторону выхода.

Они проводят вполне плодотворную тренировку, свойственно дурачатся и перекидываются шутками, тревожат стадион Аноэта громким смехом, но в конечном итоге проигрывают его хозяевам с минимальным счетом. Уже потом, в раздевалке, тренер благодарит всех за игру, считает нужным напомнить о том, что поражения являются неотъемлемой частью жизни футболиста, а после просит не задерживаться, потому как автобус покидает парковку через час.

Суарес собственной игрой, ровно как и положением в команде, совершенно не доволен, потому на вертящегося под ногами мальчишку, на шутки и попытки отвлечь, рассказывая очередную историю, никак не реагирует. Он провел на поле чуть больше одного тайма и не смог реализовать хорошую возможность сровнять счет; в прошлом матче он не играл вовсе, а в двух предыдущих выходил на замену. Все медленно идет к тому, что место в основе будет безвозвратно потеряно, а пресса уже наверняка начала выдвигать предположения и строить догадки о том, где именно футболист продолжит свою карьеру, когда мадридской команде перестанет быть нужным.

Лямка черной спортивной сумки, неловким движением закинутая на плечо, давит на кожу холодными звеньями попавшей под плотную ткань цепочки, отчего испанец чуть морщится и быстро избавляется от дискомфорта. Он дожидается Торреса возле раздевалки, наспех пролистывая ленту в инстаграме и по привычке игнорируя периодически всплывающие оповещения, а потом они вместе уходят на парковку, объятую оседающими лучами медленно скатывающегося к горизонту солнца.

Тлеющее зарево, расползающееся по бордово-желтому небу, остается позади, бликами задевая зеркало заднего вида, когда Суарес, как никогда утомленный последними событиями, наконец-таки возвращается домой. Ворота гаража со скрипом закрываются, истошно напоминая хозяину дома о необходимости исправить недоразумение, потому оставленные на полу инструменты, хаотично разбросанные возле открытого капота, не привлекают к себе должного внимания со стороны хавбека, который прекрасно знает, что неуклюжая и не всегда аккуратная Лисса способна устроить настоящий апокалипсис из попкорна на диване, увлеченно жестикулируя под диалоги с экрана широкой плазмы, а потом забыть о завалившейся под диван воздушной кукурузе до лучших времен, но никогда - оставить инструменты в неподобающем виде в гараже. Чем именно обоснованы такие приоритеты, честно говоря, Рафаэль не знает и знать не стремится.

Первыми, стоит дверному замку характерно щелкнуть, на пороге появляются Рон и Чизкейк, следом за ними лениво семенит Месси, наблюдая за вертящимися под хозяйскими ногами псами, но ближе не подходя. Странно, что того же не делает девчонка, привыкшая виснуть на шее улыбающегося испанца еще до того, как он успевает переступить порог.

- У тебя прелестные питомцы, Рафаэль. - он даже вздрагивает от неожиданности, перестав чесать Рона за ухом и подняв взгляд на появившуюся будто из неоткуда женщину. За всеми проблемами и размышлениями, свалившимися на плечи в последнее время, он напрочь забыл о гостях, предупреждавших о своем визите еще несколько недель назад.

- Мария?.. - недоумение быстро сменяется улыбкой, когда женщина подходит ближе и заключает хавбека в объятия.

- Только не говори, что забыл. - наигранно укоризненный тон его вовсе не пугает, а признаваться, что действительно забыл, Суарес не собирается тем более. - Кстати, - она отстраняется и рукой указывает в сторону девушек. Одна беззастенчиво разглядывает футболиста, в то время как внимание второй больше направлено на большого и лохматого маламута. - с моими дочерьми ты ведь не знаком, да? Росита и Моника.

Раф приветливо салютует двумя пальцами от виска, а потом оглядывается в поисках действительно важного для него сейчас человека.

- А где...

- У тебя прелестные питомцы, но отвратительная прислуга! - перебивает Мария, скривившись так, словно только что проглотила лимон. Испанец же вскидывает брови и думает о том, что никакой прислуги в его доме нет. Дважды два быстро превращаются в справедливую четверку, а Раф, слегка нахмурившись, растерянно чешет подбородок.

- У меня нет прислуги. - забирает оставленную ранее сумку. - Это моя девушка. - перекидывает лямки в другую руку, взявшись удобнее.

- Оу... - не слишком многозначительно тянет Мария, но вины своей, ровно как и ошибки, признавать явно не собирается, что и демонстрирует всем своим видом. - Она не выходит из комнаты вот уже три часа! - не оповещает, а, скорее, жалуется женщина, но уставший испанец пропускает это мимо ушей, говорит о том, что гости могут чувствовать себя как дома, бросает в сторону девушек короткую улыбку и уходит на второй этаж.

- Лис? - три негромких удала в закрытую изнутри дверь. - Мне-то откроешь?

+1

4

Какая-то странная усталость валится на плечи подобно тяжелому ярму, безжалостно вдавливающему в землю; ощущение такое, словно Лис не шесть чемоданов перетащила, а двадцать шесть. Нет, она и раньше уставала, но не так быстро! В конце концов, ей не пятьдесят лет, чтобы мучится болью в несчастной пояснице после небольших физических нагрузок. Еще и слабость, мерзкая и липкая, словно пот, течет по венам и подступает к горлу, вызывая приступ тошноты. Есть не хочется, а вот пить – очень, но Лис вовсе не желает спускаться вниз, к незваным гостьям, поэтому героически терпит, борясь с мучительной жаждой.

Она и сама не замечает, как проваливается в сон.

Ничего не снится, и это хорошо: никаких эмоциональных всплесков и волнений, вместо бурь и штормов – одна сплошная серая гладь. И все же Лис, когда просыпается спустя полтора часа, отдохнувшей себя не чувствует, наоборот, какой-то слишком уж разбитой и несчастной. Впечатление такое, что в комнату, пока Лис мирно спала, ворвался каток и переехал ее, размозжил внутренние органы и кости, раздробил череп и раздавил мозг.

Всхлипнув не от боли, а от жалости к себе, Лис нерешительно садится на кровати и медленно встает, ползет в сторону ванной комнаты так тихо, насколько позволяют обстоятельства. Как бы паршиво она себя не чувствовала, слабость – не повод встречать Рафа с щеками, испачканными мазутом. К тому же пахнет Лис отнюдь не ромашками, а терпким машинным маслом. Гаденькая мысль о том, что двадцать второй позволяет бестолковой девчонке топтаться рядом только до тех пор, пока она хороша и весела, ступает по пятам, а иногда и наступает на них каждый божий день; Лис честно старается избавиться от неприятного наваждения, но не может. Сил не хватает, самооценки тоже. А ведь Раф делает все, чтобы доказать Лис обратное, но она, будучи человеком страшно неуверенным в себе (да и откуда этой уверенности взяться?), доверять одним лишь словам не может. Лис поверит только действиям, но – вот парадокс! –  не позволит им случиться: она лучше сбежит из дома, чем предстанет перед двадцать вторым больной и, например, сопливой, растрепанной и некрасивой, толстой.

Набрав полванны теплой воды, Лис щедро сыплет в нее соль, а затем добавляет пену. Она любит пену. Эта, привезенная из снежной Швейцарии, пахнет виноградом, гибискусом и розмарином. Странное сочетание, но Лис нравится. Под очередной оклик снизу – «Алиса, ты когда подашь нам чай?!»  – Лис быстро погружается в воду с головой. Под ней шаги и разговоры барышень, находящихся на первом этаже, слышатся отчетливее, но не так, чтобы разобрать слова и понять их смысл. Впрочем, Лис вовсе не уверена, что хочет знать, о чем говорят незваные гостьи.

Интересно, насколько они приехали?
А если на несколько недель?
На несколько месяцев?

Вздохнув, Лис смывает с себя пену, а заодно и неприятные мысли. С пеной выходит лучше. Слабость медленно отступает, но тупая боль в спине так просто сдаваться не собирается; Лис, поморщившись, медленно покидает ванную и все так же тихо ступает в собственную комнату. Какое-то странное чувство сопровождает ее по дороге…

Собственная комната. Лис уже четыре с половиной месяца не называла эту комнату собственной, ведь ночевала в спальне Рафа, а бодрствовала на кухне, в гостиной, в гараже и во дворе. Целый дом находился в ее полном распоряжении, а сейчас? А сейчас Лис прячется, как мелкий воришка, на втором этаже, в небольшой нежилой комнатушке, потому что в одно мгновение дом перешел во владении другой барышни, более настойчивой и властной, более опытной. Ей потребовалось несколько минут, чтобы Лис стала чужой в доме, который еще утром называла своим.

Так обидно становится, так грустно и досадно, что Лис громко хлопает дверью, запирает ее на замок и падает ничком на кровать. Обняв подушку, она шмыгает носом и сама не замечает, как наволочка становится мокрой от подступивших слез. Супер, теперь она еще и эмоционально нестабильна, полный набор. Вздохнув, Лис трется щекой о запястье и застывает, когда слышит шаги на лестнице. Она их мгновенно узнает; она хочет броситься Рафу на шею – а это он вернулся с матча – но что-то вредное и злое, сильное, заставляет Лис оставаться на кровати и не двигаться. Во всем виноват Раф! Он не просто забыл предупредить о гостях, но и не соизволил посоветоваться с Лис касательно их приезда. Он говорит, что она важна ему, равна, но ведет себя так, словно желает доказать обратное.

— Лис? — слышится хрипловатый голос с той стороны двери. Судя по его звучанию, матч прошел не очень хорошо. Или Рафа расстраивает что-то другое. — Мне-то откроешь?

Подавив желание рявкнуть раздраженное «нет!», Лис тяжело подымается с кровати, грузно ступает к двери и неохотно, со скрипом петель, отворяет ее. Поглядев на Рафа исподлобья, она молча возвращается к кровати, камнем валится на нее и отворачивается к стене. Желание высказать ему все, что крутится в голове, борется с желанием объявить молчаливые бойкот и больше никогда не раскрывать рот в его присутствии.

Раф говорит, что забыл предупредить о гостях; Лис не реагирует, только плотнее прижимается щекой к подушке, все еще влажной от недавних слез, таких  внезапных и необъяснимых. Он кладет ладонь на плечо и легко надавливает, заставляя повернуться лицом, и Лис непослушно, как будто неохотно, разворачивается. Тут же она кладет голову на его колени, крепко обнимает их душистыми руками. Становится стыдно за весь этот спектакль, но обида, смешанная с чувством неравноправия, все еще тлеют в груди. Один неправильный выдох со стороны Рафа, и ветер распалит остывший огонь.

Двадцать второй говорит, что забыл, но Лис обижена вовсе не на это. Всем людям свойственна забывчивость, мы же не машины. Лис обижена на то, что Раф с ней не посоветовался прежде, чем пригласить в дом посторонних людей. Он все время повторяет, что они равны, но если это правда, почему его действия противоречат словам?

Впрочем, говорить об этом вслух Лис не решается: пусть Раф и дальше думает, что она обижается на его забывчивость и на то, что хамоватые гостьи приняли ее за домработницу. От правды Лис бежит потому, что боится услышать от двадцать второго то, что ей не понравится. Вдруг он вспылит и скажет, что не обязан с ней советоваться? Что это его дом, а не ее, что она не имеет права голоса и должна быть благодарна за то, что ей вообще позволено топтаться рядом с Рафом. Она боится услышать то, во что верит так слепо, но решительно. Вместо слов она только крепче обхватывает его ноги руками и трется щекой о колено.

Вряд ли это можно назвать перемирием, скорее – оттягиванием неизбежного: Лис понимает, что долго молчать не сможет, что обида вырвется наружу, но сейчас не время. Не при гостях. Она дает Рафу слово, что будет вести себя хорошо при гостях, которые оказываются даже не родственниками, а черти знает кем. Вздохнув, она тяжело поднимается с кровати и, оставив неловкий поцелуй на шее со стороны затылка, ступает за Рафом. Поясница все еще ноет, отдаваясь неприятной тупой болью по всему телу, а щеки непривычно бледнеют.

— Как матч прошел? Прости, я не смотрела, плохо себя чувствовала, — оправдывается Лис, ступая за Рафом по лестнице. Холодная ладонь крепче сжимает его горячие пальцы.

Стоит им появиться на пороге гостиной, как их встречают три пары глаз. Лис, помня обещание вести себя хорошо, предлагает:
— Давайте закажем что-нибудь. Я знаю, где готовят лучшую в Мадриде пиццу.
— Пицца? Мои девочки такого не едят, они следят за фигурой, — отвечает дама в ярко-желтом костюме, многозначительно глядя на Лис. Между строк слышится: «в отличие от тебя».
— Ага, потому и съели всю ветчину из холодильника, — ворчит Лис себе под нос, но, почувствовав сердитый взгляд Рафа, сразу одергивает себя. — Шучу, она сама исчезла, — но ни намека на шутку в ее голосе не слышится.

Отредактировано Lis Shredder (2019-05-17 13:14:55)

+1

5

Он уже и забыл, признаться честно, когда последний раз наведывался в эту часть просторного дома и останавливался возле комнаты, несколькими месяцами ранее любезно отведенной для появившейся слишком неожиданно девчонки. Он так и не вспомнил, что две с половиной недели назад, уже покидая парковку тренировочного комплекса Вальдебебас и рассчитывая обогнуть большую часть пробки по дороге в Викальваро, на светофоре раздался телефонный звонок, по содержанию которого Суарес понял, что гости должны приехать совсем скоро, а потому разговор с Лиссой откладывать до лучших времен не следует. В пробку, растянувшуюся на несколько километров и продвигающуюся со скоростью мертвой улитки, испанец в тот день все-таки попал, потребовавшие внимания животные, набросившиеся на усталого хозяина, отвлекли от первоначальной задумки, а девчонка, удобно устроившаяся под боком в гостиной, мирно засопела уже через пятнадцать минут.

Тогда разговора так и не состоялось, а с последствиями приходится сталкиваться сейчас.

Семенящий стук когтей, соприкасающихся с паркетной доской бледно-желтого цвета с коричневыми прожилками, которой застелены полы на всем втором этаже, заведомо оповещает о приближении любопытного животного, коим оказывается Месси. Она никогда не любила большие компании людей, от случая к случаю появляющиеся в доме Суареса - товарищи по команде зачастую наведывались в гости - и предпочитала уходить на второй этаж, растягиваясь под журнальным столиком, потому увидеть лохматую собачью морду, появившуюся из-за угла, было совсем не в новинку.

Месси останавливается в метре от хозяина, вострит уши и ждет дальнейших действий, а после, не получив внимания, все так же неторопливо уходит прочь, оставив футболиста один на один с мыслями, с тревогами и плотно закрытой дверью.

Его согнутые пальцы - указательный и средний - оставляют едва различимый стук и безвольно проскальзывают по светлой деревянной поверхности вниз, а плечо, прижимающееся к косяку, от напора начинает неприятно ныть. Со стороны первого этажа доносится собачий лай, размашистым звоном прокатившийся по дому, беспрепятственно отскочивший от ровных стен и сошедший на нет где-то под высоким потолком как раз в том самом месте, где пару недель назад перегорел встроенный светодиодный светильник. Раф обещал себе, что заменит его в ближайшее время, а позже - что обязательно позвонит в специальную клининговую службу, куда раньше систематически обращался, и пара сотен к общему ценнику обязательно решат проблему со всеми перегоревшими в доме и на его территории светильниками.

