Tayler Jay
Как же эта сука бесит. До трясучки, до мелкой крошки - остатков трения зубов, до нездорового звона в ушах. И ведь знает, что ты ничего... читать дальше
RPG TOP
СЕГОДНЯ В САКРАМЕНТО 35°C
Jack

[telegram: cavalcanti_sun]
Aaron

[telegram: wtf_deer]
Lola

[telegram: kellzyaba]
Mary

[лс]
Tadeusz

[telegram: silt_strider]
Amelia

[telegram: potos_flavus]
Anton

[telegram: razumovsky_blya]
Darcy

[telegram: semilunaris]
Matt

[telegram: katrinelist]
Frannie

[telegram: pratoria]
Вверх Вниз

SACRAMENTO

Информация о пользователе

Привет, Гость! Войдите или зарегистрируйтесь.


Вы здесь » SACRAMENTO » Доигранные эпизоды » и бросаться потом в руки, и смеяться до диких истерик


и бросаться потом в руки, и смеяться до диких истерик

Сообщений 1 страница 19 из 19

1

октябрь 13' психиатрическая больница
https://funkyimg.com/i/2VC2S.gif
единственной панацеей будет факт: панацеи нет.

Отредактировано Darcy Oswald (2019-07-20 12:21:24)

+5

2

У тебя в горле пересыхает, и жажда неприятно скребет горло. Умирать с мыслью о воде — так глупо, так глупо, что ты смеешься. И твой смех растворяется в воздухе мгновенно. По щекам протаптывают дорожки слезы и стекают по подбородку. Ты руками обхватываешь свою голову, пытаясь привести в порядок и прическу, и свои мысли, но проебываешься основательно и с первым, и со вторым. Мысли бегают вокруг «а что если..?» и пытаются отговорить тебя, но аргументами только глубже закапывают. Милая, не подавись могильной землей. Растрепанные волосы получается лишь неопрятно заправить за уши.

У тебя по-другому не получается — ты вечно наступаешь на грабли и ходишь по кругу, совсем не учишься и всегда надеешься, что тебя спасет смерть. Ты бросаешься в ее объятия, а та холодно тебя отталкивает и вынуждает пройти очередной круг. Ты набиваешь шишки, ты натираешь мозоли, ты вечно ошибаешься и знаешь все ямы на пути от нормальной жизни к сумасшествию. Ты устала, милая, и ты хочешь сейчас сделать шаг вперед, надеясь, что бездна в этот раз примет тебя отчужденной темнотой и похоронит внутри себя. Ты надеешься, что тебя сожрут.

Но тобой можно только подавиться.

Наверное, глупо умирать с мыслью о воде, поэтому рука тянется к припрятанной в рукаве толстовки пачке сигарет. Тонкие пальцы с твердой уверенностью зажимают сигарету, зажигалка начинает отсчет. И это символично — сигарета как фитиль, а ты как бомба.

Ты куришь уверенно, растягивая свое удовольствие и романтично представляешь, как скинешь себя с многоэтажки и как неуклюже разобьешься об асфальт. Тебя эти мысли меланхолично успокаивают. Ты вгрызаешься в фильтр собственной болью и вгоняешь в себя никотин в надежде, что он вытеснит из тебя ненависть. Слезами вымываешь из себя желание жить.

А жить хочется, правда?
И верить, что это временно, тоже?
Хочется знать, что мгновение сейчас — оно пройдет, что через пару дней ты будешь вновь раскладывать карты перед санитаркой, что предскажешь ей бойфренда и что она за это подарит тебе целую пачку Winston спустя неделю, потому что я встретила того самого, как ты и предсказывала!. Хорошее и приятное — оно всегда тянулось следом. Ты ощущала это.

Ты наполнялась ярким светом, смеялась в больнице громче всех и своей энергией сотрясала стены. Ты радовалась сильнее любого и заражала своим весельем окружающих. Ты стала для кого-то верой, надеждой и любовью, для кого-то верной псиной, для кого-то новым шансом. Потерять тебя — слишком высокая цена для всей психушки.

Ты сжигаешь себя изнутри, и у тебя от боли горят даже кости.

Ты без страха украла ключи у любимого санитара (любимого, потому что он замечает каждую мелочь, а ты, как любимица сложностей, смогла буквально из-под носа утащить у него драгоценность? чувствуешь себя победительницей?) и без колебаний забралась на крышу. А теперь, Сольвейг, стоишь на самом краю (собственного безумия?), докуриваешь любимую сигарету и рукавом утираешь слезы. Твои слезы горчат и прожигают ткань.

Мне осталась одна забава — пальцы в рот и веселый свист.

+4

3

день первый.

едва ли ты себя осознаешь. часовой сон перед госпитализацией запомнился тебе очередным кошмаром, в котором терпко-красное ламбруско превращается в кровь у тебя прямо в глотке, и отпечатался синюшными стигмами под глазами, похожими на несвежие гематомы, и чувство, будто и впрямь что-то внутри кровоточит. а там нарыв, надрыв - в сущности, нет никакой разницы, ибо все одно.
переход между двумя мирами болезненный, особенно если первый - эмпирей, а второй - твердая почва, а ты, падая, еще и ударил в грязь лицом -  с такой высоты это очень больно.
говорят, ты возомнил себя маленьким божком. собственный контроль утекал у тебя песком сквозь пальцы, и ты решил, что ты вправе контролировать жизнь чужую. нарек себя лжеаидом и играл нечестную партию, и эта игра стала единственный твоим смыслом на долгие месяцы. когда же из рук твоих забрали вожжи, забрали единственное, что у тебя было, то единственное, сожравшее и заменившее собой все, осталась лишь пустота, всепоглощающая и холодная. так они и записали в диагнозе: депрессивный эпизод тяжелой степени без психотических симптомов [F32.2].

день второй.

утро начинается с того, что тебя выворачивает прямо в туалете лечебно-диагностического корпуса при совершенно неопределенной этиологии - вестимо, выворачивает просто от такой жизни. сердце колотит и тошнит чистой желчью, ведь это все, из чего ты ныне состоишь. опустился на колени, обессилено припав лбом к унитазу, и все отчетливее начинаешь осознавать свое истинное положение, с горьким желудочным содержимым выплевывая остатки своего комплекса бога, что горчил в разы сильнее. ты стоишь на коленях, холод керамической плитки вонзается спицами прямо под коленные чашечки, и неистово начинает бить дрожь не то от психоэмоционального истощения, не то от сквозняка. и самое время теперь осмыслить свою ничтожность и свою беспомощность: власти не имеешь - дрожи.

день третий.

если и существуют во вселенной какие-то боги, то здесь они свои, местные: расхаживают по коридорам в белых халатах, заглядывают в зрачок и царапают на бумаге то, что никогда тебе не показывают, ибо, как известно, замысел божий неисповедим. они могут делать с тобой все, что угодно, и на каждый случай для этого у них есть пилюля.
от таблеток, которыми тебя пикчают, перманентно клонит в сон, и тебе даже удается эпизодически выпадать на пару часов. так ты проводишь целый день: ползучими тварями по лицу медленно вьются тени от решеток на окнах, солнце движется с востока на запад, а ты спишь на своей койке, просыпаешься от своих видений и снова растворяешься в зыбучей дреме. они смогли вернуть тебе сон, но это все же никак не избавило тебя от кошмаров. в них тебя преследует все тот же полусладкий винный привкус, прилипший к нёбу, и ты каждый раз надеешься, что ты просто по какой-то нелепой ошибке запил свои антидепрессанты вином и больше никогда не проснешься, но спустя два часа ты вновь открываешь глаза.

день четвертый.

аппетит постепенно возвращается. где-то на задворках сознания колеблется мысль о том, что им все-таки удалось тебя приручить: теперь ты спишь, ешь, принимаешь по расписанию свои безымянные таблетки и сидишь смирно. так, со временем волк перестает скулить и скалиться, осваивается в своем вольере и уже взирает на прутья своей клетки с откровенной скукой, внезапно став собакой.
акклиматизация проходит успешно - начинаешь ощущать свои обыкновенные потребности, голод и желание покурить выволакивают тебя из палаты прочь, затем - из отделения и из корпуса и ты ныряешь в кишащую массу людей во дворике, у которых под масками человеческих лиц скрываются множественные закрытые переломы психики. тех же, у кого переломы открытые, до отказа накачивают антипсихотическими препаратами и держат отдельно, в стерильной безопасности - гулять они не выходят.

день пятый.

осознавать себя частичкой этого социума и терять смысл в том, чтобы его избегать. вы все оказались здесь по той или иной причине, что важнее - вы все оказались неспособны пережить эту причину, прожевать, проглотить, выплюнуть острую косточку и пойти дальше, и какая бы там ни была эта самая причина, вас всех здесь объединяет одно - уязвимость, а эти люди похожи на тебя, пожалуй, больше, чем тебе бы этого хотелось.
ты подходишь осторожно, как дикое пугливое животное. ты чиркаешь колесиком зажигалки, обращаешь сигарету в тлеющий фитиль и присаживаешься рядом с незнакомцем на низкой лавочке. ты не нашел себе собеседника, друга или родственную душу, но ты нашел того, с кем, перекинувшись парой слов, спокойно сидеть рядом и курить, заволакивая взор сизым дымом.

