в моём мире гаснут светлячки. я так много курил в тот вечер, когда ты уехал. так и не застал тебя дома, простоял на улице в пальто на голое тело... читать дальше

внешностивакансиихочу к вамfaqправилакого спросить?вктелеграмбаннеры
RPG TOP
СЕГОДНЯ В САКРАМЕНТО 10°C
Jack /

[telegram: cavalcanti_sun]
Jere /

[icq: 399-264-515]
Mary /

[лс]
Kenny /

[icq: 576-020-471]
Kai /

[telegram: silt_strider]
Francine /

[telegram: pratoria]
Una /

[telegram: dashuuna]
Amelia /

[telegram: potos_flavus]
Anton /

[telegram: razumovsky_blya]
Darcy /

[telegram: semilunaris]
Ilse /

[telegram: thegrayson]
Matt

[telegram: katrinelist]
Вверх

SACRAMENTO

Информация о пользователе

Привет, Гость! Войдите или зарегистрируйтесь.


Вы здесь » SACRAMENTO » Реальная жизнь » Бесконечные многоточия


Бесконечные многоточия

Сообщений 1 страница 16 из 16

1

15 ноября 2019, Сакраменто

Stella Weinberg & Denivel Simon
https://i.imgur.com/1I7zKKk.png

Опасные игры на тоненьком первом льду

[AVA]https://i.imgur.com/O1jb3pY.png[/AVA]

Отредактировано Denivel Simon (2019-10-31 22:16:37)

+5

2

Целительное время спустя страшного и великого момента жизни, пытаясь заглянуть в свою душу в моменты раздрая, тоски или отчаяния, она видела себя дрейфующей по пустым темным чертогам, где для нее не было никакого утешения кроме тишины и движения воздуха. А теперь они обретали реальные очертания, и она бродила мыслями в замковых подвалах. Под ногами хрустела каменная крошка, в трубах ухала вода и подвывала словно приведение. На руках куда больше невидимой крови, чем две реальные жертвы, уничтоженные своими стараниями, но именно они погрузили ее в депрессию. В депрессии было пыльно и пусто. Здесь больше никто его не ждал. Месть свершилась. Свершилась пышно и страшно: она отдала оба трупа на съедение диким вепрям. Теперь по законам логики все должно было начаться заново, как росток начинает свой путь к солнцу из темных недр жирной земли. Иногда ее накрывало спасительное забвение, и самые трудные дни, обрамляющие выполнение своей части сделки, стирались из памяти, обращались мрачным коридором от одной яркой картинки к другой. Долгими мрачными коридорами ежедневной рутины и мучительной, но хорошо подавляемой тревоги. В такие дни Вайнберг даже не пила. Так надежнее. В такие дни он могла работать с остервенением. Практичные, методичные мысли вытесняли беспомощный мандраж. Например, разузнать о талантливой девчонке-консультанту по подбору присяжных. По неподкупным отзывам, местная звездочка умело собирала данные, делала фотографии, записи голосов, собирая досье на каждого и ловко балансировала на грани законности и этических норм. Вайнберг хотелось посмотреть в деле на проницательную особу, и если в деле она окажется так хороша, то переманить к себе. Любовно взращенная, самая ценная инвестиция – доброе имя надежного дельца. В Сан-Диего открывала филиал, а значит там бы ценная кадровая единица пригодилась.
Тем более собственные офисные мальчики-адвокаты уже выглядели для нее блеклыми и безжизненными марионетками. Секса не хотелось. Совсем. Ни с ними, ни с самой собой. Еще немного и ситуация начнет ее беспокоить. В таком возрасте уверенное либидо уже требует регулярных тренировок. Мучимая тревогой и депрессией она сделалась мрачным демоном и даже, кажется, сдала: неприятно заострились черты, углубились складки у губ. И потеряла в весе. Ключицы выпирали переломанными крыльями. Запереться в кабинете или зале суда – лучший способ оказаться слишком занятым человеком. Слишком занятым для любого общения. Это выручало и прежде, выручало и теперь. Усталость решала проблему бессонницы. Зато дела WLG шли блестяще. Теперь, когда им было посвящено все ее внимание. Пребывая в этой маниакальной депрессии Вайнберг и сама удивилась тому, что не подсела ни на транки, ни на травку, ни на водку. И это выглядело пугающе и позволяло судить о мере внутренней опустошенности. Поэтому одеваться следовало с особенным лоском и педантичностью, достойной истинной леди. Так эта внутренняя пустыня через принятие обрела статус ровного пульса. Ничто ее больше не тревожило, но и не увлекало. Все было решаемо, проблемы стали задачами, радость таилась в кружке кофе и утренней сигарете, наслаждение - в покупке запонок к новой рубашке. А с некоторых пор начала носить к ним еще и галстуки.
Центр города возле здания суда встретил знакомым смогом, а блестящий черный Бьюик знакомой парковкой. Заглушив мотор, Стелла осталась в машине, рассматривая мраморную стену перед собой. Мысли были как одна о работе. Планировка, четкое исполнение задач, прагматичность и красноречие на подкладе из фальши и профессионального лицемерия. Ничего необычного. Из аудиосистемы лился ненавязчивый соул.
А потом дрожь корпуса опередила хруст свезенного металла. Вайнберг устало укрыла лицо ладонью, предвкушая малоприятный вид оцарапанного багажника и разбитую фару. Потерла переносицу, только теперь во всей полноте ощущая дорожную усталость. Да что там! Усталость за все эти дни, прожитые в тяжелом сне. А ведь она всего год назад поменяла дорогой сердцу Плимут на такой же олдовый Бьюик и уже успела прикипеть душой к новому малышу. Стелла перевела дыхание. Облизала влажно губы. Она выбралась из машины. И лицо ее ровным счетом не выражало ничего кроме утомления.
На парковке приятно пахло маслом, бензином, резиной и влажной прохладой. Серые мощные столбы, дорогие машины притаившиеся между, дурное, хоть и яркое освещение - за всем этим так удобно прятать незамысловатый маневр. Кто-то позволил себе даже разогнаться хорошенько, чтоб уж точно впечатлить - получилось громко, смачно, почти как хороший секс.
Слишком возрастная для истерик над разбитой фарой. Нависла над вмятиной, оперевшись руками в искалеченную задницу своего авто и капот чужого. Обе тачки смотрелись чертовски эротично в этой "позе". Кто-то только что взъеб страховую на пару десятков тысяч. И кто же это такой неаккуратный выходил из машины?