Раф по каким-то причинам стал более рассеянным и забывчивым, что оставило свой заметный отпечаток не только на повседневной жизни, но и на футболе. Раньше испанец никогда не позволял себе опаздывать на тренировки, зачастую на стадионе появляясь значительно раньше товарищей, а за последнее время несколько раз едва успевал к самому началу, ловя на себе неодобрительный взгляд тренера; раньше у него никогда не было проблем с ранними подъемами, а сейчас лениво валяться в кровати до полудня, пренебрегая некоторыми важными для футболиста вещами, стало будто бы нормой; раньше тренажерный зал, расположенный в паре кварталов от дома, был тем самым местом, куда испанец наведывался два раза в день и обязательно - по вечерам, а с недавних пор приносящие пользу занятия уступили место просмотрам фильмов и чашке через раз сгоревшего попкорна.

Раф слишком послушно стал идти на поводу у желаний девчонки, которая, кажется, не до конца понимает масштаб возможных последствий.

Из раздумий его вытягивает щелчок замка, а затем и открывшаяся слишком, кажется, резко, чем того требовала ситуация, дверь. Он перехватывает взгляд, открывает рот для того, чтобы что-то сказать, но тут же его закрывает и хмурится, потому что вдруг упирается в девичий затылок. Лис валится на кровать так, словно до этого спасала от вторжения целую планету, отворачивается, и Суарес видит, как в глубоком вдохе и не менее глубоком выходе оседают ее плечи.

- Прости за все это. Забыл предупредить, - говорит совершенно очевидные вещи, получая в ответ ровно нулевую реакцию. Девчонка продолжает неподвижно лежать, лишь покрепче обняв подушку, и хавбек вдруг ощущает непонятно откуда взявшийся укол раздражения, гнездящийся где-то глубоко внутри. Суарес игнорирует его, а затем, когда Лис все-таки поворачивается и кладет голову на колени, вовсе забывает, скользнув кончиком языка по пересохшим губам и бесшумно выдохнув. Пальцы каким-то само собой разумеющимся жестом зарываются в немного спутавшихся волосах, пропуская мягкие пряди сквозь пальцы.

***

- Как матч прошел? Прости, я не смотрела, плохо себя чувствовала, - раздается голос позади, когда они покидают пределы небольшой комнаты.

- Проиграли. - размыто отвечает испанец, не желая вдаваться в более детальные подробности произошедшего.

Быть может, позже.
Возможно, что никогда.

- Рафаэль, - вскидывает голову Мария, оторвав взгляд от экрана плазмы, где не слишком приятный голос диктора вещает о последних - не самых интересных - новостях в мире высокой моды, к которой женщина, если верить рассказам сестры, имеет достаточно прямое отношение. Суарес с непривычки хмурится: его уже давно никто не называл полным именем.

- Две гостевые комнаты полностью в вашем распоряжении. - опомнившись, говорит хавбек и, дабы сгладить недоразумение, улыбается настолько добродушно, насколько позволяет состояние. Топчущуюся рядом девчонку, крепче сжавшую пальцы, он подтягивает к себе и закидывает руку на плечи.

- Давайте закажем что-нибудь. Я знаю, где готовят лучшую в Мадриде пиццу.

- Пицца? Мои девочки такого не едят, они следят за фигурой,

- Ага, потому и съели всю ветчину из холодильника, - ее слова приглушаются его плечом, а неодобрительный взгляд не остается незамеченным. Лис быстро соображает и исправляется, теснее прижавшись к мужскому боку. Раф же, еще пару секунд глядя на девичий затылок, отворачивается и выпускает ее из объятий, направившись в сторону брошенной ранее сумки, в кармане которой благополучно забыл мобильник.

Пара пропущенных от сестры и три сообщения от Торреса остаются проигнорированными.

- Мария, - подняв голову и перекинув телефон в левую руку, хавбек вновь подходит к девчонке, закидывает свободную правую ей на плечи и делает шаг вперед. - вы все, кажется, не с того начали. Это Лис, - поворачивается, едва уловимо проехавшись носом по ее виску. - моя девушка. Лис, - вновь возвращает взгляд к женщине. - это Мария и ее дочери... - у него не сразу, признаться честно, получается вспомнить их имена.

- Росита и Моника, - она будто бы оскорбляется, что Суарес не запомнил имен с первого раза, но виду не подает. Вместо этого сдержанно улыбается и поправляет выбившуюся из прически прядь. - и мы с девочками не отказались бы от... - договорить не успевает, потому что у испанца вновь начинает звонить телефон.

- Решите здесь без меня, ладно? - он обращается ко всем присутствующим, но смотрит исключительно на Лиссу. - Мне надо ответить.

Суарес уходит на задний двор, оставив присутствующих в заметно напряженной атмосфере.

+1

6

— Проиграли, — вздыхает двадцать второй, и по его голосу Лис понимает, что дальше говорить об этом не следует: Раф, как и любой представитель сильного пола, проигрывать не любит и то, что он профессиональный спортсмен, нелюбви к проигрышам не умаляет.  Вместо слов Лис подается к мужчине ближе, нагоняя его на лестнице, и заставляет остановиться, просовывая руки под его руками. Мягкие теплые ладони скрещиваются на животе, аккуратно ныряя под черную футболку, а губы скользят по колючей шее, от которой так приятно пахнет любимой туалетной водой. Зубы едва заметно сжимаются на толстой серебряной цепочке с привкусом металла.

Ни в коем случае не жалость, а искреннее, кристально-честное желание поддержать.

На несколько мгновений Лис даже забывает, что расстроена, обижена и разочарована. О боли в пояснице она забывает тоже, потому что Раф близко, так близко, что дыхание перехватывает. Лис вдруг испытывает острое желание поменять направление и пойти вверх, а не вниз, и изнасиловать испанца в его – в их! – спальне прямо под бесцветными голосами комментаторов из модного дозора, что доносятся с первого этажа. Но двадцать второй, увы, держит курс на гостиную комнату, и Лис приходится отложить собственные желания в долгий ящик.

В комнате пахнет дорогими духами, кофе и ветчиной.

Рон, до этого изучавший гостей, вострит уши и неловко спрыгивает с дивана, семенит в сторону хозяев, радостно виляя белоснежным хвостом. Чизкейк сделает то же самое, только с задержкой в несколько секунд: он стремительно тормозит, останавливаясь возле одной из дочерей. Ее пальцы пахнут колбасой, вот Чизкейк и обнюхивает их. Когда влажный язык касается тощей бледной руки, барышня одергивает ее, словно от языка пламени, но быстро спохватывается и ласково улыбается маламуту, осторожно, словно боясь заразиться блохами, поглаживая пса между ушей. Чизкейк, ничего не понимая, вскоре отстраняется от странной гостьи и бросается в объятья Лис. Та с готовностью подхватывает тяжелую тушу и, улыбаясь и смеясь, подставляет щеки влажному носу и шершавому языку.

Все это она делает под брезгливые взгляды гостей.

Отвязавшись от питомцев, за день соскучившимся по хозяевам, Лис и Раф спускаются с лестницы и останавливаются так, чтобы быть на виду у гостей. Завязывается разговор о вреде пиццы, и Лис, оскорбленная отказом от предложения (она ведь пытается быть вежливой и гостеприимной!), не сдерживается и отвешивает ехидное замечание о ветчине. Зря: Раф мгновенно сжимает ее пальцы сильнее и поворачивает голову, смотрит сердито и даже раздраженно. Виновато понурив голову, Лис вздыхает и обещает себе впредь держать язык за зубами. Краем глаза она замечает торжествующее выражение на красивом лице Марии. А когда Раф представляет Лис, называя своей девушкой, Мария беззвучно хмыкает, как бы говоря про себя: это мы еще посмотрим. Ее дочери сохраняют нейтралитет, впрочем, отсутствующее выражение лица не мешает им рассматривать Рафа так, словно перед ними самый дорогой лот на аукционе.

Лис вновь чувствует себя неуютно, ей кажется, что дом больше не принадлежит ей, а когда Раф ретируется, оставляя Лис наедине с гостями, то ее одолевает смутное чувство, что и Раф  ей не принадлежит. Она взмахивает головой, стараясь отогнать наваждение, но не выходит.   

— Ты знаешь, — вкрадчиво начинает Мария, глядя на переступающую с ноги на ногу Лис, — мы бы не отказались от овощей на ужин.
— Я посмотрю, что можно сделать, — спокойно отвечает Шреддер. Голос звучит абсолютно ровно, без единой эмоции. Она уходит в сторону кухни, стараясь абстрагироваться от сдавленных девичьих смешков. И что смешного? Или это она смешна?

Подойдя к холодильнику, Лис распахивает дверцу и нагибается, принимается тщательно изучать содержимое полок. Кажется, еще днем съестных запасов было в два – а то и в три – раза больше. Мгновенно поясница напоминает о себе болью, неприятной и ноющей, тяжелой. Странно, но как только Раф оказывается вне поля зрения,  спина начинает страдать; как будто само тело не хочет, чтобы двадцать второй отходил. Но больная поясница – не оправдание для тех, кто ждет вечерней трапезы в гостиной комнате, поэтому Лис, вздохнув, вытаскивает с полок все овощи, которые попадают в поле зрения.

Когда Раф возвращается, он первым делом ступает в кухню. Лис говорит, что все в порядке, правда, приготовить ужин – не проблема. Она оставляет на его щеке нежный поцелуй и отправляет в комнату, мол, гостей надо развлекать, а я тут сама справлюсь. Двадцать второй уходит, и Лис грустно смотрит ему вслед. Она сама понять не может, чем вызвана эта грусть.

Через час на большой обеденный стол, за которым вот уже полгода никто не трапезничал, переезжает огромное блюдо с салатом из свежих овощей. Чуть погодя Лис тащит с кухни рыбу, запеченную на гриле, хлеб и вазу с фруктами. С чаем разбирается Раф.

— Наконец-то, — хмыкает Мария, когда остается с Лис наедине. Шреддер в ответ быстро ретируется на кухню, где сейчас топчется двадцать второй в окружении кокетливо смеющихся девиц. Зачем они туда поперлись, Лис не понимает, но на всякий случай касается его локтя ладонью и напоминает, шепча на ухо, что ужин стынет. Раф улыбается и отвечает, что сейчас придет, но Лис без него с места не двигается. Без него она к Марии не вернется.

За большим круглым столом места рядом с двадцать вторым занимают Росита и Моника, а Лис отсаживают так далеко, что ближе только Африка. Она хотела было побороться за право сидеть рядом с Рафом, но Мария ясно дала понять: она знает, как лучше. Двадцать второй не считает нужным пересаживать Лис ближе, и это обидно. Чертовски обидно; хочется послать всех далеко и надолго, а самой сбежать. Куда? – неважно, лишь бы не здесь.

За ужином в центре внимания находится Раф: его расспрашивают о карьере, о том, как он, такой красивый и умный, всего добился. Двадцать второго осыпают комплиментами, восторгаются домом, машиной и собаками. К Лис тоже порой обращаются, правда, после слов о том, что ни на кого она не учится и ни кем не работает, быстро теряют интерес. Лис испытывает странное чувство… она как будто здесь лишняя. Как будто на вечер, где собираются одни миллиардеры, пригласили человека среднего достатка. Так, по приколу. Чтобы поржать.

Елозя вилкой по пустой тарелке, Лис поднимает глаза и всматривается в Монику. Это тощая бледная девицы лет двадцати пяти. У нее бесцветные волосы, брови, ресницы и глаза. Когда она смеется, то оголяет десны. Росита, словно в противовес  сестре, толста и мелковата ростом. У нее огненно-рыжие волосы, завитые в крупные кудри, но ресницы такие же бледные, как у сестры. На обеих барышнях намазано бесчисленное количество косметики, которая вовсе не делает их красавицами. Сколько Лис не всматривается в них, не может найти ни одной приятной черты. Этот взгляд – внимательный, изучающий – перехватывает Мария. Он ей не нравится, и Мария решает перейти в наступление.

— Так значит, ты не учишься и не работаешь? А чем же ты занимаешься целыми днями?
— Ну, я, — Лис исподлобья смотрит на Рафа, пытаясь отгадать его реакцию на правду. Мысль о том, что двадцать второй стыдится ее, врезается в мозг подобно сверлу. — У меня есть машина. Я пытаюсь ее починить.
— О, — только и говорит Мария. Ответ из разряда «додумай сам», впрочем, Лис явственно видит неодобрение в холодном взгляде.

Лис поднимает голову и смотрит в темные мужские глаза, безмолвно прося  о помощи: чувство, что ей здесь не рады, все еще липнет к коже подобно тине. Хочется выбраться из этого болота, вынырнуть и вздохнуть полной грудью. Обида, еще тлеющая в груди, смешивается с беспомощностью и навязчивым ощущением, что Лис здесь явно лишняя. Все такие образованные, богатые и воспитанные, одним словом, элита. И она – выкинутая из собственного дома, брошенная и глупая, возомнившая, что Раф всегда будет с ней рядом.

— Я спать, — резче, чем того требует ситуация, бросает Лис и, неловко запнувшись о стул, быстро убегает наверх. В коридоре второго этажа останавливается на распутье: в собственную комнату или в спальню? – и выбирает второе, прекрасно зная, что пожалеет об этом. Но если пойдет в комнату, то жалеть будет еще больше.

Отредактировано Lis Shredder (2019-05-23 17:00:41)

+1

7

Завибрировавший в заднем кармане джинсов телефон - спасение от странной атмосферы, тягучим напряжением повисшей в гостиной комнате, или острие безукоризненно наточенной гильотины, грозно возвышающейся над головой испанца? Он не замечает странного поведения гостей и еще более странного поведения своей девушки или попросту не хочет замечать, предпочитая делать вид, будто все замечательно? Вопросов с каждой минутой становится, кажется, только больше, а ответов футболист не находит. Или не хочет находить?

Промозглый январский ветер бессовестно прорывается в дом, облизывая мебель и ровные стены, но быстро теряет свое господство, когда футболист закрывает за собой широкую стеклянную дверь, ведущую на просторный задний двор. Телефон, сжатый в правой руке, все еще настойчиво вибрирует, не желая сдавать позиции и намереваясь обратить на себя внимание Суареса, а на экране высвечивается фотография сестры, решившей во что бы то ни было дозвониться до нерасторопного брата.

Именно о своей нерасторопности первым делом узнает испанец, когда большим пальцем проводит по экрану, а затем подносит телефон к уху. Девушка, несколькими секундами ранее вполне серьезно упрекнувшая его в медлительности и неспособности вовремя перезванивать, заставляя окружающих переживать, быстро меняет гнев на милость и спрашивает о гостях, в то время как прохладные порывы ветра беспрепятственно забираются под футболку с символикой клуба, отчего приходится периодически ежиться.

Они разговаривают еще какое-то время, Суарес искренне улыбается, когда слышит голос племянника, которому совсем недавно обещал привезти с матча новый мяч, подписанный товарищами по команде, а для того, чтобы не замерзнуть, начинает ходить вдоль бортика бассейна, плечом прижав телефон к уху, а холодные руки спрятав в карманы джинсов.

Бардовые оттенки на устеленном сероватыми облаками небе, сливающимися на востоке в иссиня-черную тучу, сулящую непогоду, медленно теряют свою насыщенность, оставляя за собой лишь блеклые отпечатки последних солнечных лучей, цепляющихся за отражения в окнах домов или сползающих с покатых ребристых крыш. Рафаэль провожает взглядом кружащего над лужайкой ворона, когда прощается с сестрой, обещая перезвонить на следующий день.

В гостиную, где Мария с дочерьми не без заметного интереса продолжают смотреть все тот же выпуск о мире высокой моды, изредка комментируя или поправляя диктора, испанец возвращается спустя пятнадцать минут, но должного внимания, кроме сдержанного ответа и короткой улыбки, присутствующим не уделяет, потому что проехавшийся по комнате взгляд не замечает ни Лиссы, ни собак.

Все они, впрочем, находятся достаточно быстро.