день шестой.

тебе бы в зубы ампулку морфия, чтобы крепко стиснуть челюсти, сплюнуть под ноги окровавленным стеклом и более ничего не помнить. субботние дни здесь похожи на забытие. говорят, что именно на долю субботы выпало несколько местных суицидов. медперсонал расползается по всем сторонам света, утекая через турникеты на посту охраны, и никто из них не сует сюда нос аж до следующего понедельника, так что никаких тебе плановых обходов, сеансов с мозгоправом и терапевтических занятий. тогда-то и появляется масса времени для перегноя рассудка и разложения его на отдельные токсичные мыслишки, отравляющие тоской твое самочувствие, - так ты впервые за неделю заскучал, отчасти заскучал по дому. ленивое время, точно издеваясь, еле волочило мимо тебя свой длинный хвост из томительных часов. ты пытался спать, чтобы как можно скорее выстрадать этот день, но сон твой тревожный и поверхностный, и, наконец, после пятой потерпевшей неудачу попытки упасть в пустоту ты сдаешься.
а сосед этот твой - нервный тип: ты до трясучки заебал его скулить по ночам и в ужасе вскакивать с постели, едва провалившись в сон. кажется, он уже со второго дня тебя ненавидит.
сесть на широкий подоконник в коридоре и, прижавши к себе колени, стеклянными глазами уставиться в окно, - вот и все, что тебе остается, когда ты остался ни с чем и ни с кем, ибо твоя единственная компания - это ты сам, и эта компания тебя, если честно, тяготит. с пятого этажа мужского отделения хорошо просматривается кусочек «воли»: там, за высоким каменным забором психиатрической лечебницы, асфальтированной лентой протянулась дорога, по которой скользят туда и сюда сверкающие автомобили, а рядом, параллельно ей, тонкой ниточкой убегает в закоулки домов тротуар. потоки людей хаотичны, каждый человек в отдельности похож на молекулу в составе газа, - они беспорядочно снуют в разные стороны, проносятся мимо друг друга, сталкиваются и отталкиваются, разлетаются по противоположным полюсам. и так вдруг ощутимо сильно хочется оказаться частью этой суеты, ибо ее порождает не что иное, как значимость: этот человек опаздывает и, толкаясь, бежит, потому что где-то там, в конце пути, его уже ждут и кто-то там от него что-то хочет, кому-то там от него что-то нужно, кому-то там он нужен. а что ты?

день седьмой.

ты не выбираешь подъем в шесть утра, но даже эти антипсихотики с каждым днем берут тебя все меньше.
в семь часов, едва только дежурная сестра открывает ключом двери из отделения, ты выползаешь на улицу и закуриваешь свою первую. маленький дворик у входа в корпус выгорает вместе со второй - ты швыряешь окурок в урну у лавочки и уходишь прочь, огибая здание. оказывается, пролежав здесь уже неделю, ты еще ни разу до этого утра не бывал дальше приемного отделения и того самого дворника. третья приходится на аллею, а четвертая тлеет и расползается тонкой струйкой дыма где-то в мусорном бочонке у фонтана.
территория стационара оказывается гораздо больше, чем ты мог себе вообразить: ее полный обход составил шесть сигарет и около часа неспешной прогулки.
по твоим ощущениям сейчас около восьми утра и все еще слишком рано для людей. а впрочем, ты вновь совершаешь обход территории на предмет жизни, на этот раз справляясь куда быстрее и увереннее, и твое внимание в итоге привлекает приоткрытая дверь двухэтажного процедурного корпуса. внутри - темно и тихо, настолько тихо, будто здесь и впрямь кто-то есть, и он изо всех сил старается не выдать свое присутствие. тишина синтетическая и шумная, ты чувствуешь себя не в праве ее нарушать и ступаешь аккуратно и медленно, двигаясь только интуитивно.  три оборота спирали лестницы, пронизывающей постройку, как штык, и похожей на осевой скелет этого здания, плавно уводят вверх, пока кости ступеней, наконец, не упираются в выход на крышу, который не то, чтобы приоткрыт, но, как застывшая в немом вопле пасть, разинут в максимальную свою ширину. повинуясь общечеловеческому инстинкту отчаянного любопытства, ты устремляешься навстречу свету и оказываешься на крыше здания, по которой вьюном вьется ветер. и в самое первое мгновение, не минуту погодя, не в следующий миг, не спустя всего лишь какую-то секунду, а непременно сразу ты видишь ее: сжавшись в плотный сгусток чувств, она стоит и как будто тлеет сама - сизое кружево дыма утекает вверх - со спины не видно, но ты догадываешься, что она держит в руках сигарету, а кажется, будто этот смог поднимается прямо у нее из груди. вот только это ничуть не трогает, ровно как и то, что стоит она в шаге от края - замечаешь это мгновенно.
- я слышал, что здесь частенько ходят с крыш, - расстояние измеряется в секундах: одна за одной оно мерно сокращается, ты подкрадываешься со спины и останавливаешься, когда между вами остается около полуметра и одной секунды, которой как раз хватило бы на то, чтобы схватить падающего человека за руку... если вдруг. - судя по всему, теперь еще и увижу. может, у меня сегодня счастливый день?

+4

4

Антидепрессанты больше похожи на плацебо, и такое ощущение, что эффект только в твоей голове. На деле депрессия располагается  прямо под сердцем и обживает все незажившие душевные раны. Внутри тебя погода — говно, очень пасмурно и серо, и маленький ребенок внутри уже соскучился по солнцу. И даже когда ты бегаешь по больнице, сносишь с ног медсестер и медбратьев, запрыгиваешь на столы с едой и ведешь себя непозволительно громко, ты знаешь, что ребенок внутри тебя задыхается в истерике. Он рыдает и просит помощи.

А в тебе ничего святого. И даже если бы ты была родом прямиком из Асгарда, тебе бы не посчастливилось родиться той самой Соль, ты непременно была бы Локи, потому что н е п р а в и л ь н а я.

Он заходит тихо, либо ты напрочь лишилась слуха. Ты, кажется, всего напрочь лишилась. Оглядываешься, рукой вытираешь слезы и смотришь так, чтобы он не заметил, насколько сильно ты измотана, как сильно хочешь спать, как от истерик голова раскалывается на миллионы кусочков, и прячешь внутри себя ребенка. Мол, заткнись, твой выход после второго акта.

А такое ощущение, что актов нет и что Шекспир проебался: мир не театр. Ничего страшного, Уильям, мы все тут проебались.

У него во взгляде читается грусть, настолько тоскливая, что тебе, как волку на луну, хочется на нее выть. И ты помнишь свои первые дни здесь: наполненные одиночеством, страхом и непониманием. Было ощущение, что тебя привезли не в больницу, а в ад, где каждый круг — персонально твой. Ты сначала боялась выходить из комнаты, закрывшись изнутри от общества и пытаясь сообразить очередную уловку для побега. Типо независимая.

А потом собственные черти подружились с чужими. И ты даже не заметила, как ваши внутренние демоны устроили небольшую пати. И вот музыка твоего голоса заполняет каждый уголок больницы, проникая даже в самые темные души. Твой свет проскальзывал сквозь плотно закрытые двери. Ты открывалась нараспашку, потому что

— ну, блять, смотрите! ну же! я пустая.

И по венам течет вода, а не кровь, кожа насквозь просвечивает твою глупую пустоту, а ты отчаянно пытаешься создать вид настоящего человека.

Сольвейг, признайся, ты уже и забыла, когда в последний раз в стенах своего сосуда ощущала душу. Подписала договор с дьяволом и с легкостью рассталась с ней.

А теперь стоит он.
Ты видишь его впервые, и интерес к его персоне вспышкой ослепляет тебя. И ты мысленно тянешься к нему, в миг окидываешь взглядом и бросаешь короткое:

— пожалуй, я испорчу тебе веселье.

Конечно, ты все еще хочешь умереть, и высота непростительно громко выкрикивает твое имя. Она зовет тебя сделать шаг. Но тебе, Сольвейг, очень хочется уединиться и, если делать такой шаг, то без посторонних глаз. Для тебя этот обряд чересчур личный, почти интимный.

— или хочешь со мной?

Делаешь шаг вниз, но не с крыши, а к нему поближе. Приближаешься, смотришь кокетливо, улыбаешься, а в руке догорает сигарета, едва задевая пальцы.

Сама себе клянешься, что даже не смотришь на него, и голодным диким зверем вгрызаешься взглядом.
Сама себе клянешься, что в жизни с этим человеком не свяжешься, и даже не подозреваешь, что сама лично достаешь веревку.
И затягиваешь узел на шее.

+3

5

ты же знаешь, не помогут никакие таблетки: какая разница, кровоточит ли израненное сердце или рана в месте, откуда оно было лезвием антидепоессантов вырезано? тупая или острая боль, ноющая или находящая приступами, тянущая или режущая ножовкой - все одно: болит.

облака разорваны в клочья или тебе так просто кажется: когда все внутри растерзано_раздроблено_разбито_разворочено, так и хочется видеть этот мир просто божьим болезненным плевком.