+5

3

Жизнь снова разделилась на «до» и «после». И снова это произошло тогда, когда я ждала этого меньше всего и была счастлива. Кажется, судьба пытается мне сказать, что никогда не стоит чувствовать себя в безопасности. Безопасности не существует. За каждым углом может встретиться событие, которое не зависит от тебя напрямую, но перевернет твою жизнь вверх дном абсолютно, превратит в руины, разрушит до основания, до самого предела. Просто ПШЫК! и ничего от твоей привычной и любимой жизни не осталось. И мнения твоего об этом никто не спросит, не то, что разрешения там какого-то.
Хаос ворвался в мой дом, мои отношения и мою душу. Пришлось экстренно собирать вещи, перевозить их на старую квартиру, буквально бежать в неё и забиваться как в норку, чтобы там, уютно устроившись в углу, накрывшись пледом и в обнимку с бутылкой джина, наконец-то дать волю чувствам и эмоциям,  буквально разбиться на части, разлететься осколками, которые едва ли теперь удастся собрать и склеить, слишком велико полученное потрясение, слишком обширной вышла потеря. Мне сложно теперь представить, какой дальше будет моя жизнь – все то, что я тщательно отстраивала в последний год кирпичик за кирпичиком, чтобы картинка наконец стала цельной, теперь сломалось словно карточный домик. Картина счастливой семейной жизни продернута безобразными искажениями, помехами – и я уже третий раз за свою недолгую жизнь понимаю, что счастье не длится долго. Понимаю, что доверять людям плохая затея. Понимаю, что больше не знаю, в какую сторону мне двигаться и куда идти. Одно знаю точно – на этот раз я не выпаду из рабочего цикла как бы тяжело мне не было. Съемки? Отлично, значит изо всех сил стараемся не реветь накануне вечером, чтобы с утра иметь товарный вид. В конце концов, у меня никто не умер (в отличие от того раз, как это было с моей первой женой). Или можно устроить похороны своих отношений, своих несбывшихся надежд? Можно ритуально похоронить любовь? Или я и без того делаю это каждый вечер, когда заливаю в себя что-то откровенно алкогольное?
Со всеми этими размышлениями я спускаюсь на подземную парковку, где оставила свою машину около часа назад. Права я получила совсем недавно, до моих съемок в Сан-Диего, 20 октября. Признаться, я не планировала часто ездить за рулем сама, когда шла учиться, ведь у меня же б ы л  муж. В придачу к мужу у меня был еще и личный водитель, но в последнее время мне стало казаться (опять же из-за наличия мужа!), что я теперь редко хожу в клубы, почти никогда не возвращаюсь домой пьяная, а значит могу сама водить и справляться с необходимостью ездить на съемки и по другим делам. Мне казалось, что мне нужны права и больше не нужен личный водитель. Показалось. С вождением я справлюсь неважно (или это в свете нервозности из-за последних событий?) и, наверное, надо позвонить Жаклин, покаяться и попросить ее снова со мной работать.
Щелкнув брелоком от сигнализации, я подхожу к черному майбаху, открываю дверцу и соскальзываю на водительское сидение. Неуютно. Нелепо. И как-то даже противоестественно для меня. Взглядом скольжу по дорогому салону нового автомобиля и… ничего кроме зарождающейся нервозности не чувствую. Ни радости, ни восторга от приобретения такой дорогой вещи.
Кидаю на пассажирское сидение папку с документами, которую до этого держала в руках так крепко, что побелели костяшки пальцев. Я и приехала сюда только для того, чтобы забрать документы, которые красноречиво свидетельствуют о том, что я снова свободна (или одинока?). Какое-то дикое отчаяние с новой силой сжимает мне сердце так, что на глазах выступают слезы – меньше месяца назад я и представить не могла, что мне придется развести. Я представить не могла, что Тео мне врет. Я представить не могла, что мой муж убил человека. Но, честно признаться, меня пугает не тот факт, что он кого-то отправил на тот свет, потому что… мне не привыкать, откровенно говоря. Меня выбило из колеи то, что он связался с мафией и ни слова мне не сказал об этом, ни разу не обмолвился, ни спросил моего мнения. Ничего! Человек, с которым мы перед свадьбой договаривались говорить обо всем. Человек, с которым мы лежали ночью, смотрели в потолок, взявшись за руки, и вытаскивали один за другим своих скелетов в шкафу. Этот человек предал и обманул меня, мои чувства, мои надежды. Этот человек не попытался возражать и бороться, когда я сказала, что мы разводимся. Тео просто согласился что да, нам надо всё закончить. Не вы но си мо.
Дрожащей рукой я завожу машину и почему-то вжимаю педаль слишком сильно, когда надо нажать гораздо легче, гораздо плавнее. И перед глазами все расплывается. В следующую секунду я слышу скрежет, чувствую отдачу и все это взрывается в моей голове настоящей паникой. Сердце подскакивает к горлу и бьется там как сумасшедшее, когда я с ужасом смотрю еще с водительского сидения на то, что сделала – въехала кому-то в зад.
- Да блять! – я бью рукой по рулю от злости и в приступе агрессии к самой к себе, к ебаному окружающему миру и вообще всему подряд. Как со мной могло случиться такое дерьмо? Почему я?
На секунду прикрыв глаза, я глубоко вдыхаю, а затем выдыхаю. Шумно, пытаясь унять дрожь во всем теле. Надо выйти из машины. Надо извиниться. Надо обменяться номерами страховок. Надо-надо-надо! Сильно прикусив губу, до боли, но не до крови, я все-таки, сделав титаническое усилие над собой, открываю дверцу и выхожу из машины. На негнущихся ногах делаю шаг вперед. Да я готова разрыдаться от нелепости этой ситуации и оттого, что у меня опять что-то пошло не так, не получилось, сбилось с курса. Взглядом нерешительно окидываю женщину, которая смотрит на меня со смесью раздражения и пренебрежения – светлые волосы, красивое, хоть и не молодое лицо.
- Я не.. – что Дени? Ты не хотела, да? Представь, как по идиотски это сейчас бы прозвучало, как бы дрогнул и сорвался твой голос к концу последнего слова. Только представь, насколько жалкой ты выглядишь. Жалкой и растоптанной – своей жизнью, своей глупостью, своим поступком.
- Извините, – совершенно глупо произношу я. А ведь, по факту, я даже знать не знаю, что нам делать надо. Вызывать кого-то? Просто обменяться номерами страховок? Что? И как сильно она будет на меня орать, если я спрошу?
Смотрю на женщину растерянно и чувствую, как перед глазами опять мутнеет от слез. Злюсь сама на себя, но ничего не могу поделать. Отчаяние тяжелой железобетонной плитой падает на меня сверху, прижимает к асфальту, ломает мне позвоночник, отрезает пути к отступлению. Вот и все, девочка. Вот и все. Сиди в своем болоте, сотканном из ненависти к себе, и не рыпайся. Сиди, тебе все равно никуда не выбраться. Сиди, кому говорят!