- Все нормально? - задает вполне справедливый вопрос, ногой оттеснив Рона и остановившись позади девчонки. Его ладони касаются талии, но не сжимают, а медленно проскальзывают от поясницы до плеч, призывая ее на секунду забыть о продуктах, уделив немного внимания разговору. Короткое "да" и не менее короткий, но мягкий поцелуй прежде, чем Суареса героически выпроваживают с кухни, возвращая к гостям. "Потому что им наверняка скучно" - звучит не очень убедительно, но сопротивляться испанец даже и не думает.

Он уже давно привык к восторженным взглядам, к привлекательным и местами даже соблазнительным улыбкам, к вопросам не ради интереса, а исключительно для привлечения внимания, потому на девушек, которые сидят совсем рядом и глаз оторвать не могут, особо не реагирует. Мария же, с которой Суарес видится третий, кажется, раз в жизни, расспрашивает о семье и о карьере, в сдержанной манере восхищается достижениями и рассказывает о собственных. Они испанца мало интересуют, потому что обвиваются вокруг моды и всего, что с ней связано, но показывать себя с невыгодной стороны Раф совсем не хочет, поэтому растягивает губы в улыбке каждый раз, когда женщина, горделиво вскидывая подбородок, говорит о недавно анонсированной коллекции одежды, придуманной в тандеме со знаменитыми модельерами.

- А ты возьмешь нас на игру? - вдруг находится Моника. - Мы бы очень хотели посмотреть. - подхватывает Росита, и три пары глаз устремляются на футболиста, только-только поднесшего к губам стакан апельсинового сока.

- Конечно. - отвечает, сделав небольшой глоток.

Он и не замечает даже, что присутствующая за столом Лис вот уже порядка десяти минут на него не смотрит вовсе, предпочитая копаться в еде с таким усердием, будто отыскать там можно по меньшей мере клад. И только когда она дает о себе знать, вдруг резко и весьма неожиданно для присутствующих сложив столовые приборы по бокам от тарелки, взгляд хавбека уходит в ее сторону, а брови съезжают к переносице.

- Я спать, - отчеканивает девчонка, все так же не глядя ни на испанца, ни на гостей. Она не уходит, а словно сбегает от собравшихся, в то время как Суарес уводит взгляд в сторону настенных часов замысловатого вида, подаренных кем-то из друзей на позапрошлый день рождения. Секунды подталкивают кривые стрелки к половине девятого, и испанец вдруг думает о том, что Лис никогда не ложилась спать настолько рано.

- Какая невоспитанность, - невзначай бросает Мария, чем подталкивает Рафа ко вполне логичному выводу.

- Будьте с ней помягче, - просит, переведя на женщину взгляд и спокойно улыбнувшись. Он списывает все на недавнюю обиду, ведь забыл предупредить о гостях, а потом прибавляет ко всему нежелание видеть в доме кого-то незнакомого, потому как за то время, что они вместе, на пороге с незавидной частотой начал появляться только Торрес.

Оставить гостей одних Суарес не может в силу воспитания, потому остаток вечера - а это еще примерно минут пятнадцать - проводит за теми же ненавязчивыми разговорами. Быстро разобравшись с посудой и покормив собак, он уходит на второй этаж, куда ранее ушла девчонка, но первым делом почему-то заглядывает именно в ту комнату, которая изначально была ей отведена. Ничего, кроме смятого нескольким часами ранее покрывала, испанец там не обнаруживает, поэтому целенаправленно идет в спальню.

Ему зачем-то хочется подтвердить свои догадки.

- Почему ты ушла? - он не старается вести себя тихо и вопрос задает отнюдь не полушепотом, потому как уверен, что девчонка не спит. Слова Рафа - не упрек и не попытка пристыдить, а всего лишь праздный интерес, проснувшийся в тот самый момент, когда Лисса резко встала из-за стола и скрылась на втором этаже быстрее, чем он успел что-либо сказать. Да и не собирался говорить, раз уж на то пошло.

+1

8

Это был порыв: внезапный, необдуманный, вспыльчивый. Лис не хотела больше находиться в компании, где ее любимого человека с ног до головы облизывали сомнительные девицы. С садистским наслаждением облизывали, с издевательским блаженством обгладывали. Лис смирилась с тем, что двадцать второго постоянно окружают барышни, поклонницы и фанатки; она героически привыкла и к тому, что Раф обнимает незнакомых женщин и девушек, чтобы сделать очередное фото для сбора тысяч лайков в инстаграме. Лис ревновала, просто не выказывала ревность, в конце концов, такова участь человека, по пятам которого тенью ступает слава. Но то, что происходило в гостиной комнате, переходило все границы! Барышни во главе с матерью просто насмехались над ней, глумились над ее беспомощностью и бессилием. Мария видела прекрасно, как Лис реагировала на каждое прикосновение чужих девичьих рук к ее мужчине – а они прикасались слишком часто, переходя все границы дозволенного, – но ничего не предпринимала; Мария каждый раз, когда перехватывала озадаченный взгляд Лис, едва заметно поджимала тонкие губы. Это была улыбка, скрытая и темная, извивающаяся, словно ядовитая змея. Торжествующая.

Лис, не понимая, чем заслужила такое отношение, только и делала, что ковырялась вилкой в пустой тарелке да изредка бросала короткие взгляды на Рафа. Но девицы, словно голодные собачонки, не давали испанцу проходу: они забирали все его внимания, жадными глазами вгрызаясь в шею и в руки, в сильную грудь. Взглядом они раздевали его, разрывали на мелкие кусочки, не оставляя ничего той, которой Раф принадлежит. Лис старалась держать себя в руках, честно старалась, и просто отвлекалась на собак, что сновали под столом в поисках щедрого угощения, или вновь принималась ковыряться вилкой в тарелке. Но как только Лис удавалось хоть немного успокоить разгорающийся в груди огонь и отвлечься, в дело вступала Мария. Поняв, что Лис необразованная и неработающая, Мария немедленно взялась за дело и принялась расспрашивать Лис о том, почему она не учится и не работает. Это был не праздный интерес, Шреддер это мгновенно поняла. Это было унижение.

Лис только и оставалось, что неловко увиливать от уничижительных вопросов, браня себя за непростительную глупость. Признавшись, что за душой нет ни корочек о высшем образовании, ни работы, ни денег соответственно, Лис  вырыла могилу собственными руками. Мария, не скрывая удовлетворения, каждым новым вопросом давила Лис на плечи, заставляя погружаться в землю все глубже и глубже. А в это время ее дочери, некрасивые блеклые барышни, продолжали атаковать Рафа, не давая ему возможности вступиться за Лис.

И Лис почувствовала себя такой обиженной, что сердце скрежетало примерно так же, как вилка по пустой тарелке. Ей было обидно, горько и как никогда одиноко.

Если бы она осталась за столом до конца этого шабаша, то дала бы понять Марии: Лис тоже не пальцем деланная, она может побороться за Рафа, у нее есть на это силы. Но Лис не осталась. Она поддалась порыву и вскочила с места, словно ошпаренная, потому что больше не смогла терпеть отвратительные выходки девиц. Когда одна из них встала с места и приблизилась к мужчине со спины, мягко обняла за плечи и слишком ласково попросила о совместном селфи, в Лис что-то сломалось. Громко, с треском. От терпения не осталась и следа; под удовлетворенный взгляд Марии Лис с раздраженным скрипом отодвинула стул и поднялась из-за стола. Бросив что-то невнятное о том, что наелась (сыта по горло), Шреддер унеслась наверх так, словно за ней гнались.

За ней и гнались – собственные демоны.

В спальне темно и прохладно; вечерний вечер, пробираясь сквозь щель в приоткрытом окне, вздымает шторы, медленно, словно сытый кот, подбирается к гостье и ласково трется о раскаленные плечи. Вздохнув, Лис устало морщится и падает на кровать. Поясница все еще болит, поэтому лежать приходится исключительно на боку. Так легче. Кажется, после ужина боль только усилилась, впрочем, ничего удивительного: Лис где-то читала, что настроение влияет на здоровье человека ничуть не меньше, чем экология, наследственность и прочие факторы. Лис горько усмехается: если это действительно так, то пора заказывать место на кладбище.

Лежа на кровати, она путается пальцами в шерсти подоспевшего Чизкейка и мысленно подгоняет Рафа, а потом осекается. И вдруг в маленькой глупой девочке разгорается настоящая внутренняя борьба: хочется, чтобы Раф пришел как можно скорее и не приходил вообще. Ведь если он придет, то обязательно выругает Лис за плохое поведение и будет абсолютно прав. Он принял ее в своем доме, позволил быть рядом и просил совсем немного: быть вежливой с гостями. А она не справилась даже с этим. Но при мысли, что Лис должна быть вежливой только потому, что Раф позволил ей топтаться рядом, что-то щелкает, и Лис злится.

Она не может отвязаться от мысли, что действия испанца в корень расходятся со словами. Он называет ее своей девушкой, но как только дело доходит до серьезных решений, в расчет Лис не берет. Очередной невидимой змеей в голову закрадывается мысль о том, что двадцать второй позволяет Лис топтаться рядом только до тех пор, пока ему это удобно, но стоит почувствовать дискомфорт, и все, завяли помидоры. Лис взмахивает головой, выгоняя неприятные мысли, но получается плохо. И все же Рафа она ждет.

И дожидается.

— Почему ты ушла? — кажется, он не злится, а вопрос звучит не как упрек, а как праздный интерес. Вздохнув, Лис прижимается щекой к кровати, зарывается ладонью в собачьей шерсти глубже и только спустя несколько мгновений находит в себе силы сесть на кровати. Тягучий полумрак красиво окаймляет черты лица двадцать второго, его сильные плечи и руки, к которым только что прикасались чужие алчные пальцы. Лис злится и снова не находит в себе сил противостоять огню, что разгорается в груди.

— Потому что гладиолус, — огрызается она, но под сердитым взглядом Рафа мгновенно спешивается и тяжело вздыхает. Обнаженные плечи медленно вздымаются и опускаются. — Я не знаю, как объяснить. Тут все и сразу. Все было так хорошо, а потом вдруг стало плохо.  К тебе в дом завалились люди, которые с порога назвали меня служанкой, и заставили таскать тяжелые чемоданы. А у меня с утра спина болела так, что я хотела лечь и умереть, — она всхлипывает и сама не замечает этого. Детские слезы катятся по щекам, и Лис шмыгает носом, вытирая их запястьем. Голова ее теперь опущена, глаза закрыты, и только плечи, усыпанные густыми каштановыми кудрями, легко подрагивают в вечернем полумраке. — А потом я подумала о том, что ты не посчитал нужным меня предупредить о гостях, и все стало совсем плохо. Вот ты говоришь, что я тебе важна, нужна, а сам не спрашиваешь моего мнения. Как бы… естественно, я бы не запретила, какое право я имею запрещать… просто это обидно. Как будто под дых дали, — а Лис однажды давали, она знает, о чем говорит. — Добавь еще и то, что весь вечер к тебе липли эти две… дамочки. У меня на глазах. Зная, что ты – мой. Это некрасиво и неприятно. Слишком много отрицательных эмоций за один день, и я не смогла делать вид, что все хорошо, — выговорившись, Лис чувствует себя намного легче. Словно тяжелый груз с плеч падает. И все же головы она не поднимает, только глаза открывает и теперь бесцельно, бессмысленно, совсем уж машинально гладит Чизкейка между ушей.

Отредактировано Lis Shredder (2019-06-04 16:19:00)

+1

9

В тихой комнате, скудно освещенной единственным источником света в виде раскиданных по заднему двору дома садовых ламп, чьи тусклые бледно-молочные полоски заползают в слегка приоткрытое панорамное окно, отчетливо слышится шумное и частое дыхание маламута, с удовольствием развалившегося на хозяйской кровати, и негромкое, размеренное дыхание девчонки. Она ушла слишком рано и слишком неожиданно для того, чтобы у Суареса не возникли вполне справедливые вопросы.

Они и возникли, а испанец предпочел их не игнорировать.

Быть может, будь хавбек немного внимательнее и наблюдательнее, участливее, если хотите, то несомненно заметил бы резкие и довольно-таки колючие изменения в поведении девчонки, стоило в доме появиться посторонним. Для Лис все эти гости - совершенно незнакомые люди, ворвавшиеся в размеренную и относительно устоявшуюся жизнь слишком неожиданно; для Суареса, если так подумать, все эти же гости - люди не менее незнакомые, просто носят родственное клеймо по причинам, в которые испанец никогда особо не вдавался. Ему просто сообщили об их наличии, вскользь упомянули связь непосредственно с его семьей, а потом любезно попросили приютить на какое-то время. Раф же, будучи человеком, воспитанным в строгости и консервативности, отказать попросту не смог, да и смысла не видел, раз уж на то пошло. У него была тысяча и одна возможность увильнуть от незваных гостей, но делать этого он не стал.

И вот сейчас, стоя в темной, тихой комнате, Суарес пытается понять, почему Лиссу так напрягает чужое присутствие, когда рядом есть он, привыкший забирать себе все ее внимание. Внимание, которое девчонка всецело ему отдавала, получая взамен не меньше.

Испанец продолжает стоять возле двери, убирает руки в карманы джинсов и внимательно вслушивается в каждое сказанное слово, пропитанное заметными обидой и грустью точно так же, как редкими каплями слез, стекающими по побледневшим девичьим щекам, медленно пропитывается смятое покрывало. Суарес по привычке хмурит брови и чувствует, что где-то на задворках сознания начинает царапаться и кусаться совесть. Острыми клыками она неумолимо вгрызается в виски, словно бездомная кошка, не знавшая хозяйской любви и ласки, но зато давно познакомившаяся с людскими безразличием и пренебрежением.

Ему это совсем не нравится. Не нравится ровно в такой же степени, в какой не нравится все происходящее, начавшееся с приезда гостей и заканчивающееся этой самой секундой. Лис пытается быть веселой и беззаботной, находит забавные моменты там, где все кажется совсем нерадостным, учит Суареса вещам, которые для холостой жизни в большинстве своем были совсем бесполезны, но требует изменений слишком скоро. Он благодарен ей за каждую секунду, проведенную рядом, но откровенно не понимает тех причин, по которым Лис продолжает из раза в раз так отчаянно пытаться упрекнуть хавбека в безразличии к себе и к их отношениям.

Это случается сплошь и рядом. Это происходит даже сейчас.

Такое ощущение, будто пластинку заело, а звук повторяющихся нот начинает порядком раздражать.

- Ты знаешь, кто я такой, - начинает издалека, привлекая внимание девчонки, вновь вернувшейся к перебиранию шерсти на загривке маламута. - чем занимаюсь, сколько трачу времени на то, чтобы со свистом не вылететь из команды. Ты напоминаешь мне про таблетки, о которых я не вспомню уже через пятнадцать минут, потому что буду искать ключи от машины, чтобы поехать на тренировку. Ты видела результаты последних игр и мое не самое частое в них участие. Ты должна была понять, что живешь с человеком, у которого сил порой не хватает на то, чтобы адекватно принять душ после тренировки... - очередной вдох, от которого вздымаются плечи, и бесшумный выдох прежде, чем продолжить дальше. - Последние две недели выдались тяжелыми, а я просто забыл тебя предупредить. Для меня они, - вытаскивает руку из кармана и неопределенно указывает приблизительно в сторону гостиной, имея ввиду собравшихся там. - точно такая же неожиданность. Ты хочешь, чтобы я их выгнал? - ему кажется, что Лис отрицательно качает головой. Последний вопрос Суарес задал чуть громче и, быть может, жестче, чем планировал, поэтому тут же осекается и на очередном выдохе подается вперед.

- Ты важна мне, - валится на кровать рядом и, положив ладонь на плечо, притягивает к себе, заставив уткнуться влажной от слез щекой в грудь. - но зачем при каждом удобном случае пытаешься упрекнуть и показать, будто это не так?