ветер дышит дождливой прелостью - все, что родилось месяцы назад, когда в воздухе запахло весной, отсырело, смешалось с грязью, издало последний вздох: твоя принцесса сдохла. твоя любовь тоже сдохла. твоя изнанка еще дышит, но перегнивает заживо - чем лучше?

одиночество не купируют никакие таблетки. в лучшем случае поможет только шизофрения и тогда ты станешь вести беседу с голосами в своей собственной дурной голове, но, по иронии, именно здесь тебе ни за что не дадут окончательно сойти с ума, а ведь было бы, кажется, не так уж плохо. рассуждаешь об этом без толики усмешки, потому что в сознании пустил корни один непробиваемый принцип: хуже уже быть не может.

тебе плевать на эту девочку, но выбирать себе компанию не приходится. ты пропускаешь ее усмешки, ты ищешь глазами сквозь рваные лоскуты облаков недогоревшую луну, но только она подходит ближе, отложив самосуд с приговором о смертной казни на неопределенный срок, а ты только что предотвратил чей-то суицид. забавно. от этого мира вверх тормашками тебя выворачивает наружу, и дело тут вовсе не в том, что, вместо убийства, ты спас чью-то жизнь, что само по себе являлось аномальным: каждое утро ты наблюдаешь в зеркале совершенно чужого человека - полулунные круги под глазами в цвет перезревших гематом заглядывают тебе в душу ошалело, всклоченные волосы словно кто-то пытался в приступе невыносимого безумия с силой вырвать, резко очерченные скулы с напряжением сводят челюсти, которые на тебя с отражения скалятся, скалятся, скалятся.

{сижу и блюю на твой мраморный пол,
скаля зубы на тень в отражении}

ленивое внимание волей-неволей переползает на худую тень, здесь все вы - просто тени былых человеческий жизней, где у каждого когда-то была своя личность [интересно, а это лицо скалится только в зеркало или она тоже видит этот звериный оскал?].
- с тобой? а кто ты такая? - клацаешь зубами, а с них со звоном отскакивают слова и процеживаются через узкие щели в пасти. точи свои клыки разговорами едкими, как сильная щелочь. - знаешь, смерть - это личное, в гроб с кем попало не ложатся. может, ты даже того не стоишь. откуда мне знать? - заламывая плечи, ломаешь через колено чужое «я», на которое тебе, как уже сказано, плевать.

ее растрепанные волосы пускают по ветру отчетливый запах сигаретного дыма. ты стоишь с подветренной стороны и вдыхаешь душное переплетение осенней горечи и пропитавшего ее кожу, одежду и локоны смога [а чем пахнешь ты?]. тонкие пальцы сжимают бычок, расползающийся кривой тлеющей линией по траектории самоуничтожения. порывы ветра срывают с него россыпь пепла, пока, наконец, огонек не гаснет, как свеча на сквозняке, и тогда ты, пошарив в кармане небрежно накинутого на плечи плаща, молча протягиваешь ей зажигалку и лишь только взглядом сверлишь так, будто хочешь, чтобы она сама вдруг воспламенилась под ним.

у осени одышка. она дышит тяжело, выдыхает с усилием, ударяя в лицо букетом затхлых ароматов. на ее выдохе девчачьи волосы подлетают и реют темными лентами. ты, как израненное напуганное животное, наблюдаешь за дистанцией, держишь руки в карманах и не подпускаешь близко, но с каждым новым дуновением ее спутанные пряди бесконтрольно взмывают вверх, щекочут тебе шею, вьются в воздухе рядом и духом курева заползают тебе в глотку, вытесняют и подменяют собою кислород. против своей воли ты ею дышишь и против твоей же воли этот терпкий запах отпечатывается у тебя на пленке памяти - он проявится потом, как старая, случайно найденная в коробке на чердаке фотография, на которой той, кто стоит рядом, больше нет - и тогда впору будет горевать о тех, кто ушел слишком рано, даже если сейчас тебе абсолютно наплевать.

но в одном она была права однозначно: лучше ужасный конец, чем ужас без конца.

+4

6

В горле пересыхает, и ты кашляешь смехом. Прозябшие плечи сотрясаются в лихорадочном смехе, и ты не можешь понять — температура поднимается из-за напряжения в воздухе или осенней простуды. И твоя улыбка это оскал голодной львицы, но в последней благородство и гордость, а у тебя за душой ни копейки. Весь этот образ — иллюзия, которую ты, как тугую маску, которая явно не в пору, старательно пытаешься натянуть на себя. У истинного облика уставшие глаза и печаль под коркой головного мозга.

Вроде за спиной целая жизнь, прошлое загибается в знак бесконечности, и у тебя есть, что рассказать, о чем пожалеть и чем похвастаться. Но все позади — серость. Ты не можешь гордиться ни одной своей наградой, потому что в голове голос навязчиво нашептывает

с а м о з в а н к а.

И ты соглашаешься. Тебе кажется, что всё, что ты сделала, что весь ад, который ты прошла несколько раз, лишь удачная случайность. И вся твоя жизнь удачная неудача. Цвета твоей жизни в красно-серых тонах, красный — те немногие моменты, когда ты врывалась в жизнь с новой дозой адреналина в крови и окрашивала серость в винные оттенки. Ты тот редкий праздник, который неожиданно переворачивает жизнь вверх дном, который заставляет почувствовать взрыв эндорфина в крови и от которого нелепо быстро устаешь. Ты всем нравишься, Соль, но никто не может выдержать тебя.

Ты же гром с ясного неба.

А потом серость туманом огораживает тебя от мира, все чувства притупляются, и кажется, что тебя две. Ты пытаешься схватиться за последнюю возможность даже не жить и не выживать, а возможность дышать, вместо этого дышит другая Соль. Та, что сжимает между пальцами сигарету, смотрит в открытое окно и мерзнет декабрьским утром. Другая Соль может чувствовать онемение пальцев, теплоту домашней толстовки, усталость и грызущую нутро грусть. А ты можешь стоять рядом и лишь наблюдать, потому что в тебе — даже намека на живую нет.

Ты ощущаешь себя оторванной, выкинутой за борт корабля, на котором все напиваются в говно, бьют об головы бутылки, устраивают драки и оргии. На этом корабле веселье, смех, страсть, грязь и печаль, и тебе как-то все равно, какой частью ты будешь, лишь бы туда попасть. Лишь бы ощутить что-нибудь.

Можно даже боль.

Но тебя топит море, безысходность сдавливает легкие, и всё вокруг неживое, пластмассовое, серое. Ты боишься, что никогда не вылезешь из этого состояния.

Ты смеешься инстинктивно, улыбаешься по привычке, а сама ничего не чувствуешь. Ты не любишь, ты страдаешь, ты даже не сопереживаешь самой себе. А очень хочется пожалеть себя и других, попросить помощи найти себя.

— сольвейг, — она протягивает ему руку и смотрит прямо в глаза. — в переводе со скандинавского солнце. а ты...

но это солнце тебе не светит.

Она ждет, когда он пожмет ее руку, а сама представляет его имя.
Его имя должно рычать, холодно бить, при этом быть мягким и певучим.

Чем чаще он дышит, тем громче она слышит биение его сердца. Его сердце спокойное, равномерное и без лишних скачков. Если ее сердце сейчас вытащить из грудной клетки и выпустить на свободу, то оно рванет куда подальше, и догнать его будет практически невозможно. И мысль, что лучше бы его остановить раз и навсегда, больше ее не посещает.

Отредактировано Solveig Larsson (2019-09-29 17:21:49)

+2

7

дорогой друг,

тебя с нами уж как полгода нет. ты не вернулся с личной войны, которая размолола в месиво твое нутро, и в апреле этого года ты скоропостижно скончался. кто-то говорит, мол, видел тебя - ты сошел с ума, но эти бредни вызывают у тебя лишь ленивую улыбку. улыбка - трещина на сухом лице, что ветер обглодал до резких очертаний скуловых костей. ты куришь до фильтра, до тех пор, пока его прожженный материал не станет горчить у тебя во рту еще пуще, чем крепкий дорогой табак, ты тушишь об свою руку сигарету - это просто немного ебанутый способ проверить, жив ли еще, чувствуешь ли, не спишь ли, и боль от диаметра укола тонкой спицы центробежно расползается едкой горячей каплей по шершавой от мурашек коже. и впредь на этом месте никогда уже не будет ни мурашек, ни боли - останется лишь облезлый белесый рубец - саркофаг отмершей плоти. и ты тушишь еще одну - точно жив, вот только и сумасшедшим себя не ощущаешь вовсе. а вещи так трудно замечаются, когда ты с головой увлечен чем-то, как, например, фанатичным тушением об себя бычков.
ты, кажется, умер около полугода тому назад, но ты все еще слишком живо помнишь, какого цвета были глаза у твоей валькирии - голубые. нет, васильковые. ты все-таки проиграл свою личную первую мировую в апреле этого года - это ты знал наверняка. но вот тебе и ответ на самый главный, ключевой диссонанс-вопрос: по иронии, проигравший остался жив, и его контрибуция - нести вечную панихиду по победителю. и ты мучаешься. мучеником тебе, правда, никогда не стать. да в тебе же святого - с осколок атома. кварк - конечно, великое научное открытие, но звучит, правда, не так величаво, да и в целом есть ничтожная мелочь.