[AVA]https://i.imgur.com/O1jb3pY.png[/AVA]

Отредактировано Denivel Simon (2019-11-04 00:49:49)

+5

4

- Вы что, сейчас зарыдаете?
Эта старая прожжённая циничной горечью рептилия без всякого пиетета разглядывала волшебную Куколку, что явилась ей на встречу из неприличного дорогого катафалка. Ни вкуса, ни стиля в этом корыте. Чего не скажешь о Кукле. Должно быть, все ее слизистые пока еще восхитительно влажные, розовые, полнокровные и сильные. Ее движения навстречу казались Стелле гротескно шарнирны, словно ту долго держали в коробке на чердаке, куда перестали заглядывать даже пауки, утомившись плести паутину на острых углах ее тихого пристанища. Видимо, было время, когда доставали эту Куклу по праздникам, раскидывали над головой пестрый купол и под самым его сводом раздавался смех. Поначалу робкий, удивленный, собранный из лоскутков зрительного зала, затаившего дыхание, а затем волной сметающий все на своем пути. Вот идет она под сотнями взглядов, заперевшись так глубоко в себе, что не слышит ропота первых рядов, неуместных аплодисментов, раздавшихся не вовремя окриков. Вьются по щекам этого кукольного лица то ли тени, то ли трещины на краске, притаилась готовая упасть с ресниц чернильная слеза. Откуда она здесь такая? Какой полуцирк-полутеатр выродил это творение, которому место среди старинных масок, хрустальных туфелек, шлейфа сизых перьев, обнимающих соломенных ноги? Кукла с человеческим лицом. Вайнберг не следила за эфирной жвачкой, но наобщавшись однажды с богемой в лице Винсента Джервиса и прочих полых изнутри, учишься чуять таких в любой точке мира. Актриска? Певичка? Люксовая любовница?
Кукла была слишком красивой.
Оттого больше нравилось выражение печали на ее лице. Когда слащавая моська выученно скалится впору заработать диабет, но пугливая растерянность заостряет черты, придает им утерянный аристократизм.
Это откровение с первых минут вальяжного разглядывания, когда вмятина бампера изучена и можно цедить внимание в тени лежащего хищника на бледную дичь. Страдание ей шло: еще немного бледности, немного лихорадочного блеска в зрачках, побольше скованности в движениях.
- Вытирайте сопли. Кукситься бесполезно, жалеть не собираюсь.
С точки зрения колокольни Стеллы, кукольная красотка мямлит извинения как лопочет дитя со слезой на глазах, показав окровавленный пальчик и шипит, шепчет мамочке, о том, как же плохо, когда она с заботой старательно мажет ранку злым спиртом. Да, это больно, она знает, как девочке больно, это ведь на личике хорошеньком пишется. Все мы носим под шкурой свои драмы и печали. Кому сейчас легко? В этом дерьмовом мире никому не нужно твое кислое лицо, девочка. Никому не нужны твои проблемы, всех тошнит от твоих терзаний, ходить с такой рожей – дурной тон. Общество готово заниматься нищими и больными в порядке Африканских миссий, но если гниешь изнутри – к психотерапевту. Потому что иначе эдак случайно встреченная рептилия плеснет на ранку, чтоб аж прижгло. Но так надо, чтобы после не было хуже. Можно только немного подуть. Все пройдет, но потом, а сейчас нужно терпеть и зубки плотнее.
- Что, слабо представляете, как утешают за раздолбаный зад любимой детки?
Пробежалась взглядом снизу-вверх. Слишком холеная кожа. Молодость. Шелковое сердце. У кукол не бывает иного.  Такие обычно не берегут себя и перешагнув за полтос, истаскается. Наверняка истаскается, и станет любимой постоянной клиенткой у пластических хирургов. Стелла закатала рукав на два загиба и указательным пальцем провела по глубокой трещине – кратер на глянцевой черноте ее Бьюика. Еще недавно в этом черном зеркальном блеске отражался ее носатый профиль, теперь же там было кривое зеркало всех пороков – треснутые, преломленные черты. Ее затянутая в тренч фигура придавала ей не столько хрупкости, сколько болезненности –похоже на то, как пораженные чахоткой легкие так изъедают тело, а надсадный кашель так очерчивает ключицы, что они кажутся надломанными. Неправдоподобно для Калифорнии белое скуластое лицо, на котором единственно выделялся алым обманчиво капризный рот. Хищное уродство, не имеющее ничего общего с живым и трепетным, что олицетворяла собой кукольная красота напротив.
Вайнберг достала из кармана брюк телефон, через пару тычков по экрану включила камеру и навела на животрепещущую картину. Характерный щелчок ознаменовал выполненный снимок.
- Ущерб через страховую, а на счет извинения... Что вы готовы принести в качестве извинения?