Рафаэль утыкается носом в слегка взъерошенные волосы, обнимает девчонку, прижимает и словно бы пытается оградить от целого мира, а пальцами свободной руки медленно, успокаивающе поглаживает по щеке.

- Лис, - тихо зовет, снова привлекая внимание и чувствуя, как она, услышав собственное имя, сжимает пальцами футболку на пояснице. - ты должна научиться абстрагироваться от негатива, потому что быть спутанной со служанкой - самое меньшее, что может быть, когда связываешься с человеком, постоянно находящимся на глазах у всей Испании. Тебя могут обвинять, тебе могут угрожать особо преданные фанаты, - негромко смеется куда-то в макушку. - с тобой могут связать все, что угодно, и если каждый раз ты будешь так реагировать, то долго не протянешь. Знаешь, почему я расстался со своей первой девушкой? - вдруг задает вопрос, чуть отстранившись и заглянув в глаза. - Потому что какое-то мелкое издание назвало ее эскортницей с большими сиськами и маленькими амбициями.

Он никогда еще не рассказывал о своих девушках кому-то, кто не Торрес. Это немного непривычно и странно, но будто правильно и нужно.

- И вокруг меня всегда будет много людей. Кто-то тебе будет нравиться, кто-то - не очень, а кто-то всерьез начнет раздражать. Среди них будет много девчонок, хочешь ты этого или нет, и липнуть ко мне они будут точно так же, как и к любому другому известному футболисту. Посмотри на это с другой стороны, - испанец наклоняется и коротко целует в угол губ, чувствуя солоноватый привкус от слез. - многие хотели бы оказаться на твоем месте, но известный футболист не забывает, что после очередного матча дома будет ждать не крикливая фанатка, старающаяся быть идеальной во всем, лишь бы угодить, а неуклюжая Лисса со сворой собак. - снова смеется и отстраняется. - Кстати, о собаках, - Суарес бросает взгляд на часы. - я собираюсь с ними погулять.

Чизкейк, до этого мирно лежащий на свободной половине кровати, подрывается с места, услышав знакомое слово, и бессовестно протискивается между хозяевами, наваливается, облизывается и хвостом энергично машет, а потом лапами, хаотично переминающимися в поисках более удобного положения, надавливает Суаресу на бедро, заставив прошипеть.

- Ты пойдешь? - обращается к девчонке, между делом вытянув конечность из под воодушевленного прогулкой пса.

+1

10


Медленно тают в сумерках последние лучи солнца. Оно давно закатилось за горизонт и сейчас скрывается не только за линией, отделяющей небо от земли, но и за темными дождевыми тучами. Ветер, пригнавший их, неловко пробирается сквозь приоткрытое окно и вздымает шторы, ерошит оставленные на прикроватной тумбочке бумаги и гладит волосы. Лис жадно вбирает носом свежий воздух, словно впервые за день выпала возможность сделать вдох. Смешно, наверное, и очень глупо, но Лис действительно чувствует себя так, словно все двенадцать часов, начиная с неожиданного стука в дверь и заканчивая этой самой минутой, может вдохнуть и выдохнуть. После сказанного – высказанного – ей становится легче. Ненамного, конечно, но груз, это невидимое ярмо, падает с плеч и перестает, наконец, вдавливать в землю. Это связано еще и с тем, что спина медленно, но верно прекращает болеть. Лис это еще не понимает, не соображает, что боль прошла, просто чувствует облегчение, но вызвано оно далеко не словами Рафа.

Сказанное двадцать вторым в корне отличается от того, что, по мнению Лис, он должен был сказать. Раф снова напомнил, кто он такой – знаменитый футболист, первый на деревне жеребец, красавец и любимец женщин. Он попросил – хоть и между строк – чтобы Лис принимала его таким, какой он есть, что меняться он не собирается. Все это она уже слышала и больше слышать не желает. Лис, маленькая глупая девочка, когда сетовала на плохое обращение и на боли в спине, хотела всего лишь немного сочувствия, участия и, к собственному стыду, жалости. С ней, в конце концов, обошлись некрасиво; ее, больную и несчастную, заставили таскать тяжелые чемоданы, а потом готовить ужин. А за ужином все, что делали, это втаптывали в грязь и унижали. Разве после всего пережитого Лис не заслуживает капли сочувствия?

Лис просто хотела, чтобы Раф сел рядом, погладил по голове и пожалел, сказал, что все будет хорошо, а он, чурбан толстокожий, завел свою любимую шарманку. Двадцать второй начал выстраивать логические цепочки, искать причины и следствия, действовать исключительно рационально там, где Лис хотела иррациональности. Ей нужны были эмоции, эта чертова ложка жалости в бочке равнодушия, но получила она лишь разумные аргументы и факты. Она уже хотела вспылить, снова огрызнуться и вскинуться, резко встать и выйти из спальни, громко хлопнув дверью, но Раф, словно чувствуя нарастающее раздражение, решительно сел рядом. Он притянул ее к себе, обнял и словно от целого мира оградил, защитил. Лис в ответ только шмыгнула носом и закрыла глаза.

— Многие хотели бы оказаться на твоем месте, но известный футболист не забывает, что после очередного матча дома будет ждать не крикливая фанатка, старающаяся быть идеальной во всем, лишь бы угодить, а неуклюжая Лисса со сворой собак, — на наиболее правильной ноте, по скромному мнению Лис, заканчивает Раф свой долгий монолог. Он сидит рядом, легко поглаживая ладонью плечи, и прижимается сухими горячими губами к щекам, потом к губам. От его прикосновений по коже бегут мурашки. Каждый раз бегут. Лис ничего не может поделать с собственным телом, которое реагирует на испанца, как кот на валерьянку.

— Кстати, о собаках. Я собираюсь с ними погулять. Ты пойдешь?
— Угу, — невесело откликается Лис, никуда не собираясь идти.

Совсем не хочется ползти на улицу, темную и мрачную, влажную от накрапывающего дождя. К тому же ветер там такой, что даже сейчас, в теплой уютной спальне, приходится ежиться после каждого порыва, коварно, словно змея, пробирающегося сквозь шторы. Не хочется, даже несмотря на Чизкейка, взбудораженного обещанной прогулкой.

И тем более не хочется, чтобы куда-то уходил Раф.

Когда испанец совершает какие-то телодвижения, намереваясь встать с кровати и пойти собираться, Лис удивительно ловко перехватывает его запястье и тянет на себя. Она заставляет двадцать второго встать между ее разведенных в стороны ног. Темнота, этот вечерний полумрак, чертовски ему идет. Лис залипает на чертах лица, окаймленных редкими фонарным светом, просачивающимся сквозь шторы; на плавных линиях сильных плеч и рук. Еще она замечает его взгляд, вопросительный и немного удивленный. Все это нравится. Чертовски нравится.

Только сейчас, в компании Рафа и без свидетелей, она расслабляется. Здесь нет лишних глаз и ушей, никто не смотрит и не слушает, не осуждает. Как будто ничего и не случилось, как будто они снова одни.  Впрочем, осознание, что где-то в пределах дома топчутся «родственнички», вызывает странное чувство удовлетворения. Лис понимает, что совсем скоро они станут невольными свидетелями близости, стонов и вдохов, и это приятно щекочет самолюбие. Она как будто любимую конфетку отнимает у вредного, вызывающего отвращение, ребенка.

Лис ничего не говорит, но смотрит в глаза долго и настойчиво, а потом подается вперед и с аккуратным нажимом задирает ткань фирменной футболки с символикой небезызвестного клуба. Она оголяет живот и прижимается губами к коже, мягко целует напрягшийся пресс. Немного погодя Лис касается щекой подреберья, трется о него щекой, как кошка, и вновь ласково целует. Пальцы тем временем осторожно, словно боясь спугнуть, принимаются воевать с пряжкой ремня. Слышится звук съезжающей вниз молнии, ширинки, и совсем скоро ладонь ныряет в джинсы и легко сжимает член. Губы продолжают аккуратно, но настойчиво исследовать пресс, ребра и полоску трусов.

Вжавшись носом в место, где когда-то был аппендикс, за ненужностью вырезанный как аппендицит, Лис вытаскивает член из трусов, не спуская штанов. Не раздумывая, не желая тянуть драгоценное время, она обхватывает губами головку и облизывает ее, вбирает в рот, оглаживая языком изнутри. В глаза мужчине она не смотрит, но уже через несколько мгновений член погружается в теплый влажный рот наполовину, а потом и целиком. Лис не торопится, поэтому движения ее вовсе не грубые, не агрессивные, а мягкие и почти что нежные. Приходит время, когда аккуратность хочется сменить на резкость, но не сейчас. К тому же Лис больше нравится, когда диким становится Раф. Диким, жадным, страстным. Именно после таких изменений она возбуждается еще больше и дает волю собственным демонам, жаждущим испанца так, словно он – последний мужчина на земле.

Ртом – языком и губами – она работает достаточно долго. Могла бы и дольше, но терпеть уже не хватает сил, хочется и о собственном удовольствии подумать, впрочем, если Раф пожелает логического завершения минета, то Лис ничего не возымеет против. Тем не менее она выпускает член изо рта, оставляет на головке ласковый поцелуй и отстраняется, упираясь руками в кровать позади себя. Теперь она смотрит мужчине в глаза, беззвучно подзывая к себе.

Отредактировано Lis Shredder (2019-06-11 15:53:08)

+1

11

Он не видит ничего зазорного или неправильного в том, что говорит. А говорит он то, что думает, глядя на всю ситуацию через призму отрешенного и слишком, быть может, хладнокровного спокойствия, ведь во всем произошедшем - он убежден процентов на девяносто - нет ничего ужасного, ничего сверхъестественного или душераздирающе обидного. Девчонку восприняли не так, как ей самой того хотелось. И что? Спутали с домработнице? Скажи, что это не так. Нагрузили работой в виде перетаскивания чемоданов? Спокойно попроси дождаться того, кому эти самые чемоданы будут по плечу, а потом продолжи заниматься собственными делами, ведь это они приехали в гости, расположившись в твоем доме, а не ты приехала в гости к ним.

Он говорит, рассказывает и объясняет, силясь успокоить и хотя бы немного приободрить, но даже не догадывается, что каждым собственным словом совершенно точно не делает лучше. Психология никогда не являлась сильной стороной Суареса, а копаться в чужой душе, которую принято считать потемками, у него и вовсе желания никогда не возникало. Не возникло и сейчас, потому довольствоваться поверхностными фактами оказалось гораздо проще, чем пытаться искать какие бы то ни было глубокие смыслы. Да и не привык он еще, вопреки всему, быть тем чутким и учтивым, галантным и всегда правильно подбирающим слова человеком, участливо реагирующим на каждое незначительное изменение в поведении Лиссы. Он хочет, чтобы ей было хорошо и комфортно, хочет, чтобы она перестала чувствовать себя лишней в большом доме, в огромном городе и в его жизни тоже; хочет, чтобы все ее глупые и совершенно неуместные сомнения растворились точно так же, как багровыми огарками на линии горизонта растворились последние лучи солнца, давшие дорогу тяжелым свинцовым тучам на севере.

Себя он тоже хочет чувствовать рядом с ней комфортно и уютно, но вместо этого из раза в раз натыкается на предрассудки, ненавязчивой пульсацией и негромким девичьим голосом отдающиеся в висках.

Суарес привык действовать, а не дожидаться, когда та или иная необходимая вещь придет в руки самостоятельно. Этому закону еще в юношестве научил футбол, ведь если ты не будешь стараться, если не будешь предугадывать действия соперника и принимать решения, открываясь там, где это более необходимо, то ускользающий едва ли не из под носа мяч никогда не получишь и долгожданных голов не забьешь. В повседневной жизни Суарес по возможности руководствовался тем же, вот только касалось это каких-то обыденных и абсолютно банальных вещей. И никогда - его личных взаимоотношений с девушками.

У него не было необходимости совершать лишние телодвижения, потому как особо преданные фанатки готовы были пойти на все, завидев один лишь короткий взгляд и привычную улыбку. У него не было необходимости меняться и в те редкие моменты, когда секс одной ночью не ограничивался, а девушка почему-то задерживалась в доме немногим дольше. Их всегда все устраивало, потому Суарес и не напрягался.

Пока не появилась Лис.

Он и сам не знает, если честно, почему именно эта неуклюжая и взбалмошная девчонка стала тем единственным человеком, ради которого футболист перестал задерживаться на тренировках, перестал ездить к друзьям или играть в бильярд на вилле одного из товарищей по команде, а вместо этого как можно быстрее стал возвращаться домой, обязательным ритуалом заезжая в ближайший магазин и покупая какое-нибудь слишком сладкое, как ему всегда казалось, пирожное. Он не бросался громкими фразами, не обещал золотых гор и немедленного подчинения всем тем качествам, которые Лисса хотела бы в нем видеть, а вместо этого молча начал меняться ради нее, начал делать те непривычные шаги, которые раньше никогда бы сделать не решился. Да и не захотел бы.

Тогда почему все от случая к случаю катится по наклонной?

Разговаривать и что-либо выяснять конкретно сейчас Раф не хочет, да и не может, ведь скачущий по комнате пес ненавязчиво намекает на необходимость скорейшего путешествия до ближайшей собачьей площадки. Вот только Лис, кажется, этого желания совсем не разделяет, потому что цепляется за запястье и под непонимающий взгляд притягивает обратно, заставив встать между ног, которые она тут же сжимает, безмолвно намекая на то, что отпускать хавбека куда-либо не собирается. Его пристальный взгляд находит ее глаза, будто совсем черные и такие же грузные, как нависающие над пригородом тучи, а затем непроизвольно съезжает на приоткрытые губы. Впрочем, насладиться симпатичным и таким родным лицом дольше не получается из-за действий девчонки, каждым медленным и плавным движением срывающих с пересохших губ бесшумные, но частые и глубокие выдохи. Они становятся чаще и глубже, очертившись хриплым рыком как раз в тот момент, когда члена касается сначала теплая ладонь, а затем не менее теплые губы.

Лис умеет делать крышесносные минеты, что не раз демонстрировала во всех мыслимых - и немыслимых тоже - местах, порой не стесняясь запретов, выдвигаемых самим хавбеком. Сейчас противиться он не хочет, не может и уж точно не собирается, напрочь игнорируя начавшего царапать дверь Чизкейка. С той стороны к нему подключился Рон, но и этого оказалось недостаточно, чтобы отвлечься и не концентрироваться на влажных губах, обхватываемых член, на языке, периодически проскальзывающем по всей его длине, и на головке, все чаще упирающейся в глотку.

С каждым ее плавным и медленным движением, дарящим поистине восхитительное удовольствие, растет вполне справедливое желание и сходит на нет выдержка. Суарес делает глубокий вдох, втянув носом прохладный вечерний воздух, и выдыхает как раз в тот самый момент, когда Лис выпускает член изо рта и отстраняется. Прогулка с собаками откладывается до лучших времен, поэтому испанец, прежде чем вернуться к девчонке, выпускает пса из комнаты.

Они должны быть вдвоем.

Размениваться на точно такие же медленные, аккуратные и ласковые действия Раф совсем не хочет, поэтому подталкивает Лиссу к изголовью кровати и нависает сверху сам, тут же найдя все еще влажные губы и вовлекая ее в настойчивый, резкий поцелуй, который углубляет сразу же, как только ладонью беззастенчиво проскальзывает под ткань трусов и вводит два пальца. Он целует, прикусывает девичьи губы, съезжает собственными на шею под подбородком и оставляет заметные засосы, начав двигать пальцами не слишком быстро, на глубоко настолько, насколько это возможно. Свободная рука предплечьем упирается в кровать возле головы Лиссы, сминает и без того измятую подушку и пальцами зарывается в спутавшиеся волосы, перебирая и оттягивая пряди. Шумные выдохи, короткие поцелуи и сжимающиеся на мочке уха зубы - все это продолжается недолго, потому как испанцу вдруг становится недостаточно пальцев, к которым уже через несколько секунд, прочертив влажную дорожку от груди к низу живота, предварительно задрав майку вверх, присоединяются губы и язык, выпрашивая более громкие стоны.