как ты чувствуешь себя, иуда?
ты знаешь, за окном октябрь и последние дни страшно ветрено, а тучи сгустились так, словно вот-вот на землю обрушится ливень (кто-то на окраине штата, вроде как, даже слышал низкое рычание тяжеловесных облаков). да что там: все прогнозы погоды упрямо твердят, что с солнцем уже можно попрощаться.

- дарси, - нашарив в кармане зажигалку, ты протягиваешь ее в знак приветствия солнцу - иуде снова повезло, ведь ему, кажется, в отличие от всех остальных, с солнцем прощаться не придется, вот только кабы не нашелся тот самый праведник, что обвинит его, иуду, снова в воровстве - а ведь это это тяжкий грех, грешнее только убивать [усмешка твоя - на вкус как ржаной солод]. зажигалка ложится в ее протянутую для рукопожатия ладонь и ты киваешь на ее погасшую от ветра сигарету. - а я думал, что здесь вместо имен у всех диагнозы. что ж, будем знакомы. так как мне тебя называть? анорексичка? истеричка? - она к тебе настолько близко, что ты чувствуешь периодическое, как пульс, потепление воздуха от ее дыхания, но ты щуришь глаза, заглядывая в ее черты, и тогда становится совершенно ясно, что всего-навсего намеренно провоцируешь, насмехаясь над психической нестабильностью, как над аморальной шуткой, которая никак тебя не касается. ты, видимо, еще не понял, где оказался, мальчик.

ветер швыряет под ноги листья, осень швыряет тебя на дно, жизнь швыряет худеньких девочек с плохо запертых крыш психбольниц.
протянутая к тебе рука перехватывает зажигалку, на мгновение обнажая фарфорово-бледное запястье. и ты видишь: по онемевшим рукам расползается дрожь - дрожь такая, что, вероятно, ломает кости. зарождаясь на шпиле грудины, она огибает ребра, навинчиваясь на них, как спираль. она скатывается вниз по позвоночнику, переламывая тридцать три позвонка в труху; озноб наотмашь бьет по лопаткам и заламывает плечи, распространяется центробежно и адски зудит на руках - раздражение гуляет мурашками по коже, их беззащитную наготу видно в тени просторных рукавов, и слабое уязвимое тело выдает свою немощность с потрохами. как же холодно бедной девочке! а ты вновь отстраненно закладываешь руки в карманы, словно бы этого не замечая, хотя по факту ты обычно видишь гораздо больше, чем среднестатистический человек.

но иуда целует только христа, и только иисус знает, в какое количество градусов измеряется температура тела иуды.

+2

8

разгорайся, гори ясно
так, чтобы не погасла

У ведьм раздробленные крылья и метла в руках, привязанные цепью ноги и вечная мука на земле. Мы думаем, что ад где-то ниже, но он здесь, прямо под ногами. И вот ты стоишь, красиво обглоданная жизнью, до истощения измученная годами и событиями, и широко улыбаешься, лукаво блистая глазами. Ты знаешь, тебе здесь пройти семь кругов, исследовать каждый, а потом стать новым экскурсоводом и провести по достопримечательностям такого же олуха. Ты знаешь, что эта участь неизбежна.

И ты смеешься безысходностью, и печаль в тебе кричит громче всякого. 

Он протягивает тебе зажигалку, ты послушно ее зажимаешь пальцами и вытягиваешь из рукава толстовки помятую пачку сигарет.

— диагнозы, как номера, только у заключенных, — она поджигает сигарету. Огонек вспыхивает на несколько секунд. —  а я здесь добровольно. я, как подобранная собачка, меня пару раз по голове погладили, и я остаюсь навсегда.

Скорее кошка. Ждешь того, кто не просто приютит и погладит, но и даст намного больше, чем можно унести в ладошках. И, как только в твоей жизни появится тот небольшой огонек, пойти за которым захочется хоть на самый последний круг, ты убежишь.

Сигаретный дым тает на языке и оседает в легких тяжелым грузом, который неудачно тянет вниз. В скулы проваливается осеннее небо, ветер вплетается в волосы и откровенно оголяет тонкую шею. Холод иглами впивается в кожу. И ты прозябаешь, но пока понять не можешь — из-за плохой погоды или Дарси, который, кажется, весь атлантический океан. Утонуть, захлебнуться и навсегда замерзнуть.

гори, гори, гори

Ты — ведьма, и тебе нести тяжело бремя проклятья: слоняться по изнанкам города, блуждать по лабиринтам сознания и неудачно балансировать на грани рассудка.

Сейчас уже почти девять, высохшие дорожки от слез напоминают о случившемся, и слабый солнечный свет, едва пробивающийся сквозь плотный слой облаков, отгоняет последние отголоски ночи. Ты чувствуешь себя спокойнее. Такое ощущение, что всё, что случилось сегодня ночью, это лишь дурной сон, который исчезает при первых лучах солнца. Такое ощущение, что всё, что ты чувствовала, что разрывало тебя на куски, что издевалось над тобой изнутри, поражая внутренние органы, было иллюзией. И сейчас, стоя перед Дарси, затягиваясь сигаретой, улыбаясь ему, ты не чувствуешь той боли, которая в тебе паразитирует и забирается в самое незащищенные участки тела — глубоко в сердце.

не души
нет души
 

Ты чувствуешь пустоту и усталость.
Ты устала уже всё это чувствовать в себе.
Ты устала всё это переживать изо дня в день.

Ты думаешь, что так живут все люди. Ты думаешь, что все люди чувствуют себя плохо каждый день и что это, пожалуй, нормальное явление — просыпаться с беспричинной грустью.

Но, Соль, послушай меня.

Э т о н е н о р м а л ь н о.

И ты должна принять эту мысль, ты должна пережить этот момент в своей жизни и понять, что ты никогда (никогда, слышишь?) не будешь как все. У тебя не будет любимой работы, заботливого мужа, двух послушных детей и собаки. У тебя будет все в точности наоборот. И тебе надо с этим смириться.

Сожми зубы и перетри в песок.

Отредактировано Solveig Larsson (2019-10-30 09:49:48)

+2

9

8:16. чирк, всполох, танцующий огонек, кружевной дым расползается по полюсам, охриплый голос заползает в уши, соскользнув со ржавых струн дрожащих от холода и табачных смол голосовых связок. в ее скрипучем голосе потрескивал простуженный север. вслушиваясь в него, как в дождь, ты будешь стеклянно улыбаться и тогда на ум придет сравнение диагнозов и номеров у заключенных с бирками на ногах у покойников. вслух ты ничего не скажешь - лишь слегка сипло выдохнешь, и между вами - гробовая тишина. глаза - погасшие фонари, пробитые бликами, как трещинами. ухмылка твоя будет почти безликой.

8:18 - и ты чувствуешь себя океаном, в котором воды ровно поглаживают дно, создавая штиль. то ли ты безупречно холоден, как прозрачный январский лед в атлантике, то ли ее присутствие обволакивает шелковой безмятежностью. ты привыкаешь к запаху курева, что пропитал ее одежду, кожу, легкие, кровь, душу, имя. ты начинаешь ощущать, что, помимо него, от нее исходит горьковатый травяной аромат: ромашка, полынь, валериана, женьшень - ты толком не разбираешься в травах, но тонкие стебли из разнотравья заплетаются тугими лентами в темные спутанные волосы. ненавязчивая пряность оседает пыльцой на бронхах и в подкорке мозга - ты чувствуешь успокоение, которое до сих пор не могли принести тебе даже антидепрессанты.

она касается твоих чувств - шестых. ими ты осязаешь ее насквозь, касаешься ее слов наточенными окончаниями интуиции и получаешь неожиданное удовлетворение от этого соприкосновения. еще немного и тебе становится в самом деле интересно, ты хочешь поддерживать разговор, как слабый огонек, который единственный в этой вселенной тебя согревает [да хотя бы бездушным азартом - черт бы его побрал]. или это лукавое одиночество играет с тобой в злую шутку? раковой опухолью растет желание вверить себя первому встречному.
бросаться в руки кому попало - идея, прогнившая изнутри. а что если в следующий миг она вдруг окажется ближе? возьмет твою руку, увлекая к себе? шагнет в пустоту над убогим сквериком больницы и утянет тебя за собой вниз? да тебе же откровенно похуй, ты будешь истерически смеяться, растворяясь в воздухе эхом, что переживет тебя на пару жалких долей секунд и затем погаснет следом. ты даже видишь в этом нечто привлекательное: ты с большой вероятностью мог бы подохнуть, из последних сил передвигаясь ползком по влажной и липкой земле, но ты полетишь.

8:19. проверка связи - ощущение себя в невесомости на орбите мира. помнишь, как ты все время мечтал о космосе в детстве?

8:20. связь прервалась.