Отредактировано Stella Weinberg (2019-11-05 08:08:35)

+5

5

Отрезвляет.
Мне бы хотелось сказать, что голос женщины, которая застыла у своей покалеченной машины, отрезвляет. Но на самом деле, мне только сложнее становится держать свои слезы при себе. Хочется, как сильная и волевая героиня какого-нибудь классного фильма, мотнуть головой, отбросить назад белые волосы, вздернуть нос и посмотреть надменно, нагло, почти с вызовом. Хочется. Но на всё это у меня катастрофически не хватает сил. Сил хватает только на то, чтобы мысленно упрашивать себя не разрыдаться, повторяя про себя одну и ту же фразу "только не плачь" как заклинание. Я стараюсь убедить себя, что слезы при этой чужой женщине, в зад которой я так нелепо вперилась, это полный крах и унижение. Я стараюсь убедить себя, что смогу поплакать когда наконец-то доберусь до дома, залезу в горячую ванную или свернусь клубком под пледом, поджав ноги к груди. Мне хочется броситься к ней и объяснять, что я не дура и что не специально, а просто очень-очень расстроена и совсем недавно получила права. Так не кстати в голове всплывают фрагменты, в которых Тео против, чтобы я водила машину сама. Внутренне я начинаю злиться. На него. На себя. На всю эту блядскую ситуацию, в которой выгляжу посмешищем, глупой девчонкой, тупой блондинкой с точеной фигуркой и аккуратными ногтями.
- Я... - хочется отрицать, остервенело замотать головой и сказать, что я вовсе не собиралась плакать, просто соринка в глаз попала или конъюнктивит подкрался незаметно, - да, - я сдаюсь неожиданно для самой себя, опускаю взгляд в идеально ровный асфальт, чтобы не найти в себе силы снова поднять взгляд выше пояса женщины, встретиться глазами, - кажется, и правда в любой момент могу зарыдать, - обреченно пожимаю плечами и шмыгаю носом, пытаясь смириться с действительностью, которая если и преподносит мне сюрпризы, то все - резко негативные. Пытаюсь просто принять как данность простой факт - я неудачница, которая разбила чужую машину и поколечила свою собственную. Между тем, моей машине еще даже месяца нет, но этот факт не освободил меня от "аварии".
- Можно подумать, я надеялась, что Вы меня будете жалеть, - я отвечаю неожиданно резко даже для самой себя. Слова срываются с губ, а я тут же пугаюсь того, как они прозвучали. Разве я имела на них право, будучи виноватой? Не слишком ли резко это прозвучало? Насколько усугубило моё положение?
Отрываю взгляд от асфальта, скольжу им снизу вверх по ногам к лицу блондинки. Пытаюсь прикинуть, сколько может быть лет женщине напротив. Сорок? Она, абсолютно точно, могла бы быть моей матерью. Мой взгляд мягко касается ее заостренных черт лица, пробегает по светлым волосам, в которые при другом раскладе мне бы захотелось запустить руку. Останавливаюсь на тонких губах, которые так ловко извергают ядовитые слова, будто бы это их единственное предназначение. Весь образ женщины напротив - элегантный, будто бы точно выверенный до миллиметра. Такой не грех залюбоваться в толпе, потому что в каждом ее движении, каждом повороте головы - стать, чувство собственного достоинства и, как ни странно, отголоски стервозности. Когда я смотрю на нее, у меня что-то опасливо замирает в груди, что-то трещит и ломается. Но перестать смотреть кажется каким-то невероятным преступлением, потому что весь ее облик - притягательный и интригующий.
- И правда слабо представляю, - после предыдущей фразы, на которой я немного вспылила, эта звучит как-то затравленно-безразлично, словно бы я уже смирилась со своей участью никчемной пустоголовой глупышки, которая в этой жизни больше ничерта и не может, кроме как бить чужие машины, держать глаза на мокром месте и обиженно округлять ротик. На самом же деле я просто продолжаю подавленно недоумевать, как столько откровенного дерьма может случиться с одним и тем же человеком за такой короткий период. Как это блять возможно? Почему именно мне надо было въебаться в зад чужого автомобиля? Будто бы мне мало, что теперь я возвращаюсь к старой фамилии, а вместе с тем к старой жизни, в которой нет уютного загородного дома, двух веселых собак и любящего мужа. Я возвращаюсь назад, в свою квартиру, что осталась от покойной жены (самое время порадоваться, что я не продала ее, когда повторно вышла замуж, начала новые отношения и, как мне казалось, новую жизнь). Я возвращаюсь назад в одинокую и вечно прокуренную обитель, прихватив клетку со своим попугаем Панкейком.
Я не знаю, что мне делать и куда себя деть, пока женщина напротив, кажется, вполне понимает, как надо вести себя в подобной ситуации. Я смотрю, как она достает телефон и делает снимок поцарапанной машины. Как-то запоздало вдруг понимаю - она меня не узнает, никакого понятия обо мне не имеет. Это облегчение. Это значит, что завтра утром в газетах и на интернет порталах я не обнаружу статей, в которых будет написано о том, что я совсем тронулась умом, не справилась с управлением или просто была не в себе, раз позволила такому случиться. Неужели в мире есть хоть какая-то справедливость? И эта справедливость позволит моему косяку не стать достоянием общественности. Мой позор правда не будут смаковать на всех доступных для этого площадках?
- Себя? - я отвечаю быстрей, чем успеваю понять степень дебильности своего ответа и посмотреть на блондинку затравленно, испуганно, осознавая, что сморозила очередную непозволительную глупость, которая может вывести ее из себя. Но я так обрадовалась, что осталась не узнанной, что...
Язык мой враг мой. И сейчас я понимаю это особенно отчетливо, когда смотрю в глаза напротив и не понимаю, какие эмоции они сейчас творят. Сорвется ли женщина на крик? Просто криво усмехнется? Одарит очередной порцией сарказма?
Что ждет за поворотом?

Отредактировано Denivel Simon (2019-11-05 21:35:06)