+1

12

Лис и сама нередко задавалась вопросом, почему Раф решил связаться именно с ней, когда кругом столько вариантов намного красивее, умнее и колоритнее. Лис, как бы себя ни любила, все же понимала, что слишком далека от идеала. И ноги не от ушей, и грудь не третьего размера, и красного диплома в загашнике не валяется. Что Раф нашел в ней? Раф, который мог бы взять любую – хоть с ногами, хоть с сиськами, хоть с дипломами –  остановил свой выбор на девчонке, главным качеством которой является тотальное шило в заднице. Именно оно не дает сидеть на месте ровно; именно из-за проклятого шила Лис, когда ходит, постоянно спотыкается о собственные ноги, периодически путается в одеялах и в пледах, нередко знакомит несчастный нос с поверхностью земли или пола. Поначалу Лис думала, что двадцать второго привлекла девичья неловкость, эта забавная детская неуклюжесть. Лис полагала, что является для Рафа кем-то вроде маленькой ручной обезьянки, призванной развлекать и веселить. О том, что когда сил на бесконечное дурачество не останется, Раф ее выбросит за ненужностью, Лис не думала. Старалась не думать, но мысли, как змеи, прокрадывались в мозг и впивались отравленными клыками в его ткани. Лис, не имея достаточной самооценки, просто старалась быть легкой, веселой и не доставлять лишних проблем, чтобы Раф не выбросил ее за ненужностью. Но все покатилось в лес, когда Лис напилась и раскрылась перед Рафом, как книга. Оказалось, что у нее есть проблемы. Здоровые, просто огромные проблемы: нелюбимая мать, умерший отец, погибший жених, поддельное имя. Наутро Лис жалела о сказанном, думала, что Раф выгонит ее, но он не выгнал. Впрочем, она и не рассчитывала на то, что двадцать второй, стоит Лис спуститься на первый этаж, выбросит ее из дома, как мешок с мусором; Лис понимала, что Раф, если захочет избавиться от проблемной девчонки, будет действовать медленно и аккуратно. Прицепиться через неделю к какой-нибудь мелочи, например, к плохо помытой посуде, и давай, будь здорова. Но Раф не цеплялся, чем совсем выбивал Лис из колеи. Обезьянкой она для него не была?

Потом все стало еще сложнее. Раф относился к ней хорошо. Слишком хорошо. Подозрительно хорошо. Они ссорились, конечно, но редко. Он даже приехал за ней в Барселону, чем удивил, поразил, ведь Лис не надеялась его больше увидеть. Все говорило, нет, кричало о том, что их отношения серьезны, что Раф зацепился настолько сильно и больно, что по собственной воле уйти не сможет, а если сможет, то оставит что-то важное у брошенной Лис и больше никогда не сможет жить счастливо. Лис поняла, что Раф настроен серьезно, поняла, но никак не могла сообразить, чем зацепила такого мужчину, как он. Ведь двадцать второй мог выбрать любую…

А дело все, черт возьми, в том, что все в жизни Лис было по приколу. Родилась она и то по приколу, чтобы кого-то свыше повеселить. Иногда ей казалось, что вшивые божки подохших цивилизаций делали ставки, глядя на Лис, и искренне удивлялись, когда ставки не играли, а Лис выживала. Она смирилась с тем, что жизнь у нее – не подарок, что любимые люди умирают, а нелюбимые относятся к ней, как к плешивой дворняге. Долгое время в ней не видели человека талантливого, красивого и умного – разучилась видеть и она. До встречи с Рафом она воровала, питалась объедками и пила из грязных дождевых луж; до встречи с Рафом ее гнали поганой метлой из всей приличных заведений и называли отребьем.

Лис так долго не считали за человека, что она перестала им быть.
Потому она до сих пор не может поверить в то, что Раф с ней честно, а не по приколу.

И все же она старается верить (и доверять), потому что видит, как двадцать второй раздражается каждый раз, когда Лис сомневается в его намерениях. Забавно, она хочет, чтобы он изменился, чтобы стал ручным и домашним, хотя сама не может ему этого дать. 

— Раф, — тихо зовет она, когда их губы встречаются. Лис с нескрываемым наслаждением отвечает на поцелуй и закрывает глаза. — Я тебя люблю, — признается впервые. Она не ждет ответа, хотя и хочет услышать заветные слова, но вместо этого вновь находит любимые губы и начинает поцелуй. Ее язык бессовестно проникает в чужой влажный рот, проходится по ровному ряду зубов, обводит небо и вступает в противоборство с его языком. Проигрывает – и ладно. Ладони сминают футболку в области лопаток, сжимают, а потом тянут вверх. Лис хочет, чтобы между ними не было ничего, даже тонкого слоя ткани. Избавив сильные мужские плечи от лишнего тряпья, Лис принимается за собственную майку. Черный кусок ткани летит на пол и там, обнявшись с белоснежной футболкой Рафа, оседает и засыпает.

По старой доброй привычке Лис без лифчика, и двадцать второй, быстро отразив это, уходит губами к груди. Лис послушно, хоть и машинально, подается навстречу каждому его движению, каждому прикосновению и вздоху. Сейчас она думает о том, что хотела бы вновь почувствовать его член в себе, во рту, чтобы двадцать второй вожделенно закрывал глаза, сжимал зубы, тяжело дышал и тихо стонал. Его стоны – это отдельное произведение искусства, а заодно самый лучший комплимент для Лис. Она понимает, что не зря старается, что двадцать второй наслаждается искренне и честно, а это самое главное. Но у Рафа планы другие, а Лис не против вовсе. Она податливо подается бедрами вверх, чтобы двадцать второй справился с короткими джинсовыми шортами, и раздвигает ноги, когда чувствует ныряющие в трусы пальцы. Дальше все сливается в один сплошной ком, тягучий и липкий, невыносимо приятный; Лис стонет, кусая губы собственные и чужие, сминает пальцами плечи и простыни, просит еще.

Двадцать второй к ее просьбам не остается глухим. Избавившись от оставшегося тряпья окончательно и бесповоротно, он прижимается влажными липкими губами к шее, к груди, потом к вмиг напрягшемуся животу. Громкий стон – намного громче прежних – срывается с легких, когда Раф вводит язык. Черт возьми, как приятно, словами не передать, как приятно. Лис иступленно кусает губы, стонет, выстанывает любимое имя, путается в густых иссиня-черных волосах и оттягивает их. Большинство действий она выполняет неосознанно, необдуманно, потому что инстинкты, эта горячая похоть, берет верх над всем, что в ней есть рационального.

Она не дает себе кончить точно так же, как дюжиной минут ранее не дала кончить ему. Не хочет расслабляться, а хочет напряжения, этого дикого сексуального неудовлетворения, которое обещает сделать секс незабываемым. Упершись ладонью в грудь, Лис надавливает и заставляет Рафа отстраниться. Когда он отдаляется, Лис медленно приподнимается за ним, тянется, не сводя гипнотизирующего взгляда с красивого мужского лица. Не выдерживает – и подается вперед, прижимается губами к губам и начинает страстный, горячий, жадный поцелуй. Плутовка заставляет Рафа отвлечься, чтобы в следующее мгновение повалить на спину и оседлать, как молодого жеребца. Остается только объездить.

— Мой, — горячо шепчет на ухо, соблазнительно выгнувшись в спине. Она прикусывает его мочку уха и перехватывает запястья, за них уводит руки за голову, обездвиживая, обесточивая. Лис не опускается на член, дразнит и издевается, желая раззадорить Рафа, заставить  испытывать настолько острую потребность, какой еще никогда не испытывал.

+1

13

Почему все проблемы невозможно решить обычным сексом? Испанец на собственном примере не раз убеждался в действенности данного способа. Убеждается и сейчас, когда чувствует под горячими ладонями податливое тело, блуждает пальцами свободной руки по разгоряченной коже, вырисовывая незамысловатые узоры, и откровенно наслаждается росчерками стонов, срывающихся с приоткрытых девичьих губ.

Несколько минут назад Лисса сидела на кровати, сминала покрывало чуть подрагивающими пальцами, часто моргала из-за бесконтрольно подступающих слез, вызванных обидой и, быть может, разочарованием, и шумно шмыгала носом, заставляя плечи вскидываться, но тут же на выдохе оседать. Несколько минут назад Лисса говорила о собственных страхах, о неприятных моментах, случившихся за день, и о мыслях, что закрадываются во взбалмошную голову далеко не в первый раз.

И несколько минут назад Суарес откровенно не мог понять, почему девчонка до сих пор считает себя не то обузой, не то игрушкой, которая является чем-то важным и нужным сейчас, но через какое-то время обязательно окажется на улице за ненадобностью, потому как хозяин наигрался и решил найти что-то новое. Он бы вряд ли соврал, если в первое время, стоило Лиссе появиться на пороге его дома, сказал бы о том, что видит в ее глазах собственное будущее. Тогда маленькая и глупая девчонка действительно была для испанца не больше, чем развлечением, забавным дополнением к устоявшейся обыденности. Она с плохо скрываемым восхищением смотрела на знаменитого футболиста, наверняка не веря в то, что придется жить с ним под одной крышей, бродила по дому, систематически запинаясь о собственные ноги, и периодически готовила вкусные блинчики по утрам. Суаресу нравилось наблюдать за ней, нравилось видеть в глазах проскальзывающий блеск и вполне справедливое желание, ведь не каждому выпадает шанс оказаться один на один с человеком, которого знает и любит едва ли не вся Испания.

А потом случилось то, чего хавбек совсем не ожидал: Лис начала все крепче пускать корни в его жизни, взгляды стали более теплыми, вечера в ее компании - уютными, а к блинчикам по утрам прибавился еще и его любимый кофе.

Она перестала быть развлечением, переквалифицировавшись в разряд того важного и нужного, о котором Суарес никогда особо и не мечтал. И демонстрировать серьезность каждого из собственных намерений, помогая девчонке чувствовать себя более комфортно и спокойно, Суарес начал не столько словами, сколько действиями.

Он никогда. никого. в свою жизнь. не возвращал.

За ней же он сорвался в Барселону, потому что отпускать  п о б о я л с я.

- Раф, - ее голос в тихой комнате звучит по-особенному приятно. - я тебя люблю, - он не прерывает поцелуя, но на мгновение открывает глаза, впервые за все то время, что они вместе, услышав многозначащие слова. И все-таки вслух отвечать на них взаимностью, которая совершенно точно есть и которая отражается в каждом взгляде, в движении и прикосновении, испанец не торопится. Вместо этого он углубляет поцелуй, плотнее прижимается грудью к ее груди, обтянутой майкой, и забирается пальцами под ткань, очертив свод выпирающих ребер.

Почему все проблемы невозможно решить обычным сексом?

В комнате, погруженной в темноту и наполненной звуками барабанящих по крыше редких капель дождя, грозящихся вот-вот обрушиться на пригород с новой силой, не остается проблем, обид и недосказанности. Все смешивается, собирается в единый ком и перерастает в удовольствие, курсирующее по венам вместе с обжигающим, словно лава, желанием.

Испанец умело вытягивает из девичьей груди стоны, когда двигает влажными и липкими пальцами внутри, между тем чувствуя на языке и губах ее вкус - возбуждающий настолько же, насколько и все остальное, начиная с тела и заканчивая взглядами. Она извивается под каждым движением языка и пальцев, путается в волосах, сжимает их, а вместе с тем редко сжимает бедрами голову, заставляя плечом разводить их в стороны вновь. Испанец на мгновение убирает пальцы и уводит ладонь на колено, надавив и заставив раздвинуть ноги сильнее. Остается лишь язык, касающийся самых чувствительных точек, изредка съезжающий на внутреннюю сторону бедра, а затем возвращающийся назад и, проскользив между половых губ, входящий внутрь, имитируя толчки пальцев, которые секундой ранее были в ней.

- Мой, - негромко выдыхает куда-то в ухо, когда положение тел меняется, а девчонка оказывается сверху, прижимаясь грудью к обнаженной груди, прогибаясь в пояснице и мучительно медленно скользя влажной промежностью по возбужденному члену. Она дразнит, издевается и будто дожидается момента, когда хваленая испанская выдержка сойдет на нет. Проблема лишь в том, что хваленая испанская выдержка - миф, сродни существованию Лох-несского чудовища.

Вот и Суареса надолго не хватает. Он позволяет девчонке главенствовать, глядя в глаза и периодически, когда Лисса наклоняется слишком низко, силясь поймать ее губы, но терпеть и дальше нет ни сил, ни желания. Еще пара секунд - и испанец подается вперед, касается носом щеки, освобождает руки и резко переворачивается, нависает сверху и буквально вжимает податливое девичье тело в кровать. Удобно устроившись между ног, Суарес подается бедрами вперед, прижимаясь членом к половым губам, несколько раз проводит по ним головкой и только после этого, направив ладонью, входит. Входит медленно, но глубоко, между тем упершись обеими ладонями в кровать по обе стороны от плеч Лиссы. Он точно так же не начинает двигаться, точно так же дразнит, глядя в глаза и пытаясь уловить меняющиеся эмоции, а после, чуть усмехнувшись, наклоняется, прижимается губами к шее возле мочки уха и вместе с одним единственным толчком, сорвавшим желанный стон, говорит то, о чем умолчал ранее:

- И я тебя люблю.

Отредактировано Raphael Suarez (2019-06-15 13:15:09)

+1

14


Заветные слова рвались с губ вот уже несколько месяцев подряд, и Лис прикладывала огромное количество усилий, чтобы случайно не оговориться. Вовсе не хотелось пугать двадцать второго излишней привязанностью, переходящей в любовь. Лис находилась в святой – и весьма наивной – уверенности, что Раф не видит ее настоящих чувств, что она маскирует их так же тщательно, как хамелеон собственное тело. Но хамелеон оказался страусом, неумело спрятавшим голову в песок: чувства Лис, к ее неудовольствию, черным по белому были писаны прямо на лбу. Но она-то об этом не знала, поэтому хранила решительное молчание. В моменты близости – и речь не только о сексе – это давалось невыносимо тяжело.   

Но в большинстве женщин – если не во всех – природой заложена болтливость. Они треплются обо всем: об одежде, о косметике, о мужчинах. И о чувствах. Там, где мужчины предпочитают действовать, женщины – говорить. Так для представителей сильного пола достаточно просто быть рядом, засыпать и просыпаться, дарить цветы, а для женщины важно и патологически необходимо говорить об этом. И что не менее важно – слышать взаимность в ответ.

Как бы Лис не хотела быть особенной – не такой, как все, – она оставалась обычной женщиной. Это только на первый взгляд Лис казалась пацанкой, которая в тачках разбирается намного лучше, чем в нарядах, а на деле навзрыд рыдала над мелодрамами, каждый понедельник садилась на диету и с трудом молчала о чувствах.

В этот раз промолчать не удалось: заветные слова сорвались с губ без разрешения хозяйки. Лис было прикусила язык, чтобы наказать себя, но перехватила взгляд Рафа и невольно застыла.  Он смотрел на нее не так, как позавчера, вчера или пять минут назад. В темных, как дождевые тучи за окном, глазах светилось что-то новое. Словно после бури, длившейся невыносимо долго, вышло долгожданное солнце. Лис не поняла, каким именно чувством искрились любимые глаза, но оно ей понравилось. И даже то, что Раф ничего не ответил, не расстроило. Она и не ждала… конечно, ждала. Еще как ждала. Но оправдывала двадцать второго тем, что заявление застало его врасплох, к тому же, мужчины во время секса не столь болтливы, как женщины.

