"Тихие шаги по лестнице, едва слышный скрип петель на двери, щелчок замка и лёгкий шорох проминающейся от тяжести тела кровати – с каждым из этих звуков дыхание ..." читать дальше
внешностивакансиихочу к вамfaqправилакого спросить?вктелеграмбаннеры
RPG TOP
СЕГОДНЯ В САКРАМЕНТО 25°C
Jack /

[telegram: cavalcanti_sun]
Jere /

[icq: 399-264-515]
Mary /

[лс]
Kenny /

[icq: 576-020-471]
Kai /

[telegram: silt_strider]
Francine /

[telegram: ms_frannie]
Una /

[telegram: dashuuna]
Amelia /

[telegram: potos_flavus]
Anton /

[telegram: razumovsky_blya]
Darcy

[telegram: semilunaris]
Вверх

SACRAMENTO

Информация о пользователе

Привет, Гость! Войдите или зарегистрируйтесь.


Вы здесь » SACRAMENTO » Заброшенные эпизоды » горечь невезения


горечь невезения

Сообщений 1 страница 3 из 3

1

https://i.imgur.com/L3rqp0m.jpg
Amelia & Nicholas
september 2019, SPD

[NIC]Nicholas Franklin[/NIC][AVA]https://i.imgur.com/3yZEuub.jpg[/AVA][LZ1]НИКОЛАС ФРАНКЛИН, 38 y.o.
profession: покойник
[/LZ1]

Отредактировано Shean Brennan (2019-05-22 11:31:45)

+2

2

Минуты ожидания лениво сменяли друг друга, вскоре растягиваясь в целые часы, каждый из которых едва ли сильно разнился с предыдущим. С течением времени не менялось ничего: со всех сторон всё также окружали серые безжизненные стены, над головой неизменно моргала лишённая плафона лампа, с регулярностью царящую тишину прерывали короткие приступы кашля, а со спины, из-за стекла, продолжали изредка доноситься приглушённые голоса, кои можно было бы и не заметить в общей шумихе работы убойного отдела полицейского департамента Сакраменто, но тот, видимо, как и весь город, был погружён в глубокую дремоту. Сменялось разве что положение стрелок на дешёвых настенных часах и уровень воды в стакане, что возник на столе аккурат когда те покорно отсчитывали последние минуты третьего часа ночи. Всё же остальное, включая позу и выражение лица скованного наручниками человека, продолжало быть неизменным вплоть до того момента, когда уединение оного вдруг оказалось нарушено.
Мужчина в первые секунды появления нового лица в помещении взгляда не поднимал, упираясь им в практически пустой стакан и отмечая про себя, что сейчас, пожалуй, часы принимались за активный отсчёт шестого часа. Впрочем, как таковое время уж давно потеряло для него всякий смысл. Как минимум потому, что уже некуда было торопиться, нестись сломя голову, спешить; не в чем было находить ни грамма важности, что заставила бы хоть на секунду конкретизировать направление движения и чуть-чуть ускорить шаг. Впереди не ждало ничего, кроме одного, единственно возможного итога. Того итога, к которому сидевший в допросной на протяжении вот уже трёх с половиной часов человек мог позволить себе стремиться лишь мыслями и душой, но отнюдь не телом, буквально изнывающим в нетерпении и молящим как можно скорее положить его страданиям конец.
Предстоял разговор, который, как предполагалось задержанному, должен был выдастся предельно кратким. По сути, не о чем было говорить - по снятым с камер наблюдения видеозаписям всё было предельно понятно; нечего было выжимать из обвиняемого - он был всецело готов признать вину и принять всю тяжесть ожидаемого его, вполне заслуженного наказания. Никаких адвокатов, сомнительных звонков и хитрых уловок. На сей раз всё будет предельно просто. По крайней мере, для него.
Возможно, та женщина и не смогла выстрелить в него, не нашла в себе сил, дабы сделать то, о чём он просил. Однако, несмотря на слабохарактерность, мягкотелость и медлительность, коими она чуть не подвела себя под гробовую доску, ей всё же удалось отблагодарить внезапно возникшего на её пути незнакомца прекрасной возможностью без лишних многолетних ожиданий и физических затрат достигнуть желаемого.
Возможно, по камерам наблюдения и было видно, как она в гордом одиночестве зашла в госпиталь, как достала из сумки пистолет и принялась практически без разбора палить по всякому, кто отличался наличием белого халата, предполагающего статус врача. Возможно, она целилась и в него, когда он вдруг оказался перед ней, преградив дорогу.
Возможно, но совершенно не точно - благодаря последующим действиям, происходящим на размытых кадрах видеозаписи, он мог легко и непринужденно добиться того, чтобы все обстоятельства сыграли ему на руку. Что, собственно, им было уже практически сделано - в тонкой папке с его делом, что легка на стол аккурат возле практически пустого стакана, находилось признание не в соучастии совершенного преступления, а в его полноценной организации и последующей реализации: шантажом вынудив бедную женщину на жалкое подобие террористического акта, он жестоко манипулировал ею - игрался, словно в последний раз проверяя пригодность к использованию поломанной игрушки. Перед тем, как выбросить в утиль. И убедившись в её абсолютной ничтожности, мужчина взял дело в свои руки, забрав пистолет, ранив нескольких охранников - специально не убив, - выведя из строя большинство камер наблюдения и покинув здание госпиталя вместе с главной жертвой, изначально считавшейся настоящей убийцей. Таковой правдой он был готов отстаивать своё мнение что перед жалкими ищейками, что перед судьёй, что перед самим собой.
Забывшись в очередном приступе кашля, Франклин почувствовал, что ещё чуть-чуть и вместе с чертовой мокротой благополучно выплюнет оба лёгких. Впрочем, он нисколько не жаловался на условия и не просил, а уж тем более не требовал оказания даже малейшей медицинской помощи. В допросной камере он ощущал себя значительно лучше, комфортнее и как будто по-домашнему, нежели в больничной палате, где в него без конца тыкали иглы одну за другой. Положив на стол правую руку, чтобы чуть освободить в движении левую, Николас взял ею стакан, наклонился и в один глоток допил его содержимое. После чего аккуратно, с какой-то необъяснимой осторожностью поставил тот обратно, и поднял наконец взгляд.
Бледное лицо нисколько не изменилось - на нём не дрогнуло ни единого мускула. В глазах продолжило читаться абсолютное безразличие к происходящему, а губы были всё также сжаты так, словно в принципе не ведали, что такое улыбка. Чуть собранные брови, располосовавшие лоб морщины, разводы болезненной синевы под нижними веками и сдержанная, но одновременно с тем ослабленная усталостью поза. Ни единого повода полагать, что...
Хотя, пожалуй, Ник бы соврал, сказав, что не испытал ни малейшего душевного отголоска при виде знакомого и как никогда чётко всплывающего в памяти годичной давности женского лица.
Значит, она - коп..? Это...интересно.
[NIC]Nicholas Franklin[/NIC][AVA]https://i.imgur.com/3yZEuub.jpg[/AVA][LZ1]НИКОЛАС ФРАНКЛИН, 38 y.o.
profession: покойник
[/LZ1]