+5

6

Настырная дама выгнула надменно бровь таким образом, что кончик ее застывает всего в нескольких миллиметрах от грани между удивлением и насмешливым высокомерием. Стелла делает один шажок, второй и в голосе ее не обвинение, а призыв к размышлению:
- А на что вы надеялись?
Вайнберг с трудом удержала себя от того, чтобы прихватить девочку за шею и притянуть к себе. Такие трюки проходили в других местечках, но здесь стоит вести себя галантнее. Особенно пока не можешь идентифицировать конкретнее, с кем именно имеешь дело. Камеры здесь казенные и, если бы мисс Куколка пожелала подать в суд за оскорбление личности и достоинства, картинка была бы невыгодной. Потому что сейчас Стелла как раз планировала оскорбить ее личность и достоинство.
- Вы часто предлагаете себя за помятое железо? - Стелла замолкает, ожидая какой-то реакции, ведь все же предполагает диалог, а не занимательную викторину в одни ворота. - И почему вы думаете, что можете меня заинтересовать? - Черти в глазах Вайнберг кувыркнулись и задиристо помахали хвостами. Голос ее поманил кошмаром, как изысканным развлечением призывая томное возбуждение отозваться тяжестью пониже пупка. Ей симпатична ее дерзость. И даже то, что девушка, - о, чудо, - до сих пор сохранила в себе все свои слезинки. Но что за дозволение чужому самодурству? - А что, если меня утешит ваша проходка по внутреннему двору моего дома на четвереньках? Голой. Не боитесь? - На самом деле, все это детальное описание отлично укладывалось в лаконичное «пошла на хуй». И утешения свои прихвати. Но доверительные интонации в голосе Стеллы не выдавали ни ноты иронии. Вместе этого она заглянула на водительское место, взяла краткий блокнотный лист и тонкую черную ручку. Почерком гравера вывела название улицы и номер дома. - Если вам будет угодно принести извинения, вы найдете меня здесь сегодня вечером. А пока позвольте откланяться. Я устала.
На этой ноте она действительно развернулась, закрыла авто и направилась к выходу. Эта девушка, так жадно упивающаяся своим неведомым горем и чужим вниманием, странным образом вызвала у адвокатессы фантазию из тех, что прежде ее не посещали. Но первая годная фантазия за все это время! Вся она сводилась к тому, чтобы предоставить ей полное внимание – или риск такого внимания - когда ей нечем похвастать кроме себя самой. Ни машины, ни часов, ни брендовых тряпок. Поиск ответа на вопрос, кто ты есть, и кому ты нужна такая, какая ты есть на самом деле. Новая игра означала возвращение к жизни, к себе, доступ к живительной агрессии, к целебному эросу. Пропуск в сферу чувственного, которая была для нее недоступна последнее время. Этот философский момент скрасил ей путь с парковки. Стелла была абсолютно уверена, что больше никогда не увидит это унылое недоразумение.
- Кларисса, вы далеко? Отлично, подхватите меня у выезда с парковки. И да, вызови страховщиков, мне разбили машину.
Хотелось вычеркнуть эту встречу из памяти, вымарать ее, выдрать, как лист с дурацкого календаря, висящего у нее дома на холодильнике, забыть неторопливый, подрагивающий девичий голос. Лифт перещелкивал этажи, на мониторе летели цифры. Ах, сколько можно было вспомнить упоительных, сладострастных сцен в этих лифтах! Отчего-то они всегда чертовски заводили. Этот момент, когда ты продавливаешь кнопку stop, спускаешь курок, даешь себе внутреннее разрешение. И дальше все можно, пока твой спутник всякого пола не вырвется из этой клетки. Из этого изначально добровольного заточения. Ведь он вошел сюда сам. Без принуждения. Без убеждения. Мы поднимались наверх. По делам. Или пропустить по стаканчику. И тут я с тобой случилась. Никогда не знаешь, какого монстра человек носит в себе. И хорошо, если тебе эта тварь понравится. Если не понравится, то это даже слаще. Ответственность за жизнь и здоровье – единственный момент осознанной рамки.
Вайнберг не была садисткой в том смысле, в котором бывали посетители калифорнийских тематических вечеринок. Ей не интересно было бить людей. Да, есть определенная мякоть удовольствия от упругой отдачи живого жесткого, проворного тела, ударяющее в суставы и звенящее в мышцах. Но психологическая химия манила больше. Сопротивление завораживало. Только сопротивление, оказанное сильным и независимым существом, делает твою победу по-настоящему ценной – физическое, моральное ли. Жестокость всегда была наказанием. Неизбежной ковкой, которая позволяла добиваться того единственного эффекта, который пьянил. Помогало мастерить покорных любовников. Человек целей, только в этом замысловатом процессе изменения чужого мироощущения она находила постепенную, поступательную, медленную радость, томительную, болезненную, как бывало в детстве, когда отдираешь корки от раны, не имея никакой возможности остановиться, осознавая с каждым травмирующим мигом, с каждой каплей свеженькой крови, что причиняешь вред.
Чтобы сохранить максимальный экстракт себя, каждый должен прийти сам. Возможно, это будет последнее, что она сделает по собственной воле. Но долгие партии Стелле нравились больше. К сожалению, встречались они все реже. Пацанам обычно негде было взять резерв прочности: ни прошлого, ни успеха, ни самолюбия…
Отсчитывала взглядом цифры на табло, с удовольствием смаковала новую фантазию. Безотносительно случайной девушки с парковки. Эта не придет, она была уверена. Эта фарфоровая красота слишком дорожит своей внешностью, чтобы рисковать ее попортить, и хорошо шарит в интонациях, чтобы понять, что ее просто послали, слегка мазнув дерьмом по самооценке.
Остаток дня она провела в головном. Домой вернулась после ужина с коллегой, который затеяла пару недель назад, чтобы разузнать у приятеля-юриста корпоративные слухи. После этого Вайнберг готова была уехать обратно в свою крепость. С чистой совестью хотелось пить после душа у себя в таунхаусе. Водки со сливками хватало, канал Дискавери умиротворял, и можно было временно забыть, что к списку дел на следующей неделе добавились еще встреча со страховщиками и ремонтниками. На балконе пеленой смога висела ранняя ночь, заглядывала в комнату глазами-фонарями, как злобный эльф, отчаявшийся кого-то напугать. Иногда Стелла бесцеремонно выходила к ней в халате, переброситься словечком за сигаретой да трепала по холкам своих псов.