Несмотря на молчание, повисшее в спальне, Лис не чувствовала себя раздосадованной или обиженной. Дело в том, что слова, сорвавшиеся с губ, сорвались еще и с сердца. Невысказанное обременяло, и Лис, когда ляпнула три заветных слова, почувствовала небывалое облегчение. К тому же взгляд Рафа говорил красноречивее любых слов.

От случившегося удалось быстро абстрагироваться. Иначе и быть не могло, ведь его губы накрыли ее в очередном горячем поцелуе. Поцелуями дело не ограничилось, и Лис следующие пятнадцать минут срывалась на громкие стоны, страстно сминая сильные мужские плечи, исступлённо путаясь в густых иссиня-черных волосах и сжимая пальцами белые простыни. Хотелось, чтобы это никогда не кончалось, настолько приятны были ощущения и эмоции.

Именно поэтому Лис не позволила кончить себе. И ему тоже.

Она знала, что чувство собственного достоинства вкупе с мужской гордостью, не позволят Рафу оставить Лис без оргазма. Этим знанием плутовка беззастенчиво пользовалась, гарантируя себе максимум времени наедине с Рафом. А о большем она просить не смела.

— И я тебя люблю, — тихий, хриплый от возбуждения голос прорезает ночной воздух, мгновенно заглушая завывания ветра, дробь дождя и хруст тощих ветвей. Слова, которые хотелось услышать несмотря ни на что, заглушают все посторонние звуки, вплоть до вдохов и выдохов, стука сердца и мерного голоса диктора, доносящегося с первого этажа.

Лис отмечает про себя, что несколько минут назад голос звучал намного тише. То, что незваным гостьям пришлось увеличивать громкость телевизора, приятно щекочет чувство собственного достоинства. Значит, они все слышат. Это же просто прекрасно!

Не менее приятно и то, что Раф наверняка догадывается о хорошей слышимости, но предпочитает не думать об этом. Он не просит Лис быть тише, не закрывает ей рот ладонью, и Лис возбуждается еще сильнее. У нее дыхание перехватывает от случайных свидетелей. Кто бы мог подумать, что в ней есть скрытая любовь к сексу на людях. Впрочем, она о многих своих тайных фантазиях еще даже не догадывается.

— Сильно? — вопрос скорее игривый, чем серьезный, и последние его буквы тонут в громком стоне, сорвавшемся с губ. Лис выгибается в спине, в пояснице, когда Раф входит, а потом падает обратно на постель. Густые черные кудри рассыпаются по подушкам, соблазнительно контрастируя с белоснежным постельным бельем. Лис еще несколько мгновений лежит неподвижно, тяжело дыша сквозь приоткрытые губы, и смотрит в глаза напротив. Гипнотизирует. Ладонь правой руки ласково поглаживает волосы со стороны затылка, легко путаясь в них и лишь изредка оттягивая. Лис лежит, пользуясь неповторимым мгновением, и купается в только что услышанном признании.

Если честно, она не рассчитывала, что так скоро получит ответ. Интересно, Раф не пожалеет о сказанном после секса? А то мужчины на все готовы, хоть замуж позвать, когда близки к оргазму, впрочем, думать об этом сейчас нет ни желания, ни возможности, потому что двадцать второй, дав вдоволь насладиться собственной компанией, переходит к наиболее активным действиям. Он вводит член медленно, но глубоко, заставляя Лис прикусить нижнюю губу. Она прикрывает глаза, обрамленные длинными черными ресницами, и притягивает испанца к себе, грудью к груди. Он приближается и, толкнувшись сильнее, глубже, выпрашивает не только стон, но и впившиеся в спину ногти. Плавный, медленный секс перерастает в порывистый, грубый, страстный. Стоны, всхлипы и характерные хлюпающие звуки становятся громче с каждым мгновением.

Раф двигается, трудится, и Лис ловит себя на мысли, что он заслужил немного отдыха. Руководствуясь этими соображениями, она ловко переворачивается и занимает позицию сверху. Оседлав двадцать второго, она выпрямляется, расправляет плечи и взмахивает головой, откидывая каштановые кудри за спину. Чуть погодя Лис, приподнявшись на коленях, присаживается на большой и твердый от возбуждения член, придерживая его ладонью. Дразнить Рафа она не видит смысла, поэтому двигаться начинает сразу. Ладони, до этого лежавшие на сильных мужских плечах, меняют дислокацию: Лис, закусив нижнюю губу, принимается оглаживать собственное тело: грудь, твердые соски, живот. Ей нравится, как Раф залипает на эти, казалось бы, безобидные действия. Ей нравится, когда он в принципе на нее залипает, поэтому делает все, чтобы двадцать второй не прекращал наслаждаться не только физическим, но и визуальным.

— Раф, — на громком стоне Лис подается вниз, прижимается губами к мочке, а грудью к груди, — а пойдем на пол. Или на подоконник. Или еще куда-нибудь, — кровать это, конечно, хорошо, но приедается.

Отредактировано Lis Shredder (2019-06-19 17:02:31)

+1

15

Его не заботит разразившаяся за окном непогода, хлестким дождем барабанящая по крышам незамысловатую мелодию и холодными порывами сквозняка, облизывающего обнаженные плечи и спину, врывающаяся в приоткрытое окно и создающая определенный контраст между уличной прохладой и телами, разгоряченными не хуже, чем сопутствующие всему происходящему эмоции. Его не заботят истосковавшиеся по прогулке собаки, которым абсолютно плевать на скверную погоду, на злостно завывающий ветер и водные процедуры, которые обязательно нагрянут после, ведь испачкаться по самые уши в грязных лужах - первостепенная задача по меньшей мере каждого второго самоеда. И его совершенно точно не заботят расположившиеся в гостиной комнате родственники, которым наверняка доводится слышать, пусть и, возможно, отдаленно, стоны, сопровождающие каждый новый толчок, каждое новое прикосновение или очередной поцелуй, от случая к случаю проезжающий влажной дорожкой по шее под подбородком, по ключицам и плечам, а затем возвращающийся обратно к губам.

Суаресу в данный момент плевать на мысли, быть может, в эту секунду выстраивающееся в головах гостей, на безвозвратно стирающийся образ сдержанного и местами даже галантного мужчины, которого они наверняка себе выдумали, на косые взгляды или вовсе открытые упреки - что вполне имеет место быть, учитывая характер Марии - после.

Суаресу плевать, потому как это его дом.
Это их с Лиссой дом.

И единственным человеком, в эту самую секунду занимающим все мысли и будоражащим все до единого чувства, является именно девчонка, с каждым новым толчком все громче выстанывающая то, что в повседневности никогда не говорила. Не хотела, боялась, не видела смысла - не важно. Суаресу не плевать на все ее страхи и предрассудки в любые другие моменты, проведенные вместе или порознь, но абсолютно плевать сейчас, когда желанное тело прогибается навстречу движениям, когда влажные губы находят разгоряченную кожу и пачкают заметными засосам, разбросанными в хаотичном порядке, когда ее мягкие ладони скользят по напряженным плечам, уходят к шее и решительно притягивают, выпрашивая новый поцелуй.

- Сильно? - вопрос, оставшийся без ответа, но не пропущенный мимо ушей. Испанец ничего не говорит, вместо этого хрипло выдыхает куда-то в скулу, царапнув кожу колючей бородой, и делает резкий толчок, на секунду замерев. Он перехватывает взгляд, когда отдаляется на вытянутых руках, чувствует опоясавшие торс ноги, но двигаться все так же не начинает, предпочитая насладиться сначала визуальным аспектом секса, ведь нет человека более открытого и честного, искреннего и желанного, чем человек - любимый человек - в беззащитной обнаженности придавленный телом к кровати и лишенный возможности выбраться. Не желающий выбираться, что немаловажно. В переливающейся темноте выхватывать знакомые очертания лица и струящиеся по светлым подушка пряди - нечто личное и совершенно точно значимое. Настолько значимое, что у хавбека теряется всякая выдержка.

Или ее не было вовсе?

Он начинает двигаться, резкими и глубокими толчками буквально вбивая выгнувшуюся в пояснице девчонку в кровать, сминая и без того изрядно мятую простынь и заставляя срываться на новые стоны, обязательно улавливаемые собравшимися внизу гостями. Суаресу всегда казалось, что стены дома способны сохранить любую тайну, настолько они толстые и на первый взгляд неприступные, но он даже не подозревал, что в особо значимый момент те будто по команде становятся вульгарно тонки для того, чтобы нагрянувшие неожиданно родственники, решившие плотно обосноваться не только в чужом доме, но и в чужой жизни - хозяйской, как минимум - могли услышать то, что происходит этажом выше. Весьма своеобразный способ показать всем правильную действительность, обозначив достаточно заметные границы.

Его действительность вертится вокруг девчонки.

И те моменты, когда Лисса решительной ладонью, проехавшейся от шеи к груди, отталкивает испанца от себя, а затем не менее решительно заставляет свалиться на спину, лишают Суареса всяческих сомнений на ее счет. Он сделал правильный выбор, когда впустил глупую и неуклюжую девчонку в свою жизнь, позволив цепко там обосноваться и окончательно пустить корни.

Она оказывается сверху, умело демонстрируя две, казалось бы, не сочетаемые друг с другом вещи: безоговорочное подчинение собственным действиям и, словно в противовес, скользящую во взгляде покорность. Это заводит не хуже, чем гуляющие по телу аккуратные ладони, цепляющие ключицы и грудь, пропускающие между указательным и средним пальцами затвердевшие от возбуждения соски, вырисовывающие на плоском животе узоры и периодически едва дотрагивающиеся до паха. Раф не настолько сдержан, чтобы исключительно смотреть, поэтому уже через секунду собственными ладонями повторяет путь, секундой ранее пройденный одним лишь взглядом.

- Раф, а пойдем на пол. Или на подоконник. Или еще куда-нибудь, - он слышит просьбу, но ничего не говорит. Вместо этого, обхватив руками талию, крепче прижимает к себе и несколько следующий секунд двигается самостоятельно. Они никуда не торопятся, раз уж на то пошло.

Но поменять положение в пространстве - идея не такая уж и плохая, если подумать. Испанец подается вперед, садится и, не выпуская Лиссу из объятий, начинает глубокий и требовательный поцелуй прежде, чем увести руки от талии, позволяя отдалиться. Они оказываются на полу, но одним лишь полом не ограничиваются. Суарес подталкивает девчонку к краю кровати, заставляет опуститься на ее поверхность грудью, очерчивает ладонями спину и ягодицы, а затем с резкого толчка входит, тут же начав двигаться. Недолго, потому что в какой-то момент член сменяют пальцы, выпрашивая очередную порцию стонов прежде, чем Лис оказывается на ногах.

- Как раз собирался его закрыть, - усмехается в губы, когда прижимает ее спиной к панорамному окну, наверняка холодному и создающему еще более острый контраст, чем безобидный сквозняк. Последний, впрочем, теряет свое господство и быстро сходит на нет, стоит дверце, ведущий из спальни на небольшой балкон, безоговорочно закрыться.
Суарес не торопится, целует губы и прикусывает кожу возле сонной артерии, проходится языком от мочки уха до плеча, а затем подхватывает ногу под коленом, позволяя увести себе за спину.

И входит, когда накрывает ее губы очередным настойчивым поцелуем, заглушившим рвущийся наружу стон.

+1

16


Телефон, мерно посапывающий на тумбочке возле ночного светильника, вдруг просыпается и отзывается тихой короткой мелодией; вспышка оповещения – ослепительно белая, яркая – вдруг прорезает вязкий мрак спальни, привлекая внимание, но желаемого не добивается: Лис не реагирует ни на звук, ни на свет. Она реагирует исключительно на двадцать второго, на его действия, движения, слова и взгляды, вдохи и выдохи. Каждый раз как первый.

Прикрыв глаза, обрамленные длинными черными ресницами, она горячо выдыхает куда-то в мускулистую шею и касается носом сонной артерии, поросшей многодневной щетиной. Руки крепче прижимаются к сильным плечам, мягкие ладони полюбовно гладят растрепанные волосы, длинные пальцы иступленно путаются в иссиня-черных прядях.

Ей просто нравится быть с ним, и неважно, в какой позиции.

Сейчас, конкретно в данный момент, страстью здесь и не пахнет. Нет животной похоти, нет развратного секса, который снится теми нередкими ночами, которые Раф проводит вне родного дома – на треклятых выездных матчах. Здесь и сейчас, в этой уютной спальне, по окнам которой бьет холодный промозглый дождь, царит какое-то неповторимое умиротворение. Двадцать второй никуда не торопится, он лежит и наслаждается близостью маленькой глупой девчонки, что свалилась на неподготовленные плечи почти полгода назад. Он с готовностью подставляет колючие, но довольные щеки под ласковые поцелуи, с наслаждением щурит глаза, словно сытый кот, и едва не урчит от удовольствия. Лис отвечает ему нежной взаимностью, блаженствуя ничуть не меньше, возможно, даже больше.

У него сильное тело, которое снова и снова сводит с ума. Лис, наверное, никогда не перестанет залипать на эти руки, на торс и на шею. И дело вовсе не в постоянных тренировках: у Шреддер давно сложилось мнение, что будь Раф толстяком под сто пятьдесят килограммов, она все равно бы залипала на него. Это не внешнее, это внутреннее. То, что снаружи – всего лишь оболочка, блестящий фантик, который рано или поздно выбросится в ближайшее мусорное ведро за ненужностью. С внешностью точно так же: она уходит. Ее забирает безжалостное время, сушит и старит, покрывает гадкой морщинистой коркой. Лис искренне жаль тех людей, которые ведутся исключительно на наружность: со временем от нее ничего не остается.

Наверное, ей просто повезло, ведь Раф не только красивый, но еще и добрый, щедрый и умный. По крайней мере, по отношению к Лис. 

Вобрав больше холодного вечернего воздуха в легкие, Лис медленно отстраняется. Вытянутые руки упираются в постель по обе стороны от встрепанной головы Рафа, когда Лис останавливается. Замирает. Между их лицами не больше сантиметра, и Шреддер, закусив нижнюю губу, кокетливо заглядывает в приоткрытые глаза. Такие красивые, безумно блестящие в приглушенном свете спальни. Перехватив взгляд, она улыбается, потом тихо смеется и с ненавязчивой игривостью трется носом о нос.

Любое состояние рано или поздно приедается и надоедает, хочется перемен. Это может быть небольшая смена имиджа, например, новая прическа, а может быть масштабный переезд из одного конца света в другой. Лис вот нестерпимо хочется  сменить безмятежность на страсть, а заодно и позицию. Просторная двуместная кровать – это хорошо, но есть много других мест в доме, которые еще не осквернены. Необходимо это срочно исправить! Раф предложение поддерживает и, наградив Лис глубоким поцелуем, упирается грубыми сухими ладонями в девичьи плечи и давит, заставляя отстраниться. Лис послушно, словно тряпичная кукла, подчиняется воле, желаниям и действиям двадцать второго. Она покорно отдаляется, не сводя с испанца взгляда, подается назад, а потом и вовсе оказывается на полу. То, что хочет от нее Раф, Лис смекает мгновенно, поэтому уже через несколько секунд ложится грудью на кровать, выгибается в спине и легко взмахивает бедрами в пригласительном жесте. Двадцать второй ждать себя не заставляет и подается вперед, ближе, теснее, и оглаживает ладонями обнаженную спину. Лис машинально выгибается под каждым прикосновением. Ее тело сейчас существует отдельно от сознания, оно не подчиняется разуму, но подчиняется Рафу.

По обнаженным плечам рассыпаются густые каштановые волосы, которые Раф смахивает на спину. В ответ лопатки покрываются искренними мурашками.