Отредактировано Shean Brennan (2019-05-21 23:58:41)

+1

3

Почему-то именно в сентябре весь город плавно сходил с ума. Ещё не спадало летнее марево, а уже поднималась удушающая осенняя паника. Лёгкий ветерок гнал первую пожухлую листву по дорожкам вперемешку с листовками о пропавших, убитых и найденных покалеченными. По телевизору и радио передавали мрачные сводки, смакуя подробности о всплывших трупах и найденных на заброшенной стройке останках. В автобусах, трамваях и жёлтых такси с шашечками обсуждали бездействие полиции и несвоевременное реагирование властей на всё происходящее. И всё же город продолжал жить, дышать горячим воздухом, от которого жгло лёгкие, и ждать приближения тропических дождей, так характерных для осенней Калифорнии. И всё же, всё же, всё же.

Ртутный столбик термометра даже ночью едва ли опускался ниже семидесяти. С дежурными матами Амелия проезжалась по погоде, Сакраменто и Западному побережью в целом, искренне не понимая, почему до сих пор не переехала куда-то. В любую сторону. Её ничего не держало в городе. Да и раньше не особенно останавливали привязанности, установившиеся в равновесии хорошие отношения. Сакраменто ей даже не нравился. Маленький город, слишком радостно солнечный и, пожалуй, слишком жаркий. Бесконечное пекло, от которого невозможно ни спрятаться, ни скрыться. Каждый сентябрь с его ужасным климатом – мечтой всей приезжающих купаться – Амелия вспоминает мрачный, серый и дождливый родной Бостон, в котором уже сейчас люди начинают кутаться в дождевики и первые, ещё пока тонкие, куртки. Амелия скучает по Бостону и его запруженным машинами улицам, но не признается в этом. Как и не признается во многом в своей жизни, не складывающейся исключительно по вине неё самой.