+5

7

Внешний вид

На что я надеялась?
Да ни на что, собственно говоря. Но стоит ли об этом говорить? Я вообще последний месяц ни на что особенно не надеюсь больше, потому что когда начинаешь на что-то или кого-то надеяться, всё обязательно идет наперекосяк. А терять надежду больно. Поэтому я ни на что не надеялась. Но не надеяться и не чувствовать совершенно разные вещи. С чувствами все обстоит острее и тяжелее - не могу перестать чувствовать. Хотя вот конкретно сейчас очень бы хотелось перестать. Перестать, чтобы не переживать развод. Перестать, чтобы больше не возвращаться к болезненным мыслям о том, почему всё так произошло. Перестать, чтобы земля не уходила из-под ног в этот самый момент, когда женщина напротив смотрит на меня с высокомерным презрением и, кажется, толикой любопытства.
Я бы хотела уметь отключать чувства по щелку собственных пальцев. Хотела бы уметь хотя бы перенаправлять их в какое-то другое русло, куда-то сублимировать. Но я просто тону в них. Барахтаюсь, стараюсь грести руками, чтобы вынырнуть, чтобы голова показалась над морем всех моих эмоций, но они захлестывают. И я справляюсь откровенно плохо, поэтому всё, на что меня сейчас хватает - стараться не проронить из влажных глаз ни одной слезинки. Я должна справиться, как бы не хотелось разрыдаться, упасть прямо здесь на колени и... Нет, не просить прощения. А просто спрашивать вселенную за что она вывалила столько дерьма на одного маленького человека. За что именно на меня?
- Кто вам сказал, что я надеялась? - наверное, слишком нагло для человека в моем положении, но голос мой звенит и разносится по парковке, на которой, такое ощущение, нет никого кроме нас.
- О, смею заверить, Вы первая, кому я предлагаю себя за смятое железо, - что я несу? Не лучше ли закрыть рот и перестать говорить, пока ситуация не стала гораздо хуже, чем была всего пару минут назад? - но это только потому, что я и чью-то машину в первый раз помяла, - я иронизирую и над женщиной напротив и над самой собой. Просто так немного проще. Немного проще пройтись по себе самой, чем ждать, когда над тобой в одиночку будет насмехаться кто-то еще. Это как способ показать миру "смотри, ты меня не задеваешь, я и сама над собой могу посмеяться".
Пухлые губы кривятся в легкой не то улыбке, не то ухмылке, когда статная блондинка спрашивает, с чего я вообще решила, будто могу ее заинтересовать. И правда, с чего? Ничто в женщине напротив не выдавало никакой во мне заинтересованности и рассчитывать на это было вообще крайне смело, ведь мы обе женщины. Хоть наш мир становится толерантней, но вообще предполагать случайную незнакомку в том, что лесбийские связи хоть сколько-то интересуют или не отвращают её - сильно. Откровенно говоря, за такое предположение можно и схлопотать, но... кто не рискует, тот не пьет шампанское?
- Почему? Потому что обычно у меня получается заинтересовать людей, - я даже не знаю, вру ли я в этот момент или говорю правду? Просто знаю, что недостатка внимания я не испытывала давно. Недостаток внимания остался в моем детстве, когда от меня отмахивались родители, сдавали на руки нянечкам, отворачивались от меня, старались быть как можно дальше. Настолько дальше, что своих родителей я привыкла называть по имени.
- Не боюсь, - на самом деле предложение обескураживает, хоть я и понимаю, что это не то чтобы предложение даже, а смелый способ от меня отделаться? Ну или типа того. Внутренне я все равно теряюсь от такого смелого заявления хотя бы потому, что в моей голове взрослые серьезные женщины не предлагают таких вещей. В моей голове взрослые серьезные женщины предлагают решить проблему с помощью страховки, раздраженно вздыхают, пожимают плечами в порыве утихшей злости и убираются восвояси. Но бурная фантазия тут же подсказывает мне, насколько томной и волнующей может быть та разница в возрасте, которая застыла между мной и женщиной напротив. Бурная фантазия говорит мне, что пройтись обнаженной и на четвереньках по внутреннему двору этой женщины гораздо увлекательней, чем уговаривать себя не сдохнуть этим вечером в мыслях о еще любимом человеке, который поступил с тобой крайне дерьмово.
А дальше случилось совсем уж невероятное - блондинка с тонкими губами взяла листок, ручку и написала там свой адрес, после чего отдала его в мои руки. Когда я пробежалась по написанному глазами, то очень удивилась, потому что была уверена в том, что вместо адреса там будет написано что-то типа "пошла на хуй". Но черными буквами по белому листку был действительно выведен адрес. В растерянности я подняла глаза на женщину, не совсем понимая, что я должна теперь сказать и как себя вести, а потому брякнула идиотское "до вечера".
Как будто мы блять действительно собирались встретиться вечером!
Как будто весь этот спектакль не был попыткой показать мне мое место!
Как будто я действительно собиралась гулять по ее внутреннему двору голой!
Что за бред?

Нырнув обратно в свою машину я нервно вызвонила Жаклин, упросила ее бросить все дела, вернуться обратно ко мне на работу и забрать прямо сейчас с этой злосчастной парковки. Мы никогда не были подругами, хоть и отношения у нас были довольно доверительные, но сейчас, завидев ее на горизонте, я улыбнулась, стерла со щек слезы, которые все-таки потекли, и едва ли не бросилась к девушке в объятия, попутно рассказывая, какая я дура, что решила научиться водить сама и как мне неловко перед женщиной, чью машину я испортила. Однако же, естественно, я ни словом не обмолвилась о том, какой у нас с ней занимательный вышел разговор.
С парковки я уезжала полная уверенности, что не собираюсь ехать по адресу, нацарапанному на листке, который я сунула в папку с бумагами о разводе. Но даже если бы я выкинула листок в ближайшую урну или ритуально сожгла его, щелкнув зажигалкой - адрес отпечатался у меня в памяти едва ли не намертво. И вечером, когда я закончила с сегодняшней съемкой и собиралась поехать домой, зачем-то назвала Жаклин адрес женщины с парковки вместо того, чтобы ехать туда, куда собиралась еще пару минут назад. Но адрес озвучен, произнесен вслух словно заклинание, и мне кажется, что в этом есть что-то сакральное или фатальное. Сердце гулко бьется в груди, пока машина мчит меня в неизвестность. Я откидываюсь на сидение, прикрываю глаза, закусываю губу и... даже думать боюсь о том, что ждет меня за следующим поворотом.
- Я позвоню, когда ты будешь мне нужна, - прощаюсь со своим водителем, напоследок как-то нервно и громко хлопнув дверью. С каждым пройденным мной шагом ситуация казалась все более идиотской и комичной. Я и сама точно не могла ответить на вопрос, что я тут делаю и почему пришла. Сердце подскочило куда-то в горло, а потом, когда я занесла руку и ткнула пальцем в звонок, стремительно рухнуло вниз, куда-то в район живота, где забилось с оглушительной силой. Паника охватила меня на мгновение, захотелось развернуться и убежать прочь, сверкнув пятками скрыться за первым же поворотом. Но ноги словно приросли к крыльцу, на котором я стояла. И когда за дверью послышались шаги, я поняла, что бежать уже поздно.
- Если вдруг уже слишком поздно для визита, я могу уйти... - это вместо приветствия, затравленно глядя в глаза, хотя на самом деле с языка чуть было не сорвалось язвительное "где я могу раздеться, чтобы изучить ваш внутренний двор?".
Румянец тронул щеки, ветер пробежался по волосам, откидывая их назад. Я неловко мнусь на пороге и не знаю, как мне себя вести.
Зачем ты вообще приехала, Дени?