Вдоволь налюбовавшись, насладившись, Раф наконец подается ближе и с резкого толчка входит. Лис срывается на громкий стон и выгибается в пояснице сильнее. Подстраиваясь под его движения, она прижимается щекой к кровати, к одеялу, и грудью тоже. Обнаженный живот елозит по белоснежным простыням, сминая их. За окном усиливается дождь, срывая тощие от зимнего голодания ветви, раскидывая по земле черную листву и наигрывая на электрических проводах заунывную песню. Как будто погода делает все, чтобы создать контраст между тем, что происходит на улице и тем, что творится в спальне.

Но и этого мало: немного погодя Раф впивается пальцами в бедра и тянет на себя, заставляя встать. Лис подчиняется и через несколько мгновений обнаруживает себя у приоткрытого окна. Промозглый сквозняк ныряет в волосы, колет плечи и неприятно лобзает руки, вздымая волосы на них; Лис ежится не только от холода, но и от контраста горячих тел.

— Как раз собирался его закрыть, — усмехаясь, поясняет двадцать второй. Лис затыкает его немедленным поцелуем и за ним не замечает, как разгоряченная сексом спина соприкасается с холодным, почти ледяным, стеклом. Сквозь поцелуй Лис едва заметно взвизгивает и машинально прижимается к двадцать второму сильнее, крепче и теснее. Он теплее. Горячее.

— Это было нечестно, — тихо шепчет она, впрочем, обиды в голосе не звучит. Лис улыбается в любимые губы и заводит ногу за спину, позволяя войти. С первым толчком с губ срывается вульгарно громкий стон; Лис бессознательно закидывает голову, подставляя шею поцелуям, и прикрывает глаза. Грудь вздымается часто, ладони крепче сжимаются на плечах, пальцы впиваются в кожу, когда долгожданный оргазм накрывает с головой. Это происходит быстро, потому что близость Рафа доставляет в первую очередь оргазм духовный, а за телесным дело не встает.

Оставлять двадцать второго без заслуженного оргазма Лис не собирается, а так как дети им сейчас не нужны (упасибоже), то Лис приходится отстраниться, опуститься на колени и, заглянув в глаза, многозначительно облизнуться. Шреддер берет возбужденный член в рот, чувствуя на губах свой вкус, облизывает его и обсасывает, проводит по всей длине языком, а потом вбирает в себя целиком и полностью. Только приступ кашля заставляет ее отстраниться. Лис усердно работает ладонями и языком до тех пор, пока Раф не кончает. Проглотив все до последней капли, Лис неловко поднимается на ноги и крепко-крепко обнимает двадцать второго за шею, прижимаясь грудью к груди.

— И чем мы будем заниматься остаток вечера? — ласково мурлыкает Лис, не собираясь отдаляться. Ее ладони полюбовно поглаживают его предплечья и плечи, а губы ненавязчиво, почти незаметно прижимаются к ключицам, к кадыку и к сонной артерии.

Отредактировано Lis Shredder (2019-07-07 13:43:46)

+1

17

Думать о том, что податливое девичье тело всецело принадлежит исключительно ему одному - как приятное дополнение к безумному калейдоскопу множества других эмоций, заволакивающих сознание в безжалостном вихре, быстро сменяющих друг друга, но оставляющих единственную верную константу: с Лис ему неимоверно повезло.

Суарес никогда не стремился отыскать ту идеальную девушку, о которой пишут песни, сочиняют романы и безапелляционно причисляют к рангу единственной и неповторимой. Суарес никогда не воспринимал короткие интрижки как нечто, способное впоследствии перерасти во что-то более серьезное и долгое, крепкое и совершенно точно неизменное. Для Суареса никогда не было той единственной и неповторимой, потому что любая девушка для Суареса всегда была взаимозаменяема, а эмоции, сопровождавшие любые из отношений, даже если длились те от силы пару дней, казались одинаковыми и в некотором роде привычными.

А потом появилась Лис, и понятия о привычном заметно размылись, стерлись из памяти так же легко и непринужденно, как под шумными волнами с золотистого песчаного пляжа стираются кривые детские рисунки, старательно выводимые неумелыми пальцами. Суарес не стал бы отрицать, попроси его Лисса об откровении, что первое время все шло по изученному и известному давно сценарию, где в доме появляется очередная девчонка, заменить которую может любая другая, а прописные истинны так и остаются нетронутыми. И они наверняка остались бы нетронутыми, если бы испанец по собственной неосторожности не поддался чересчур притягательному искушению. Не соблазнительному телу, не привлекательным взглядам или мягким прикосновениям, а вкусному утреннему кофе, спокойным вечерам за просмотром различных фильмов и сериалов, о которых он совершенно точно слышал, но времени, чтобы посмотреть, никак не мог отыскать, и банальной заботе, когда необходимые таблетки стали систематически появляться на столе рядом с продолговатым стаканом воды. Тогда границы стали еще более размытыми и нечеткими, в отличии от тех чувств, которые хавбек испытывал к Лиссе.

Она стала неотъемлемой частью жизни футболиста, стала, вопреки всему, той единственной девушкой, с которой Суарес хотел бы прожить остаток своей жизни, которую хотел бы брать на выездные матчи и в мимолетном перерыве между свистком арбитра, зафиксировавшего офсайд, и жестом к продолжению игры, почти подходящей к концу, уводить взгляд в сторону трибун и видеть не только ее лицо, но и ее поддержку. Это все еще немного непривычно, но чертовски нужно.

Его комфорт - быть рядом с неуклюжей девчонкой и успевать подхватить ее, запутавшуюся в собственных ногах на ровном месте; его уют - чувствовать ее теплое дыхание куда-то в шею, когда до конца фильма еще порядка получаса, а она уже мирно спит; его спокойствие - знать, что после очередного похода в гараж не придется в срочном порядке доставать аптечку или наспех заматывать ногу первой попавшейся под руку тряпкой и везти постанывающую от боли девчонку в больницу.

Прохлада от недавнего сквозняка быстро исчезает, а движения становятся резче и глубже, когда ладони, от случая к случаю скользящие по разгоряченной коже, ощущают мелкую дрожь. Раф не знает, чем именно она вызвана - соприкосновением с холодным стеклом или оргазмом - но не останавливается до тех пор, пока Лис на протяжном выдохе не прижимается плотнее, приглушив рвущийся наружу стон его шеей. Он замирает и несколько следующих секунд не делает ровным счетом ничего; просто стоит, путаясь носом в мягких волосах, выдыхая куда-то в висок и реже - оставляя там же короткие поцелуи.

Потом девчонка перехватывает инициативу, сопротивляться которой испанец не хочет, не может и не видит совсем никакого смысла. Теплые губы и влажный язык, попеременно скользящие по члену, позволяют кончить быстрее, чем Суарес успевает подумать о желании чувствовать все то же самое дольше отведенного времени. К его же сожалению, сдерживать оргазм оказалось задачей невыполнимой по ряду вполне честных причин.

- И чем мы будем заниматься остаток вечера?

Он и не думал об этом, честно говоря, поэтому некоторое время молчит, наслаждаясь ласковыми поцелуями и прикосновениями, отвечая на них взаимностью и медленно поглаживая большими пальцами поясницу.

Погода за окном, оставляющая желать лучшего, навевает на справедливое желание оказаться на каком-нибудь острове, где намного теплее, чем в промозглой зимней Испании. Раф всерьез задумывается о том, чтобы в ближайшие выходные наведаться вместе с девчонкой куда-нибудь подальше от дома, но уже через секунду вспоминает о нагрянувших гостях, которые вряд ли обрадуются, если испанец решит ненадолго их оставить. Да и сам он, честно признаться, идти на такие подвиги, оставляя дом малознакомым людям, не готов.

- Я все еще не погулял с собаками, - отвечает монотонно и будто бы отстранено, находя вдруг в глубине собственного сознания мысли, о которых задумываться доводилось лишь единожды и вскользь. Они тогда находились на новогодних праздниках, и праздники эти, признаться честно, превзошли все его ожидания. Лис показала ему иную сторону, о которой раньше думать не приходилось, ведь любые праздники испанец проводил в кругу семьи, где из года в год не происходило ничего особенного. Все тот же ворчливый отец, в перерывах между подготовкой к тому или иному торжеству стремящийся выведать у сына последние футбольные новости, все та же добродушная мать, укоризненно просящая супруга отстать от Рафа со своими расспросами и готовящая неимоверно вкусные блюда; все та же сестра, периодически дурашливо отстегивающая хавбеку подзатыльники, и все тот же племянник, под звонкий смех любящий забираться дядьке на шею. С семьей хорошо и уютно, но с Лиссой - не так. С ней приятнее и спокойнее. С ней лучше.

А тем временем желания гулять с собаками не появилось.

Испанец окольцовывает девичью талию и поднимает, а потом уходит в сторону кровати, на которую тут же валится, позволяя Лиссе удобно устроиться рядом. Они никуда ведь не торопятся. Они могут провести в постели оставшийся вечер, а завтрашний день - вместе, потому что никакой тренировки не будет. Раньше этот факт заметно раздосадовал бы футболиста, привыкшего к интенсивной работе даже вне расписания, но сейчас он чертовски рад выпавшему выходному, который собирается целиком и полностью посвятить девчонке.

В тишине, разбавляемой спокойным дыханием, Суарес прижимает к себе Лиссу, по хозяйски обняв за шею, и вдруг вспоминает негромкие слова, сказанные ею вслух впервые. Он слышал эту фразу множество раз: от поклонниц, стремящихся привлечь к себе внимание футболиста, от девушек, которые периодически появлялись в его жизни, наивно рассчитывая задержаться там надолго и стать той единственной, от подруг, с которыми не спал, но общался, а иногда, когда проходили какие-либо вечеринки в кругу товарищей по команде и их девушек/жен - в шутливой и несерьезной форме и от них тоже. Он слышал эту фразу множество раз, но внутри что-то дрогнуло, когда тихие слова сорвались с губ Лиссы.

Они вместе не так давно, но этого оказалось достаточно для того, чтобы Суарес убедился в девичьей искренности. Она не преследовала какие бы то ни было корыстные цели, не стремилась показать всем, что заполучила богатого футболиста и не пыталась навязываться. Она изо дня в день тихо и мирно давала хавбеку то, что он хотел, а взамен не требовала ровным счетом ничего сверхъестественного. Она просто была рядом тогда, когда Суаресу это было больше всего нужно, вместе с тем силясь убежать от собственных демонов, коих оказалось немало.

И она до сих пор рядом. Разве можно сомневаться в чем бы то ни было еще?

- Лис, - тихо зовет, повернув голову и мазнув носом по волосам. - что бы ты ответила, если бы я предложил тебе выйти за меня замуж?

+1

18

Идти куда-то, даже если это просто прогулка с питомцами, совсем не хочется: дождь угрожающе бьет по окнам, ветер враждебно шипит, рваная листва кружится в водовороте холодных потоков воздуха; Лис, когда слышит замогильное завывание ветра, непроизвольно ежится и сильнее прижимается к мужчине обнаженным телом. Она заводит руки ему за шею, мягко поглаживает пальцами лопатки и аккуратно, словно невзначай, трется щекой о плечо. Мой, весь мой, целиком и полностью мой, с тараканами и без них.

— Я все еще не погулял с собаками, — как бы между делом напоминает Раф и в ответ получает неохотное стенание. Лис вжимается холодным носом в сильную мужскую шею, всем своим видом демонстрируя, что выходить за пределы спальни не собирается, ведь на улице сыро, холодно и недружелюбно, а в комнате тепло, уютно и Раф под боком. К тому же мысль, что после прогулки, пусть даже самой короткой, собак придется отмывать с полчаса, а то и больше, не внушает радости. Даже Месси, эта величественная барышня, не упустит возможности изваляться в грязи, как довольный жизнью хряк.

— Не, — важно выносит вердикт Лис прежде, чем оказаться в постели, — не пойдем.

Она опускается на лопатки первой и сразу, как маленький ребенок, вытягивает перед собой руки, безмолвно прося двадцать второго незамедлительно опуститься рядом. Испанец понимает ее просьбу и грузно валится на кровать, за что мгновенно получает поощрение в виде мягких губ, прижавшихся к колючей щеке. Лис уютно мостится рядом, еще ближе и теснее, упершись кулаком в собственную щеку. Она возвышается над двадцать вторым, бесстыдно любуется и время от времени не выдерживает: подается вниз и осыпает ласковыми, почти родственными, поцелуями лицо.

Когда Раф отвечает взаимностью и тянется вверх, прося поцелуй, Лис беззлобно усмехается и медленно отстраняется. Дразнится. Когда Раф хмурится и губы обиженно поджимает, она тихо смеется и подается вниз сама, целует нос, щеки, веки и шею. Она могла бы дразнить его целую вечность: ведь это так забавно, наблюдать за человеком, который может заполучить любую, но не может добиться той единственной, которую действительно хочет и, если верить словам, любит. И все же Лис не в состоянии издеваться над испанцем долго. Не хочет, но что важнее – не может. Двадцать второй слишком хорош, чтобы держаться на расстоянии, чтобы смотреть, но не касаться. В конце концов, они в спальне, а не в музее. Прижавшись носом к небритой щеке, она ласково мурлычет и неохотно отстраняется, валится на лопатки и прикрывает глаза. Идеально. Это именно то, чем хочется заниматься холодными зимними вечерами.

— Лис, — тихо зовет двадцать второй, и Шреддер, приоткрыв один глаз, лениво поворачивается на бок. Она опоясывает руками его торс и обнимает, прижимается крепче. — Что бы ты ответила, если бы я предложил тебе выйти за меня замуж?

Она замирает, потому что все в ней замирает: мозг отключается, легкие и сердце тоже. Сейчас она чувствует себя кожаным мешком, опустошенным изнутри; словно чья-то невидимая рука проникла под кожу и выскребла все органы, начиная мозгом и заканчивая нервными окончаниями на пальцах ног. Вздохнуть не получается, выдохнуть тоже; изнутри исходит неприятный холод. Пальцы колет, голова ватная, ноги тоже. Лис бестолково лежит на кровати, словно тряпичная кукла, и не может пошевелиться. Сказать что-либо в ответ она не может тоже. Хочется взбодриться, вылить на голову ведро ледяной воды или воспользоваться дефибриллятором; хочется, наконец, прийти в себя и сказать что-то членораздельное, но она даже бессвязно мычать не в состоянии. Все чувства, все эмоции, все аргументы и доводы исчезают, остается одно сплошное черное пятно перед глазами и в голове. Лис не может объяснить его природу, она вообще ничего объяснить сейчас не может.

На периферии сознания Лис понимает, что молчание обижает двадцать второго, но заговорить она не в состоянии, ведь язык предательски прилип к глотке. Шреддер не была готова к таким словам; минуту назад Раф перевернул ее жизнь, которая только что устоялась, с ног на голову. Эта встряска обескуражила, обесточила; Лис чувствует себя стареньким потрепанным компьютером, которого лишили электропитания. Кроме этого она не чувствует ничего: ни страха, ни радости, ни грусти, ни восторга. Только какой-то тяжелый ком гнездится в самом низу живота.

Молчание тяжелой гильотиной висит над головами двух подсудимых, еще немного, и рванет вниз, безжалостным острием проедется по шеям; Лис напряжена, как пружина, и поэтому без труда ощущает напряжение, воцарившееся в спальне, кожей.

И вдруг она понимает, чем вызвана такая реакция, и все встает на свои места. Она с облегчением выдыхает, и голова ее падает на крепкую мужскую грудь. Спустя несколько секунд, к полнейшему недоумению Рафа, она начинает тихо, немного нервно, смеяться; обнаженные плечи едва заметно подрагивают в приятном полумраке спальни.