Не к чему было особенно стремиться, не о чем было особенно сожалеть. Большинство друзей, знакомых давно умерли, сгнили в могилах до костей и перестали существовать даже в памяти. Только единицам повезло дотянуть до тридцати и после, стать взрослыми. Найти какой-то выход, научиться жить по каким-то неясным законам и правилам. Надеть на себя маску, в которую даже сами не верили, но продолжали носить, чтобы обманывать невнимательных окружающих. Жить одним днём, не оборачиваясь назад, не заглядывая в будущее. Жить, пока смерть не возьмет своё – но не всё ли равно, когда, если мир вокруг опасно кренится и продолжает выплевывать в лицо жару и какую-то невнятную чушь вроде массового расстрела в госпитале?

Участок жужжит тихо, словно ещё пока не растревоженный улей. Едва слышные переговоры, тихое журчание телевизора в общей комнате. Настроение мрачное, какое-то молчаливо-раздраженное. Жарко. Плотная ткань формы совсем не пропускает воздух, хочется скорее уйти домой и залезть под ледяной душ. Забыть о последних сутках. Они не были ни плохими, ни хорошими. Они были никаким. Ещё один день в копилку пустых и ровным счетом ничего не олицетворяющих. Но в допросной сидит работа, с которой нужно закончить до того, как потребуется отчет и хоть какое-то объяснение случившемуся сумасшествию. Нормальные люди не начинают стрелять в невинных из пистолета, попутно выводя из строя охрану и камеры видеонаблюдения. Нормальные люди выполняют свою работу, а потом идут домой, чтобы поесть и выспаться или побыть с близкими.

Нормальных людей Амелия уже давно не видела. По крайней мере, не видела в допросной. Да и бывала там в последнее время слишком редко, чтобы выстраивать какую-то статистику, которая даже ей самой не нужна, что уж говорит про кого-либо.

Но сейчас она встает из-за стола, поправляет воротничок рубашки, привычным и отработанным за годы работы в полиции движением подхватывает тонкую папку с делом и выходит из кабинета. Неясный стул каблуков и едва слышное дыхание. В коридоре более или менее прохладно, если бы можно было работать здесь, все бы уже давно высыпали из душных и чересчур пыльных кабинетов. Амелия заходит в маленькое серое помещение, где знает каждую трещинку на стенке и каждый выскакивающий из креплений шуруп. Ей нет никакого дела до того, кто сейчас сидит по другую сторону стола, ей всё равно на его мотивы и какие-то жалкие оправдания. Это не имеет ровным счетом никакого значения. Уже через пару часов она выйдет из полицейского департамента и пойдет по своим делам [которых у неё нет], а человек остается, навсегда растворяясь в системе и законах штата Калифорния.

Не обращая внимания на сидящего и отмечая про себя лишь его ужасный кашель, Амелия кладёт на стол папку и садится на холодный и неудобный стул, который почти сразу впивается куда-то в спину. Она поднимает глаза от пожелтевших бумаг – почему-то они всегда пожелтевшие, даже если совсем новые и ещё чистые – и узнает. Мгновенно. Ей не нужно разглядывать лицо в подробностях, менять ракурс или напрягаться. У неё хорошая память на лица. И на самые отвратные в жизни события. Снова осень, снова сентябрь. Только они больше не в Чикаго, только они больше не по одну воображаемую сторону.

Она помнит. Каждую секунду того проклятого вечера, хотя в конце едва на ногах стояла от количества выпитого. Помнит разговор в баре и свою чрезмерную болтливость – она не рассказала ему всё, некоторые тайны навсегда останутся тайнами, сколько бы в крови не было алкоголя или наркотиков – но наговорила достаточно. И сделала тогда тоже достаточно. Настолько достаточно, что единственное желание сейчас – встать и выйти. Уйти отсюда, как можно дальше, чтобы не встречаться больше взглядом с невольным свидетелем собственной то ли силы, то ли слабости. На языке вертятся сплошь маты, знанием которых может похвастаться далеко не каждый. Но вместо дежурных ругательств – на английском и ирландском вперемешку – Амелия здоровается. Ей не десять, чтобы сбегать. И она не чувствует себя достаточно виноватой, чтобы прятаться.

- Детектив О’Двайер, убойный отдел, - ничего, что свидетельствовало бы о том, что узнала и вспомнила. Он знает, что и узнала, и вспомнила. Мешать работу и чтобы то ни было – не в правилах Амелии. Она ему что-то должна? Но она не просила его дурацкой помощи. А сейчас ей просто нужно выполнить свою работу и уйти, чтобы забить всё то, что всколыхнулось в душе и голове в связи с появлением мужчины, от которого за километр веет опасностью. – Как мне вас называть? – он может назвать любое имя: вымышленное, настоящее, всё равно его пробьют по базам. – И что вы мне можете рассказать о случившимся? С самого, скажем так, начала, - в прошлый раз говорила в основном она. Теперь же – его выход.

+1


Вы здесь » SACRAMENTO » Заброшенные эпизоды » горечь невезения