Чтобы не думать.

+4

8

Шелковый халат до пят был в ручную расписан по дымчато-серому полотну черными ростками бамбука и белыми иероглифами. Он приятно облеплял фигуру по влажной коже после душа, а высыхая, шелк становился светлее, и в полумраке дома неподвижная женщина казалась в нем не более выразительной, чем одетая в густой туман гора. И столь же равнодушной к тщетной суете. Халат этот сносу не знал, а обладательница его надевшая сраму не ведала. Для человека, готового признать за собой проблемы с функциональностью чувственной сферы, выглядеть отвратительно – первая ступень на дно. Опускаться она не спешила.
Подобрав полы, она спустилась вниз ко входной двери, не тая в себе никаких ожиданий по поводу нагрянувших гостей. Настроение было томное. Такое с ней тоже иногда случалось как кратковременная ремиссия после апогея душевного раздрая. До чего же может быть приятно сменить свой обычный облик Горгоны на облачение умиротворенной матроны. До чего же хорошо откалывая с волос заколку, замечать, что вокруг никто не каменеет от пристального взгляда. Так здорово, что тот час нужно выгулять свою новую внутреннюю свободу. К счастью, давно канули в небытие старые предрассудки о том, что только мужчина имеет право быть активным. Последние тезисы всплыли в голове, когда она взглянула на визитера. Облаченный в черное точеный силуэт, струящиеся брючки, ажурное декольте, в котором не пряталось ничего лакомого. Сколько ей? Восемнадцать? Двадцать? Может быть однажды этот ребенок проглотит достаточно шоколадных батончиков, чтобы отрастить симпатичное брюшко и достойные сиськи. Тогда таких как Вайнберг оставит желание флегматично нарезать мелкую насечку на ее бедрах.
- Доброй ночи, мисс... - Оставалось только порадоваться, что девушка слишком увлечена своей неловкостью, чтобы оценить первое впечатление, нарисовавшееся на лице Вайнберг, даже не пытавшейся понять, кто из них больше пьяна, или под чем гостья, где находится скрытая камера, и что именно сейчас происходит с ними обеими. Она всерьез пришла по приглашению? Стелла только против воли рассмеялась тихо и рассыпчато, закрывая за ней дверь, и привалилась к косяку лопатками. Смеялась она не отчаянно и взахлеб, но не без умиления, вроде того, что испытывает мать при виде забавных выбрыков своего отпрыска.
- А впрочем, мне все равно что значится в ваших документах. Я буду звать вас Пьеро. Или просто Пьер. За белизну и тоскливую мину. – Она протянула руку для рукопожатия. Дымчатый шелк рукава складками обвис у локтя. Кисть выглядела расслабленной, длинные, обманчиво изнеженные пальцы безвольно поникли, как лепестки увядающего цветка, никогда не тревоженного заботой садовника. Не чувствовалось в этой соразмерной руке ни силы, ни уверенности, с большей вероятностью представлялась она на черно-белом поле рояльных клавиш, среди серебра натянутых струн арфы, отягощенная лишь гусиным пером, кистью художника или тонким хрусталем винного бокала. Святотатством полагаться обрести в этой руке надежную опору или хотя бы дружескую защиту. Рука Стеллы сегодня ночью была создана не спасать, не дарить успокоение, а только карать, пусть иногда и лаская. - Вы же не против мужского имени? Ни мужчина, ни женщина, ни человек, ни животное – в лучших традициях трагикомических мистерий.
Цокнули из глубины дома две пары сухих когтей, в вязкой густоте полутьмы родились две тяжелые тени, крепкие, исполненные охотничьего азарта. Доберманы радостно вылизали хозяйскую ладонь. Блажные, влажные языки шершавят линии жизни и прочих пороков, уже почти исчерпанных и оттого таких беззлобных в своей сытости. Звери играют: выныривают тьмою из тьмы и блестят на хозяйку золотыми совиными глазами. А после снова ныряют, воротят холеные морды в сторону гостьи. Они всегда оживают на приход новых лиц. Ведут на нее носом, хотят обнюхать. Стелла не останавливает их до тех пор, пока не отреагирует девушка.
И все-таки Стелла вынуждена была признать, что этой Кукле вполне удалось разрядить напряжение, возникшее между ними на стоянке. Надо отдать ей должное. Но отдавать Стелла не торопилась. Мысль о том, что незнакомка восприняла буквально утреннюю сцену, ошпарила самолюбие раздражением. На кой черт она вообще пришла? Очевидно же, что всерьез ее никто никуда не приглашал. Случайно нарвалась на мазохистку? На очень латентную мазохистку? Опытная пришла бы по делу - со своей сбруйкой. Встала бы на коленочки у входной двери. С серьезным лицом. А этой красе что-то от нее нужно. Но что? Проверочка от Торрели? На что только не пойдешь? Нет, не настолько. Сейчас разберемся.
- Проходите. Я налью вам выпить.
Нравится это гостье или нет, она была приглашена на определенных условиях, и ей придется их соблюдать, чтобы остаться. Стелла прошла к бару и налила бренди в пиалу для орешков.
- Прошу, - выставила угощение на пол в центре гостиной и опустилась в кресло напротив, запахнув халат на коленях. Действительно у этого человека не могло быть к ней никаких дел кроме того единственного, ради чего ее пригласили. Или сейчас она объявит истинную причину своего визита или примет новые правила.
Вот она материальная свобода воли. Куда уж тут хваленой американской демократии.