- дура, - запятая, точка - и ты смеешься. твердо стоя ногами на земле, большими глотками вдыхая разбушевавшийся воздух и выдыхая сквозь кривую щель улыбки свое единственное слово, ты не боишься ее сломать. теперь ты уже точно уверен в том, что тебе интересно. - когда псина кусается, ее усыпляют не из любви. так легко поверить в то, что ты здесь кому-то нужен - просто пей таблетки и корми своих демонов по расписанию, - земля под тобой разверзнется, если это вдруг не так, и это кажется тебе не такой уж плохой идеей. - хочешь, сыграем в игру? - 8:19 - проверка связи, азарт в дурной голове в ответ голодно лязгнет.

диапазон тишины ощущается в прямой зависимости от количества и жара сказанных слов и теперь она будет оглушающая, вечная перед тем, как ты дождешься ответа. fff  (под знаком паузы) - это "форте фортессимо - самое громкое", и в 8:20 мы дошли до кульминации.

+2

10

Это наш с тобою рассвет.

Ты невольно думаешь - какой грубиян стоит в десятках сантиметрах и как легко ему оказаться на краю крыши. Тебе хочется возмутиться, ты не можешь позволить обращаться к себе в таком тоне да еще такими словами. Но от хочу до сделаю непреодолимый путь, что тебе, мягкотелой кукле, будущей половой тряпке, на его покрытую неудачами тропу не вступить. В словах Дарси чересчур громкая правда. И она тебя не трогает. Тебя задевает, что этот мужчина считает тебя настолько наивной и глупой, что верит в твою принадлежность больнице. Ты давно выросла из слепой веры. Ты знаешь, ты здесь, пока хочется, пока можно.

Признаться, ты далеко не бесхребетная шестерка в чужих руках, а его грубость проглатываешь не потому что терпишь, а потому что нравится. Чем острее собеседник, тем интереснее диалог.

Игру?
Ты докуриваешь сигарету, натягиваешь рукав толстовки поверх незаживших ран и, не особо обдумывая ответ, бросаешь:

— да.

Ответ, камнем упавший в глубокое ущелье, еще долго отдается эхом в ушах.

Твоя жизнь расписана в медицинской книжке, как биография, и тебе кажется, что все оставшиеся дни ты проведешь в белых палатах с не менее белыми мед. работниками. Ты создаешь иллюзию чистоты, словно антидепрессанты могут спасти тебя от всего плохого, что скрыто за высокими стенами психбольницы. На деле ты глубже погружаешься в пустоту, избегая не только боли, но и радости. Таблетки не могут избирательно спасти тебя от разочарований и печали. И это твой выбор: в попытках избежать худшего лишиться всего или принять мир таким, каким он есть.

В твоей книжке сухие факты: возраст, расписание приема таблеток, время, отведенное на групповую терапию, количество психотерапевтов, сменивших свою вахту около тебя. И ни намека на существование души. Все врачи надрессированы задавать вопросы по листочку, никто из них не привык отходить от привычного повседневного сценария как-ваше-самочувствие; медработники давно исчерпали свои внутренние запасы отзывчивости и любви к посторонним им людям, что всё, что они делают, - программа. Автоматизированные машины. Но ты понимаешь, что вечно жить на износ, невозможно, а люди не роботы.

Конечно, иногда в жизни что-то меняется, и врачи поддерживают и ведут интересные беседы, а работники устраивают игры или просмотры вечерних сериалов. Такие вечера редкие, зато горячо любимые. В такие дни тебе даже стыдно устраивать холокост, и ты послушнее обычного высиживаешь групповые терапии и добровольно выпиваешь таблетки. За это тебе разрешают погулять на улице лишние полчаса. И зря, ты после свежего воздуха становишься невыносимой и неконтролируемой. Словно кислород твой наркотик.

life is beautiful, m?

Игольчато-остро улыбаешься, не произносишь ни звука и язвишь. Ты растворяешься на фоне холодного рассветного неба, солнечный свет проскальзывает сквозь тебя. Ты бледная, измученная и почти прозрачная. Твой угловатый силуэт царапает утренние городские пейзажи. Дарси напротив ловит на себе свет, и он падает глубоко в уголки его губ. А ты не замечала их раньше, правда?

+2

11

да - это искры из глаз и узор светотени на веснушках, сонных и дрогнувших от испуга, когда ты лукаво улыбнулся. да ты сам себя, дьявол, боишься. на спящей белизне конопатого лица когда-то "рыжего" мальчишки порой просыпалось что-то бесовское. странное оживление внутри выдаст метафорический свет, пролившийся из глаз в ответ на ее согласие. так загораются глаза у влюбленных при виде любимого или у ребенка, заполучившего себе новую игрушку. знаешь, в тебе определенно есть что-то детское - как поистине невинно и самозабвенно ты играешь с людьми!

ты рассмеешься, если кто-то скажет тебе, что земля плоская. однако если кто-то из вас сейчас сделает шаг по направлению к краю крыши, он непременно заступит за границу этого мира и через пару секунд навсегда потеряет связь со временем и пространством. ты не покатишься вниз, как по пологому склону, перевалив через земной горизонт и совершив кругосветное путешествие, - катиться дальше банально некуда, эта горка с самого начала вела в никуда, а пандус для искалеченных жизнью инвалидов упрется в шершавую плоскость асфальта, которая станет дном. один шаг - и почва уходит из-под ног. шаг - и ты ударишь лицом в грязь, безобразно грязно размазав мозги по аллее и вдруг ощутив на себе невероятную плоскость земли, закон земного притяжения доказан эмпирически. тебе ли, как математику, не знать, что «круглая» земля - это всего-навсего совокупность бесконечного множества плоскостей, проведенных через различные оси, и о них так же бесконечное множество раз можно биться пьяной бабочкой или, чтобы не мучиться, есть возможность выбрать ту, что тебе строго перпендикулярна и просто сразу разбиться насмерть? и ты все-таки несомненно знаешь об этом лучше, чем кто-либо другой.

так давай поиграем? ты преодолеешь последний разделяющий вас шаг, поравняешься с девочкой и встанешь с ней на одну прямую. спокойные, едва что-то весящие руки осенними листьями соскользнут по воздуху и опадут на узкие, почти что детские плечики. взгляд медленно прочертит траекторию от вас двоих, стоящих за условной мнимой линией старта, до края крыши, который в твоих условиях являлся финишем. тебе придется наклонится, чтобы ликвидировать вашу значительную разницу в росте и прошептать правила ей на ушко. взрослые люди в начищенных белых халатах не должны узнать, во что играют их нелюбимые больные дети.

- тогда прыгай, солнце. и если хоть кто-нибудь в этом цирке уродов заплачет о тебе, то я прыгну следом, - из несчетного количества плоскостей ты выберешь ту, что прошла через ось абсцисс. сигарета, слабо зажатая меж тонких озябших пальцев, расползается летучим веществом остывающих в осеннем воздухе мыслей. ты без спроса перехватишь ее у бледной чернявой девочки, чтобы сделать затяжку, подвергнуть кремации свою рефлексию и выдохнуть горький едкий дым как продукт ее безжалостного горения буквально заживо. вот хороший насущный вопрос: если вы оба умрете сегодня, вы предпочтете быть сожженными прах к праху или захороненными в одной безымянной могиле в скверике с фонтаном за терапевтическим корпусом клиники? да, очевидно, ты прекрасно знаешь исход собственной игры: у тебя маниакальное желание править бал, именно поэтому ты здесь и оказался.

но одного ты точно не знаешь наверняка - сольвейг, и это было единственное, что подогревало твой интерес и разрождающийся уродливым чудовищем азарт. за несколько минут вашего диалога она уже успела переиграть тебя пару раз, и тебя кислотной массой разъедало любопытство от последовательной проверки ее на прочность. любопытство не человеческое, но садистское - подобное тому, что одолевает ученого-живодера в вивариуме, испытывающего теоретически летальные дозы "лекарственного" препарата на белой лабораторной мыши с болезненно красными бусинами вместо глаз. но еще одна деталь привносила отличие в сравнение между тобой и гениальным живодером - твое садомазохисткое увлечение событиями и психопатический настрой. в этой игре тебе было не жалко никого, а победа вознаграждается венцом из мертвых пожухлых лавровых листьев. слабо тебе испустить последний вздох?

+2

12

Тебя нельзя брать на слабо. Чрезмерное желание защитить свою честь не знает ни границ, ни страхов. Ты не просто бесишься, ты сходишь с ума. Крышу сносит, как от гормонов весной, ты теряешь последний рассудок и уже готова на всё. Ты девочка я-всё-смогу, и твоя гордость имеет чересчур широкие границы, и для нарушителей у тебя свои правила. У Дарси не хватает ума заткнуться и спастись, он любитель острых ощущений и провоцирует специально. Жаль, что он не понимает, что ты не из простых. У тебя вся жизнь — острое лезвие ножа, и суицид спутник по жизни.

Согласны ли вы, Сольвейг Ларссен, посвятить свою жизнь пулям, вальсирующим в миллиметрах от жизненно важных органов? Готовы ли бежать двадцать пять часов восемь суток подряд без отдыха? Уверены, что можете противостоять семимиллиардной планете? 

Семь миллиардов плюс один — думаешь, кидая взгляд исподлобья на горе-собеседника.