— Я нормальная, все нормально, — оправдывается она, но через несколько мгновений смех сменяется слезами. Лис садится на кровати напротив двадцать второго, прикрывает обнаженное тело одеялом и теперь рыдает едва ли не взахлеб. Пальцы бестолково сминают пододеяльник, а слезы его увлажняют, как дождь сухую землю. — Щас я объясню, — шмыгает носом и делает глубокий вдох, пытаясь успокоиться. — Я не знаю, как объяснить, — навзрыд тянет она и зарывается в одеяло с головой. Да уж, не так она себе это представляла. И совсем не так представлял себе это Раф. — Тьяго тоже делал мне предложение, — совсем некстати вспоминать своего бывшего в такой важный момент, подумаете вы, но Лис не может смолчать. Только так она объяснит свое поведение и оправдается перед человеком, который действительно важен и нужен. — А через четыре дня разбился. И теперь мне кажется, что я неизбежно приношу людям одни проблемы. Ладно бы проблемы, их можно решить, а попробуй решить смерть, — сейчас она думает не только о Тьяго, но и об отце, который тоже любил Лис. Любил и умер.

Все, кто ее любят, кого она любит, умирают; когда Раф сделал ей предложение, между строк признавшись в любви еще раз, она представила его смерть и просто отключилась. Отключилась, как коматозник от аппарата жизнедеятельности.

Она не стягивает одеяло, все еще прячется под ним не только от Рафа, но и от окружающего мира, который обязательно осудит. Чуть погодя, она стягивает с головы одеяло, взлохмачивая густые каштановые волосы, и смотрит на испанца зареванными глазами, на щеках все еще блестят влажные дорожки слез. Сама обиженная, встрепанная и ершистая, словно индюшка, которой только что досталось от индюка.

— Если бы ты мне предложил мне выйти замуж, я бы согласилась, потому что люблю тебя так сильно, что словами не описать, — шепчет Лис, нерешительно вглядываясь в лицо напротив.

Отредактировано Lis Shredder (2019-07-10 16:24:46)

+1

19

Он задает этот вопрос отнюдь не из праздного интереса. Более того, он, к своему же собственному удивлению, задает его целенаправленно и серьезно, так, словно от ответа девчонки зависит по меньшей мере чья-то жизнь. Впрочем, именно так все на самом деле и есть: от короткого, или не очень, ответа Лиссы зависит жизнь как минимум его самого.

Это удивительно. Это поразительно и в то же время неожиданно. Испанец, до этого никогда о полноценной семье не задумывавшийся, но вполне допускающий такое развитие событий в будущем, вдруг так остро и ощутимо почувствовал необходимость в лежащей рядом девчонке, что заданный вопрос самовольно сорвался с губ, перекричав, кажется, даже барабанящий за окнами дождь и завывающий с угрожающим свистом ветер.

А ведь еще несколько месяцев назад Суарес не допускал даже самой короткой мысли о женитьбе.

Товарищи по команде, многие из которых уже достаточно давно связали себя узами счастливого и благополучного брака, а некоторые вот-вот собираются отправиться к алтарю, нередко упрекали хавбека в отсутствии постоянной девушки, в нежелании обзаводиться крепкими отношениями и создавать в скором времени новую ячейку общества. Порой испанцу казалось, что некоторые из друзей слишком консервативно смотрят на те или иные вещи в целом, и на брак - в частности, лелея беспочвенные иллюзии о том, что брак - неотъемлемая и главная составляющая любой человеческой жизни, сулящая лишь счастье и, совершенно точно, бесконечную радость. Суарес данного мнения не разделял. Для Суареса счастье никогда не исчислялось в опоясывающем палец кольце, в просторном доме, наполненном звонким детским смехом, в чрезмерно зеленой лужайке, которая обязательно должна быть на несколько тонов зеленее соседской, и в больших лохматых собаках, беззаботно вертящихся под ногами и сметающих все на своем пути. Подобные разговоры в раздевалке - отнюдь не редкость, но испанец периодически позволял себе возражать, приводил, как ему казалось, достаточно убедительные доводы в пользу холостяцкой жизни, а потом отмахивался, не находя среди друзей и толики согласия с чужим мнением.

Его аргументы никогда не воспринимались серьезно.
Его аргументы вдруг потеряли свою значимость, потому что в жизни появилась маленькая глупая девчонка.

Рафаэль задает вопрос, но к Лиссе не поворачивается. Он продолжает смотреть прямо перед собой, словно белоснежное покрывало потолка в данный момент является наиболее привлекательным, чем томительное (или утомительное?) ожидание ответа. Испанец чувствует, как она замирает, как перестает выводить пальцами хаотичные узоры на его груди, а затем чуть отдаляется и - он замечает краем глаза - смотрит так, словно увидела приведение. Наверное, это честная реакция на столь неожиданный вопрос. Раф не знает, потому как никогда с подобным не сталкивался, оттого и не пытается привести девчонку в чувство.

А, быть может, следовало бы.

Лис вдруг вздыхает так громко, оглушительно громко, что создается впечатление, будто вздох этот заглушает барабанную дробь незатихающего за окном дождя. Следом ее голова опускается на размеренно вздымающуюся мужскую грудь, но ответа Суарес так и не получает. Вместо этого он получает непонятно чем вызванный смех, который уже через пару минут, когда Лисса отдаляется и садится, превращается в беспрепятственно скатывающиеся по щекам слезы.

Хавбек удивляется. Удивляется настолько, что брови вскидывает и выражения собственного лица, говорящего красноречивее всяких слов, ничуть не стесняется.

- Я не знаю, как объяснить, - он поджимает губы. - Тьяго тоже делал мне предложение, - звучит, словно гром среди ясного неба. Суарес не понимает, если честно, одного: это в его голове слова прозвучали оглушительно громко, отдавшись дробящим пульсом куда-то в висок, или это за окном раздался раскат грома, наверняка напугавший птиц, спрятавшихся от дождя под раскидистыми ветвями деревьев? Впрочем, не так уж и важно. Он никогда не был знаком с этим Тьяго, но иногда складывается такое впечатление, будто является он чем-то неотъемлемым в их с Лиссой жизни, настолько часто он фигурирует в важных разговорах.

Раф поджимает губы и хмурит брови, чувствуя неприятное ощущение, царапающееся где-то под кожей. На мгновение закрадывается мысль о том, что вопрос он задал зря, что не следовало так торопить события, ведь девчонка до сих пор помнит о человеке, которого давно нет. Она будто бы цепляется за прошлое, старается переплести его с настоящим, потому что отпустить никак не может, и в этом переплетении сравнивает действия Рафа с действиями Тьяго. Она будто бы пытается сравнить их двоих и совсем не пытается понять, что Раф - это Раф, а Тьяго - это Тьяго. Быть может, в действиях испанца она пытается отыскать проблески былых отношений, пытается заменить или вытеснить, но каждый раз натыкается на препятствие и начинает сомневаться в себе.

Это обижает и расстраивает, потому вполне справедливым кажется то ощущение, что стаей голодных кошек скребет где-то в области груди.

- А через четыре дня разбился. И теперь мне кажется, что я неизбежно приношу людям одни проблемы. Ладно бы проблемы, их можно решить, а попробуй решить смерть, - продолжает объяснять Лис, но Суарес ее не слушает, целиком и полностью сконцентрировавшись на собственных чувствах. Вдруг очень хочется встать, оставить ее все с теми же демонами, от которых девчонка так отчаянно пытается сбежать, но двери которым из раза в раз собственноручно открывает, а потом сделать вид, будто ничего из произошедшего пятью минутами ранее не было вовсе. Но Суарес продолжает неподвижно лежать, бездумно глядя в потолок и изредка прислушиваясь к доносящимся рядом всхлипам. Он хотел бы встать и уйти, но по каким-то причинам не может, и это выбивает из колеи окончательно.

- Если бы ты предложил мне выйти замуж, я бы согласилась, потому что люблю тебя так сильно, что словами не описать.

Удивительно, насколько сильными и действенными могут быть слова, подкрепленные одним лишь знакомым взглядом. Секундой ранее Суарес готов был отказаться от собственной фразы, любыми способами перевести все в шутку и никогда больше к этой теме не возвращаться, а сейчас, глядя на растрепанную и такую забавную в своей беспомощности девчонку, он вдруг растягивает губы в спокойной улыбке и безапелляционно притягивает Лиссу к себе.

- Можешь попробовать описать жестами, - негромко смеется, медленно поерзав колючим подбородком по девичьему виску. Испанец смеется еще несколько секунд, а потом вдруг стихает и, сделав глубокий вдох, на выдохе добавляет:
- Тогда избавимся от ненужного "если", - его голос приглушается, потому что губы прижимаются к волосам. - ты выйдешь за меня?

+1

20

Прекрасно понимая, осознавая, что творит, она продолжает творить ужасные вещи: говорить про Тьяго. Она вспоминает о страшном прошлом, находясь в светлом настоящем с человеком, который обещает не менее светлое будущее. Но Лис, когда разглагольствует о Тьяго, не несет желания досадить мужчине, расстроить его или разозлить; она хочет его предупредить. Глупо, наверное, но Лис действительно верит в то, что приносит близким людям одни проблемы, а то и смерть. И она хочет, чтобы Раф не только понял, но и принял: он связывается с человеком настолько невезучим, что одно только нахождение рядом приравнивается к хождению по минному полю. И она боится, чертовски боится повторения прошлого. А вдруг через несколько дней и Раф погибнет? Он – футболист, а футбол весьма травмоопасный вид спорта. Она, конечно, не так хорошо разбирается в футболе: в детстве и вовсе не интересовалась данным видом спорта, ведь перекатывание мяча по полю казалось скучным и унылым, а в юности, когда футбол вдруг обрел смысл, не было возможности. Когда мотаешься по стране в старом потрепанном фургоне, редко предоставляется случай понаблюдать за матчем любимой команды, потому и команды любимой не было. Когда она остепенилась, осела в Барселоне, то с головой ушла в стритрейсинг. Она тогда была с Тьяго, а он в гонках варился с малых лет. С кем поведешься – от того и наберешься; Лис тоже увлеклась стритрейсингом и о футболе думала примерно столько же, сколько о новой норковой шубке в плюс тридцать пять. Лишь изредка, когда вся Испания визжала об очередном масштабном матче, как правило, об Эль-Классико, Лис устраивалась напротив большой настенной плазмы в компании с друзьями, и смотрела матч. Она еще тогда, два года назад, увидела Рафа на экране, но не придала значения. Кто же знал, что через полтора года, через каких-то двадцать месяцев, она будет сидеть напротив него, обнаженная и по-домашнему уютная, растрепанная и откровенная, честная, и делиться воспоминаниями. И кто мог подумать, что он, великий и ужасный Суарес, легендарный настолько же, насколько избалованный, сделает ей предложение после нескольких месяцев совместной жизни.

Футбол для нее стал чем-то важным и значимым только после личного знакомства с Рафом. Она знала, кто он такой, но больше ничего не знала: на какой позиции играет, какой номер с гордостью носит на спине и какое положение занимает в команде. Но для Рафа футбол всегда был чем-то большим, нежели просто профессией, и Лис втянулась тоже. Она стала смотреть матчи – и не только Реал Мадрида – но и многих других команд. И ни разу (до сегодняшнего дня) она не пропускала матчей с участием излюбленного двадцать второго номера.

В футболе она стала разбираться намного лучше и со временем поняла: это очень опасная игра. На ее глазах ломали футболистов, и каждый раз, когда это происходило, она представляла Рафа. Лис видела его окровавленное лицо, переломанные руки и ноги, и сердце падало в пятки. Иногда она не могла сдержать слез, чем искренне удивляла рядом сидящего испанца. Казалось, все так спокойно, мирно, и вдруг его девушка взрывалась горючими слезами.

Если честно, в предупреждении, что сорвалось с губ несколько минут назад, есть здравая доля эгоизма: Лис думает не только о Рафе, с которым может что-то случиться, но и о себе. Еще одной потери она просто не вынесет, не переживет. Залезет в петлю, так и знайте.

— Не сердись, — утешает она его. Голос тихий, мягкий, слегка хрипловатый от недавних слез. Она аккуратно подается к нему ближе, продолжая кутаться в одеяло, и нависает, касается губами лба, потом волос. — Тьяго остался для меня в прошлом, честное слово. Просто именно он описывает все то, чего я так боюсь. Я боюсь повторения; боюсь, что все хорошее обязательно станет плохим. И понимаю, что бояться – ужасно глупо, поэтому чувствую себя беспросветной дурой. А еще эта дикая радость от того, что ты сделал мне предложение, что несколькими словами разрушил все мои предубеждения о том, что позволяешь топтаться рядом исключительно по приколу. Представляешь, сколько всего я сейчас чувствую? Поэтому веду себя как сумасшедшая, — терпеливо поясняет Лис. Она ведет себя спокойно и мудро, как мать, поучающая любимое чадо. — Я очень сильно тебя люблю. И замуж выйду. Если ты, конечно, платишь, — последние слова смеются куда-то в мужское ухо. Лис улыбается и ложится рядом, мостит голову на грудь, трется и ластится, а пальцами вырисовывает незамысловатые узоры на животе.

— Тогда избавимся от ненужного "если". Ты выйдешь за меня?

Дыхание перехватывает, живот сворачивается в тугой тяжелый узел, сердце падает в пятки, тело немеет; Лис медленно прикрывает глаза, обрамленные длинными черными ресницами, и понимает, что это банальное волнение. Сильное волнение. Интересно, Раф сейчас чувствует то же самое? Он делает большой шаг, ответственный, и должен это понимать. Лис нерешительно поднимает голову, смотрит на испанца с уровня его груди, и ей кажется, что Раф невозмутим и спокоен, как удав, только что заглотивший большого жирного кролика. Или он мастерски изображает безмятежность?

— Да, — тихо отвечает она. — Как вообще можно было сомневаться в моем ответе, — намного громче говорит Лис, разряжая повисшую в воздухе серьезность. Она улыбается и подается вверх, прижимается мягкими губами к колючей шее, слегка задевая коленом член. Совершив несколько неловких телодвижений, Лис неуклюже ложится на испанца, а потом приподнимается на вытянутых руках, что упираются в кровать по обе стороны от его головы; смотрит в глаза, кусая собственные губы, и о чем-то размышляет. — То есть у нас будет свадьба? И как скоро? И платье будет? И ты в костюме? А торт большой, трехэтажный? И гостей много? А давай выучим Рона, и он принесет нам кольца к алтарю, а? А кольца? — Лис, когда волнуется, всегда много говорит. Впрочем, когда не волнуется, тоже.

Еще сотня безобидных, но, по мнению Лис, очень серьезных вопросов срываются с приоткрытых губ. Лис спрашивает обо всем и ни о чем одновременно; возбужденная, взбудораженная, Шреддер перекатывается на место рядом и, глядя в потолок, принимается строить планы по приготовлению свадьбы. Вдруг Лис понимает, что она в этом деле профан, что ничего не знает ни о свадьбах, ни о невестах, ни о женихах; она обиженно переворачивается на живот, прячет голову под подушку и несколько следующих минут решительно игнорирует Рафа, а вместе с ним и весь остальной мир.

— Я даже свой день рождения не отмечаю, потому что не умею праздники организовывать, а тут целая свадьба, еще и пышная, наверное. Я не справлюсь ведь, — она хитрой украдкой выглядывает из-под подушки и смотрит на Рафа в ожидании утешения. Ей вообще нравится, когда он возится с ней, как с маленьким ребенком, когда утешает и успокаивает. Это приятно. — А можно торт без безе? Ненавижу безе, — ее мысли прыгают, как пасхальные кролики в апреле. — А это нормально, что ты за все платить будешь? У меня ведь денег нет, ты знаешь, — долгая пауза, — ты точно не пожалеешь? Проблем от меня больше, чем пользы.

Отредактировано Lis Shredder (2019-07-15 16:33:17)

+1


Вы здесь » SACRAMENTO » Доигранные эпизоды » fire meet gasoline