Он пахнет опасностью, ты до сих пор не знаешь его диагноз, вдруг он маньяк с многолетним стажем убийств. Но почему-то тебя это не отталкивает, а предательски тянет ближе. По-честному, Соль, ты и свой диагноз не знаешь. Дарси может быть галлюцинацией, плодом собственного воображения, который лишь слегка оттянул твою смерть, чтобы дать тебе шанс одуматься. Но ты - пуленепробиваемая, и даже спустя время не отступаешь от обсессивно-маниакальной идеи прекратить в с ё прямо сейчас.

Дарси прав. Это настоящий цирк уродов, в котором тебе нет места. Ты всегда будешь чувствовать себя ненужной среди всех. Ведь по твоему мнению ты особенная, ты центр вселенной, вокруг которой крутятся планеты, ты эпицентр внимания, и ты получаешь либо всё, либо ничего. Без человеческого внимания, ты отрицаешь существование себя; как будто люди вокруг тебя - это подтверждение твоего бытия. Без людей ты не существуешь.

Ты смотришь на Дарси. Карябаешь его своим острым взглядом, а он продолжает оставаться невредимым, покрываясь дополнительным защитным слоем. Твой взгляд остается промозглым, он - даже не дергается.

И откуда Дарси такой взялся? Как насчет пригласить выпить кофе или сходить на клишированную мелодрамку в кино, чтобы после клишированно обсудить её? Если хочется поинтереснее, то девушку можно сводить в тир или боулинг. Так делают обычные люди с обычными жизнями, которые никогда бы не оказались в психиатрической клинике с толстой медицинской книгой диагнозов. Но у тебя, как обычно, всё поинтереснее - свидание на волоске от смерти. Ты любишь играться важными вещами, идешь вабанк, и твои ставки не переплюнуть.

Ведь жизнь - всего лишь игра. А сегодняшняя встреча даже и свиданием не назовешь. Если только Дарси не успеет тебя поцеловать на прощание. Но ты чересчур гордая, чтобы позволить ему это сделать.

Ты внимательно смотришь на своего предрассветного рыцаря, сужаешь глаза, а весь мир неожиданно приобретает краски. На горизонте растекается бледно-розовым солнце, и ты подходишь ближе к краю крыши. Привкус сигарет ядом въедается в жилки, скулы пропитываются никотином, и голос оскольчато режет. 

— приятно было познакомиться, — смакуешь каждую букву в приторно-сладкой интонации. — дарси.

Шаг вперед.

Отредактировано Solveig Luther (2020-03-19 13:45:50)

+2

13

она проиграет. но вот щекотливый вопрос: выиграешь ли от этого ты? формально - да, ведь таковы были изначально поставленные тобой условия. но если говорить на чистоту, твоя победа не принесет тебе ничего, кроме горького сожаления с лицом ухмыляющегося беса. перед твоими глазами оживает сюрреалистический пейзаж. или же это экспрессионизм? ты толком ничего не знаешь о живописи, но твое сознание интуитивно рисует в воображении холст в гнилостно-серых тонах с элементами геометрии, где единственной деталью, лишенной прямых линий и четких граней, является девочка, уснувшая в позе эмбриона на асфальте с вишнево-красным нимбом из крови вокруг повернутой в профиль головы. у тебя даже есть гротескная натурщица, которая умеет поразительно реалистично терять литры крови и долгое время лежать неподвижно, словно окоченевший труп [прим. сравнение неуместно, так как труп в самом деле окоченеет]. к счастью для нее, ты не художник, никогда им не был и даже теперь не станешь, а посему получишь по итогу лишь бездарно размазанную по холсту уродливую картинку, которая вызовет у тебя только то самое горькое сожаление оттого, что ты вообще решился за это взяться. ты, конечно, прав. но кому из вас от этого выгодно?

- знаешь, я бы хотел тебя еще раз увидеть, - она со спокойным безразличием выверяет шаги по направлению к краю крыши. с самого первого шага ты осознаешь, что она параллельно играет в свою собственную игру - на слабо, и в этой игре ты ее не взял [а вот реванш взять хотелось бы, но это будет невозможно, если она сегодня погибнет]. слишком сложно разбираться в мотивах, когда счет идет на секунды, поэтому ты просто повинуешься порыву и бросаешь ей вслед фразу с подтекстом "тебе не выиграть" [в моей игре]. тебе хотелось бы обернуть это в красивую подарочную обертку надменной шутки, и ты даже ухмыляешься, но внутренне это ощущается, как спазм, сковавший лицо, - тяжелый, болезненный, неестественный. тем не менее, ты протягиваешь ей руку - хватайся и у нас с тобой будет еще тысяча и одна встреча, но если сделаешь еще хоть шаг вперед - мы уже никогда не увидимся ни в одном из всех возможных миров.

она кажется донельзя привлекательной игрушкой. других игрушек в психиатрической лечебнице у тебя попросту не было. возможно, это красивый и удобный для твоего эго предлог, почему ты хочешь прервать ее фатальное падение. может, в самом деле ты все это время пытаешься ее спасти, подсознательно используя для этого дешевые манипуляции, задевающие ее самолюбие. слишком очевидно, что каждый человек, независимо от его самооценки, так или иначе хочет умереть с достоинством, и если это достоинство сокрушили, придется оттянуть момент, чтобы вернуть его, прежде чем закончить жизнь (если это, конечно, представляется возможным). ты оттягиваешь ее момент. с каждым новым словом бросая очередной вызов, ты заставляешь ее отложить смертельный самосуд на потом, ведь первоочередно - отыграться и дать тебе отпор. ты делаешь большую ставку на гордость первой встречной и, кажется, она отлично играет.

- и если уж быть до конца откровенным, у меня есть последнее желание. не против, если я у тебя его украду? - но первоначально ты хочешь всецело овладеть ее вниманием и поймать на себе ее взгляд - заинтриговать. ты не торопишься говорить, пробуя слова на вкус [слегка острит]. ты хочешь, чтобы она буквально читала п о  г у б а м  все то, что ты собираешься ей сказать. еще больше ты хочешь, чтобы она приняла приглашение и взяла тебя за протянутую ей руку, чувствуя, помимо прочего, еще и голосовое дрожание под твоей кожей от каждого произнесенного тобою слога [подсказка: дрожь сильнее там, где звучит самое главное]. а когда она вложит свою ладонь в твою, ты уже сожмешь ее так крепко, чтобы стать надежной страховкой от возможного падения вниз. - итак, перед тем, как ты это сделаешь (если все же сделаешь), я хочу тебя поцеловать. скажи только как: в губы или все-таки в лоб, как покойницу? - в дразнящей манере ты наслаждаешься каждым словом, проговаривая медленно и четко. акцент на губах - читай, а между строк есть указание на правильный выбор. умеет ли девочка с ветром в волосах понимать намеки?

+2

14

вдох.
ты чувствуешь свое дыхание, как по телу лавой растекается с в о б о д а, и уши закладывает от осознания, что ты сейчас можешь сделать. в висках пульсирует сыграем-в-игру, а перед глазами маячит Дарси. он кислотой въедается в память, и выбросить его не получается. ты понимаешь, что пранк вышел из-под контроля. потому что Дарси - тот, из-за кого ты делаешь сейчас шаг в пропасть, ведь это он так упорно подталкивает тебя к смерти; но в то же время не Дарси ли становится твоей последней причиной жить?

последнее желание? ты смеешься. громко, открыто, в лицо. ты не прикрываешь свое пренебрежение, не боишься сказать ему нет, терять-то уже нечего. проводишь взглядом по руке, начиная с плеча, вскрывая его вены. вдоль, а не поперек. а сама падаешь глубоко на дно его зрачков. оказывается, без него теперь и прыгать не хочется.

в твоих глазах ярко вспыхивает отчаяние, но решительность, которая читается в каждом твоем движении, не дает и сомнения, что ты сделаешь этот последний шаг, и тебя не остановит даже секундная заинтересованность незнакомцем из психушки. ты пропитана грубой самонадеянностью, ты сама себе на уме, и никто не может изменить ход твоих мыслей. ничье мнение не может стать твоим. ты - это ты, а другие не имеют над тобой власти.

на секунду чувствуешь себя ж и в о й, как это было еще до первой депрессии и психушки. как будто застоявшаяся холодная кровь в венах вновь начала циркулировать по телу, и ты можешь ч у в с т в о в а т ь. сейчас, именно в этот момент, у тебя сводит мышцы от осязаемой воли. ностальгия прошлой жизни накатывает с головой и погружает под воду. километры давят на грудь и своим давлением мешают дышать. одно дело просто помнить о своей прошлой жизни - это перечислять сухие факты, у которых нет эмоциональной окраски, другое дело - чувствовать, как они заполняют тебя физически. ты чувствуешь их разрядами по позвоночнику, они ломают тебя насквозь, током переламывают внутренний стержень, и каждый новый вдох - это боль.

тебя в секунду отпускает.
и это, пожалуй, самое ужасное - секундное ощущение жизни, лавой извергающееся изнутри, и вновь очередной ледяной штиль. ты даже не успела распробовать этот вкус, лишь кончиком языка. хочется больше, правда? хочется вспомнить всё, что когда-то давно трогало тебя за живое, что волновало по-настоящему, что было твоими причинами и последствиями. сейчас у тебя пустота внутри, ты много раз говорила это на консультациях, мол, она, как заноза, мешается и саднит.

тебя приводит в ярость последнее желание дарси. твой выбор заключается не в том, чтобы поцеловать или не поцеловать, а в том, куда это делать. то есть, ты остаешься без выбора. а что, если нет? что, если ты не хочешь быть во власти даже бога? что, если ты бросаешь вызов даже всемогущему, осознавая всю ярость, которая может на тебя обрушиться?

— обойдешься.

не принимаешь ни новые правила, которые он безнадежно пытается тебе всучить, ни руку помощи, которой он хочет лишь ближе подтолкнуть к краю.

и сама делаешь шаг с крыши.
полет?

+2

15

ты протянул ей руку, развеяв этим жестом всю возможную враждебность, отодвинув ее, как тяжелый занавес. открытой ладонью к солнцу, немного на восток, но по большей части - в небо, - смотри, я безоружен. неподатливая жесткая ткань ветровки сбилась вверх, обнажив запястье. под бледной полупрозрачной оболочкой убегают вдоль магистрали вен, отсвечивая призрачным голубым, - кровь пульсирует так неглубоко под кожей, что, стоит ее только легким касанием рассечь, кровь тяжелой струей вырвется на свободу, впитывая токсичный концентрированный кислород и окропляя плоскость под ногами. девочке необходимо только иметь под рукавом один козырь - наточенное лезвие, и ты уже покойник. ты не ручаешься за то, что у нее при себе нет блестящего острия - в конце концов, у того, кто собирается сделать шаг с крыши психиатрической лечебницы, вполне вероятно может оказаться запасной "план б" в кармане на случай неудачного суицида, а если уж иметь планов и способов для само_убийства с избытком, ими можно поделиться с ближним. шаг первый - вскрыть твои вены вдоль, шаг второй - с крыши прямиком вниз, и ты серьезно рискуешь, будучи тем, кто насмехался над чьим-то выбором. и все же ты протягиваешь ей руку, демонстрируя рисунок сосудов, как схему для правильного разреза. хочешь - режь, хочешь - держись покрепче и смотри на мир с высоты птичьего полета, не боясь упасть и разбиться на осколки воспоминаний о тебе из разных уст на поминальной службе.

ирония лишь в том, что ты в ее планы совсем не входишь. в зависимости от того, под каким углом посмотреть, это может показаться даже оскорбительным. для тебя у нее только одно рваное слово, буквы которого можно пересчитать по пальцам, - в кровопролитии и то было бы больше чести. ты наблюдаешь, как она швыряет тебе под ноги свое последнее односложное, и делает предпоследний шаг. девочка - вызов. собственно, в этом и состояла вся ее суть - делать наперекор, вопреки и наоборот, а такое никуда не уходило от твоего вампирического внимания. такое независимое поведение в самом деле для тебя становится вызовом. за последние несколько месяцев ты взрастил в себе отвратительную привычку манипулировать и быть единственным кукловодом. что ж, на куклу эта девчонка была похожа даже больше, чем твоя предыдущая, - разве что управлять ею было куда труднее. но всякое искусство требует стремления к совершенству в руках настоящего мастера.

ты ловишь ее на последнем шаге, пленяя в кольцо из рук.
- пожалуй, я испорчу тебе веселье, - быть эхом того, что она сама тебе говорила, как будто заставлять ее убедиться в том, что ты уже у нее в голове: ты - ее мысли, ее слова, ее воля. твоя воля - не дать ей уйти, ведь ты прекрасно знаешь, что на этом ты больше ее не увидишь. твоя воля - это поцеловать ее, и не в лоб, а в губы. тем более, сама она сделать выбор так и не решилась. хотя едва ли только это дает тебе твое узурпаторское право.

стоять у края крыши с закрытыми глазами - и все пространство и время закручивается в спираль. кажется, что земля уходит из-под ног и ты, наклоняясь, теряя ассоциацию с собственным вестибулярным аппаратом, падаешь. испытываешь головокружение и ты пошутил бы, что голова вскружилась от поцелуя, был бы лишь для этого подходящий случай. ветер хлещет по лицу, только в отличие от сольвейг ему не за что давать тебе пощечину. что до нее, то ты уже во второй раз самовольно распорядился ее планами на жизнь.

- если дернешься, упадем вместе. ты спросила, хочу ли я с тобой - может быть. но почему крыша?

2000 год. пить джин в неразбавленном виде обычно не принято, но ты хочешь терпко - с привкусом хвои и диких трав. ты хочешь, чтобы пробрало до мурашек от смеси сухого спирта и щекотки колких нот. кружась по комнате студенческого общежития по спирали плачущей мелодии и алкогольного опьянения, ты наслаждаешься каждым оборотом. белый танец принято танцевать в паре, но нет никакой необходимости в партнерше, когда ты приглашаешь на свидание саму смерть. парацетамол можно без рецепта купить в любой аптеке. говорят, спасает от боли. а что если боль такая, что невозможно жить? парацетамол - панацея: всего лишь пей таблетки, а затем - просто пей, и я обещаю, больше не будет больно и плохо.
кружится голова. вот только если ты стоишь на краю крыши - вестимо, от высоты, здесь же - едва ли можно определить: хмельной рассудок раскачивает видимое пространство, как маятник, самозабвенный танец со смертью вращает вихрем, гаснущий рассудок переворачивает все вверх дном. этанол в крови убаюкивает - ты присаживаешься в кресло, внешний мир оборачивается вокруг своей орбиты, неожиданно начинаешь чувствовать вращение земли, и в начале этого чувства заканчиваются все остальные.
ты кое-что знаешь о самоубийстве - это было красиво.

так и стояли у края крыши,
колотясь друг о друга сердцами

+1

16

ты его карябаешь тонкими серпами ключиц, до агоний вжимаясь в тощие плечи. его промозглые ребра остывают шрамами на твоем все еще теплом теле. ты скользишь рукой по острой скуле, и его щетина царапает перламутровый шелк кожи. он пахнет больницей, отбеленной до стерильности, и ты его костяшками пальцев пачкаешь.

его дыхание парализует вольтами позвонки.
и у тебя новый диагноз - освальд пневмонией.

глотаешь его застрявшими в горле льдинками, сама себе пустыми обещаниями клянешься - только один поцелуй. и электрическим напряжением дрожишь от его ледниковых губ, на вкус пропитанных безнадегой.

в вас одиночество одно на миллиметр тела.
больно, смешно,
пожалуйста.

тебе нравится поцелуй, и это самое страшное. ты засовываешь эту мысль в непроглядную бездну себя.

почему крыша?
потому что крыша — застрявшие в узком ущелье памяти отрывки: микрокосмосы гематом, змеями обвившие ветки ребер; пропущенные в пьяном бреду похороны матери; молчаливые истерики на бетоне очередной крыши и попытки сойти с ума.
потому что с неё последней свободой полета ловишь раздробленную на микрочастицы жизнь, которую носом втягиваешь вместе с пылью. 
потому что ты падала с крыши уже с четырнадцати лет.

а ему одним словом

— романтично

в тебе болото бурлит ядовитой грязью.
ты взглядом лукаво — я упаду, и мы разобьемся.
и в переломах губ сохраняешь никотиновый вкус чужих сигарет. ты бы посоветовала дарси сделать то же самое — отпечатать в памяти моменты и навсегда вычеркнуть сольвейг из своего будущего.

в твоем генетическом коде клеймом выжжено б е г л я н к а, и ты планируешь побег, но пока получается — только по радужке его глаз до тупика. ты въедаешься ему подкожно — нагло и напоказ.

делаешь шаг к дарси, чтобы пространство между сжать до разрушительной гравитации, тянешься к бледному контуру губ и выдыхаешь

— я тебя пригласила из вежливости.

едким осадком выпадаешь поверх оголенных чувств и не жалеешь. тебе хочется его ранить смертельно. он позволил переступить грань, теперь твоя очередь освежевать его высокомерие и самолюбие.

+2

17

Кесарево — лишь Кесарю, Богу же — только Богово.
разум захвачен бесами, он — их приют и логово;


с каждой новой затяжкой липкий слой табачных смол оседает в легких тончайшей пленкой чистой сажи. фильтр пропитывается едким желтым — смолистым. у смолы горькое терпкое послевкусие. горечь ее раскаленного дыхания кусается, въедается колкими зубьями с каплей никотина на острие, словно отравленная стрела, и просачивается внутрь сквозь сетку изломов_трещин на обветренных губах. кровоточишь.
едва она отстраняется, ты облизываешь губы, пробуя на вкус этот поцелуй: как сок из пожухлой листвы на поле боя — железистый привкус сообщает тебе о том, что твои губы окончательно потрескались и окропились вишневым бисером. таким образом, этот поцелуй больше напоминал укус. немного больно — и это нравилось тебе больше всего. больше, чем романтика.


сердце меж рёбер плавится, словно руда железная,
знаешь, моя красавица, – мы ведь с тобой над бездною

твои руки тугой лозой вплелись в ее, вы стоите над бездной — всего-то пролет в шесть этажей вниз и так четко видны спящие черви больничных аллей, но поцелуй с ними будет смертельным, мгновенным, как глоток из пустоты и тьмы, и если кто-то из вас сейчас пошатнется, ты ни за что не успеешь распутать клубок из запястий, пальцев, тел — придется быть проглоченными шестиэтажной бесконечностью вместе. ты не веришь в загробную жизнь. по большей части, конечно, потому что не хочешь этого — ты бы предпочел забвение встрече с теми, кого сгубила твоя рука. знала ли отчаянная сольвейг о том, какая рука мертвой хваткой окольцевала ее бледнеющее бескровное запястье? и приняла бы она эту руку и это сердце в довесок, если бы знала? страстно желавшая умереть сольвейг — от ее страсти пульсировало в висках, будто пуля, выпущенная в голову сгоряча, застряла и нервно мечется, осознав последствия.


мы ведь с тобой над пропастью, здесь бесполезны жалобы,
сердце стучит, как лопасти у механизма ржавого

— лицемерка, — удушливый запах табака циркулирует между вами, наворачивая круги по спирали на каждом сказанном слове. ты переходишь на оглушительный шепот — оскорбления и угрозы, сказанные в полный голос, граничат с истерическим и жалким воплем. ты же хотел, чтобы твое шипение заползло в ее существо змеями, чтобы она почувствовала его своей изнанкой. — и все же я буду скучать. ненавижу скучать. поиграем еще или тебе слабо отменить встречу со смертью?


сердце стучит с пробелами, больно в костях и в печени,
звёздами ртутно-белыми небо вдали расчерченно

она нравится тебе ровно настолько, насколько ее ядовитые слова и вызывающие выходки досаждают тебе и раскачивают чашу с кипящей злостью у тебя внутри. то есть очень сильно.
в отличие от маленькой убогой мэй она казалась остроумной и держалась с достоинством. ее грубая строптивость ни в какое сравнение не шла с упрямой тупостью лупоглазой поломойки. если делать предварительные выводы, эта не сломается — ее хватит на бесконечное множество захватывающих партий. чего только не станешь делать, чтобы не скучать. чтобы не тосковать. чтобы не чувствовать высасывающую все соки и пожирающую изнутри дыру. чтобы не болело так ноюще за грудиной. чтобы не перемалывало позвоночник в труху, когда ты загибаешься в плотный сгусток пульсирующих эмоций от желания взвыть. чтобы не выкручивало ребра, переламывая прозрачные, как хрусталь, хрящи в порошок. чтобы не давило на легкие так, будто они сейчас лопнут, разорвав всю твою боль на куски и оставив тебя слабо и болезненно тлеть кровоточащими ошметками. чтобы только не вспоминать.


мы же — у самой темени, Дьявол поёт нам тенором,
наших сердец сплетение – это приют для демонов.
...Кесарю — пить по здравницам, Богу — рыдать над крышами;

слабо попробовать жить дальше и не сдохнуть от собственного бессилия?

| ну а что нам останется? нам, моё Солнце рыжее? |

+1

18

улыбаешься - ядовито, дерзко и искренне. ты ему поперек горла и в межреберных растекаешься симпатией.

как же прекрасно
влюбляться.

эдвард и белла, как в сумерках.

он мальчик с лицом взрослого, у которого жизнь - одна большая игра, а у тебя слишком высокие ставки, и только ты можешь бросить вызов смерти. он тебя обзывает, острыми оскорблениями вгрызается и по-волчьи голодно рвет.

ты привыкла быть лицемеркой, патологической лгуньей, сказочницей, мошенницей и аферисткой. у тебя так много имен для одного греха, но ни одного оправдания в свою пользу. ты его слова послушно сглатываешь и прячешь вглубь, потому что

не твое дело.

ты обманами защищаешь себя и близких.
твоя сестра еще совсем маленькая, ей не понять того ада, в котором ты бурлишь, и уж точно не нужно знать, как в него попасть. ты ей врешь - придумываешь друзей в университете, сочиняешь истории о работе и окружаешь себя воображаемыми друзьями. слишком тяжело признавать - твоя старшая сестра ментальный инвалид, и с ней что-то не так.

твой отчим тобой не интересуется, а если в пьяном бреду его мысли каким-то образом заедают на ноте соль, то для него есть прекрасная версия: сольвейг ларссен покинула страну десять лет назад и затерялась в золотом многообразии европы. он, конечно, злобно усмехается и надеется, что твой труп найдут на окраине россии. а потом забывается в алкоголе.

и ты молишься, чтобы он не вспоминал тебя никогда.

ты не врешь только бабке, у нее есть способы докопаться до тайны - карты таро и кофейная гуща на дне кружки. ты ей всю правду выворачиваешь во всем ее безобразии. и она ни разу от тебя не отвернулась за все года твоей жизни.

дарси освальд берет тебя на слабо, и тебе хочется показаться гордой, не повестись на пустую манипуляцию. у тебя вскипают внутри вулканы, но ты держишься силой воли.

мы не убиваем у всех на виду, если, конечно, сами не хотим умереть.

— нас скоро хватятся санитары — выдыхаешь в перегибы его шеи. — как насчет обвести всех вокруг пальца и поиграть внутри больницы?

тебе хочется обмануть не только дарси и себя, а всех сразу.
ты хочешь научиться не только добиваться чужое расположения к себе, а полного подчинения системы. как насчет секретной переписки стучанием по трубам и скандинавскими символами на подброшенных в карманы санитарам записках?

Отредактировано Solveig Luther (2020-04-21 22:57:39)

+1

19

когда задумаешь обвести всех вокруг пальца, следи за тем, чтобы у самого не закружилась голова. так сложно не потерять ориентацию в пространстве от поцелуя в сантиметре от края крыши и так просто опасно забыться. отойди от вскипающей под рассветным солнцем бездны, потяни ее за собой — ее руки такие тонкие, словно нити, и ты в них крепко вплетаешься пальцами птичьими, гибкими, как у талантливого кукловода. ты отводишь сольвейг на безопасное расстояние от края крыши, а она повинуется, вот только ты не успеешь заметить, как роли переменятся и ты будешь готов пойти за ней куда угодно, увлекаемый ею в неизвестность, как если бы она была стихийным бедствием — например, воздушным вихрем. ты по собственному горькому опыту знаешь, что увлекаться может быть опасно, но... сигарета, сблизившая вас, истлела и тебе хотелось прикурить еще одну, хотя с каждой пачки тебе кто-то постоянно посылает прямые угрозы. однако разве это имеет вес перед соблазном получить удовольствие?

— ты водишь,веди же меня, но только пообещай довести до конца, где бы я свой конец ни нашел.

у нее руки теплые. плоть и кровь. и ты вверяешь ей все то, что от тебя осталось, крепко вцепившись в ее ладонь. теперь ты будешь следовать за ней: ты будешь без разрешения прокрадываться в палаты женского отделения, ты будешь миллилитрами измерять горький остывший чай в столовой, сфокусировавшись на входной двери, ты будешь мысленно перебирать потерявшие душу тела на аллее около фонтанчика, ты будешь искать ее повсюду и ты уже выучил ее наизусть. ты запомнил пожар ее дыхания и тепло белоснежных рук, ты, как животное, сможешь отыскать ее след по запаху табака и суховея трав, вплетенных в растрепанные волосы вместо лент.

влюбиться? нет, это сказка не о влюбленности в лирический образ худощавой девочки на краю крыши и ее лисий прищур с тлеющими угольками поплывших от слез зрачков. твоя способность что-то чувствовать осталась зарыта на полтора метра под землей и зафиксирована там гвоздями в крышке гроба. ты просто не можешь ее любить, ведь эта роль в твоей жизни уже занята весьма талантливой актрисой, как и одинокий участок на кладбище. но ты привяжешься к ней, сильно, по-настоящему глубоко. по сути, это даже важнее любви — это психологическая зависимость и непреодолимая перманентная тяга к близости. будь ты трижды проклят, но с этого момента в этой психиатрической лечебнице ты не сможешь прожить без нее ни дня.

небо над вашими головами наливается соком спелого яблока, пропасть под ногами оказывается всего лишь темным пятном из клубков спящих змей асфальтированных дорожек, которые теперь проснулись и расползаются в разные стороны, пригретые восходящим солнцем. ты чувствуешь себя одной из этих самых змей, когда убегаешь прочь от края крыши за теплым шлейфом, что оставляет полоумная девчонка с солнцем в имени, игриво поманившая тебя за собой. и вот больше не существует ни пропасти, ни смерти. ад захлопнул свою пасть, когда вы решили этим утром жить. по лестнице не так быстро, как если падать вниз с высоты пятого этажа, но в этом медлительном шествии вы проживали секунды, чувствуя их на ощупь, и ты готов поклясться, у каждой секунды было ее прикосновение.

+1


Вы здесь » SACRAMENTO » Доигранные эпизоды » и бросаться потом в руки, и смеяться до диких истерик


Рейтинг форумов | Создать форум бесплатно © 2007–2020 «QuadroSystems» LLC