+2

9

Тихий смех женщины выводит меня из оцепенения и одновременно выбивает землю из-под ног. Я вздрагиваю и словно бы оживаю, черты лица и жесты приобретают какой-то эмоциональный оттенок [правда я сама пока не могу разобрать какой]. Делаю шаг в прихожую, позволяя моей незнакомке закрыть за мной дверь. Да-да, я все еще не знаю имени этой женщины, которая ходит по дому в дорогом шелковом халате, а в качестве реакции на мой приход выдает такой неожиданно искрящийся смех. Её смех не звучит как-то неприятно или угрожающе, хотя мог бы. В её смехе скорее щепотка удивления и недоумения. И мне приходится уставиться в пол, чтобы успеть стереть улыбку со своих до этой секунды печальных губ. На деле же меня действительно радует тот факт, что удивить удалось - блондинка явно не ждала ни меня, ни каких-либо других гостей. Если честно, я и сама не ждала, что возьму и так нагло заявлюсь к ней на порог после того, что было сегодня до обеда. По-хорошему мне бы сидеть и не отсвечивать, дать страховой со всем разобраться и не совать свой нос куда не надо.
Но я здесь.
Стою в чужой прихожей, переминаюсь с ноги на ногу, не знаю куда себя деть и как объяснить самой себе, зачем вообще явилась. Женщина протягивает мне руку и я отвечаю тем же - наши пальцы касаются в легком, почти невесомом рукопожатии. Кожа к коже и у меня от этого прикосновения почему-то бегут мурашки вверх по руке, а затем по шее, откуда спускаются вниз по позвоночнику и замирают только в районе копчика. Рукопожатие наше не сильное, не решительное, а скорее часть начавшейся игры, в некотором роде знакомство. И мне стоит признаться самой себе, что мне приятен образ строгой и язвительной [называть её стервозной почему-то кажется пошлым и дешевым] женщины, к которой я пришла. Это пробуждает интерес. Немного дурманит. И непременно хочется узнать, что будет дальше. На что она еще способна? Как еще попытается меня задеть? И сколько я смогу выдержать, чтобы не сорваться в истерику?
Мне немного страшно. И очень нервно.
- Вообще-то я против, но разве это что-то меняет? - позволяю себе дерзость озвучить свое мнение. Нет, меня не устраивает имя Пьеро или Пьер. Да, я признаю, что этим вечером меня будут называть так, тем самым принимаю правила игры. Считаю, что этого достаточно,
- А как мне называть Вас? - я не спрашиваю настоящего имени и мне не важно, нужно ли называть женщину госпожой, хозяйкой, мастером или она выберет что-то более нейтральное, а может в самом деле озвучит свое или чужое имя. Гораздо важнее чем знать правду показать то, что я готова следовать за ней в её мир, пожалуй, не самых здоровых фантазий.
А правда подождет.
Правда сегодня ночью не очень-то и нужна.
От мыслей меня отвлекает цокот лап. И только усилием воли мне удается не дернуться, а сохранить почти безразличный вид - разве что дыхание чуть изменилось, стало как будто тише и реже, словно я пытаюсь не обращать на себя внимание собак. На самом же деле собаки ассоциируются у меня исключительно с мужем [теперь уже бывшим], потому что своих собак у меня не было. Я даже боялась их какое-то время. И некоторый бесконтрольный страх колыхнулся во мне и сейчас, когда я увидела как одна из собак ткнулась носом в ладонь аристократичной блондинки, замершей в паре мелких шагов от меня.
Она дома. Она на своей территории.
А я в гостях и я боюсь такой опасной близости к этим внушающим трепет собакам.
- Спасибо, - вежливо отвечаю на приглашение и действительно прохожу в гостиную. В другой ситуации я бы стала оглядываться, озираться по сторонам с любопытством и интересом, подмечать детали и пытаться что-то узнать о хозяйке дома без слов. Сейчас же мне это кажется отчего-то совсем неуместным и потому я прячу взгляд в пол, когда эта самая хозяйка дома отходить к бару. Где-то у меня за спиной раздается звук того, как наливается жидкость в какую-то посудину. Не оборачиваясь назад очень трудно понять куда именно. Но мне и не надо гадать - в следующую минуту женщина ставит небольшую пиалу, которая так чертовски похожа на миску, в центр гостиной.
На секунду тошнота подкатывает к горлу. Но это всего одно мгновение, с которым я тут же мирюсь. Я даже не понимаю на самом деле, что мной движет и почему я считаю, что должна подчиниться? Зачем мне вести эту игру в одни ворота? [или ворот все же двое, просто о существовании вторых я пытаюсь молчать и ничем не выдаю виду].
От волнения щеки трогает румянец, они стремительно вспыхивают красным, а я физически чувствую, как прилила кровь. Всего лишь пара секунд на колебание, а потом я, отбросив сомнения, опускаюсь на колени посреди гостиной неизвестной мне женщины, что по-царски приземлилась в кресло напротив, закинув ногу на ногу. В её взгляде - вызов. Вызов и сомнение в том, что я могу это действительно сделать.
А я могу.
Могу, и ее недоверие не то слегка оскорбляет меня, не то подстегивает действительно совершить эту глупость.
Нервно облизнув губы я перехожу из позы, в которой просто опустилась на колени, на четвереньки. Пару "шагов" в этой неловкой позе, чтобы подобраться ближе к пиале, в которой ждет своего часа какой-то спиртной напиток. Добраться, втянуть носом аромат напитка и еще не пробуя понять - бренди.
Волнительно стучит сердце в груди, когда я перебрасываю все волосы на одну сторону так, чтобы мне было удобней лакать из пиалы, а тебе - смотреть на меня. Укусить себя за губу, мысленно выругаться, а потом прогнуться в пояснице, вытянуть язык и поймать его кончиком первые жгучие капли. Меня никто не просил делать это красиво, но делать не_красиво мне не хотелось.
Несмело поднять взгляд. Глаза в глаза. С интересом, с долей вызова. Влажным языком провожу по губам медленно, облизываясь. И снова опускаю голову, чтобы потеряться языком в этом крепком напитке.

+2

10

- Продолжаете поощрять мои капризы? Осторожно, у меня их много. - Вроде зрелая и серьезная дама, но только вот взгляд. Безразличный. Не к Пьеро. Вообще к миру. – Боитесь собак? - Остановилась таким взглядом на ее лице и пытливо считывала эмоции. Волнение? Страх? Смятение? Коктейль чувств стукнул раскрытыми ладонями о диафрагму и засочилось в ноздри. От девушки так и фонило тем, что в народе звалось "и хочется, и колется, и мама не велит". Кстати об этом.
- Зови меня мама. - И не шутила, но улыбнулась обращению, разом заплывая желанием попробовать это услышать. Как это: иметь то, с чем общаешься с первого дня, если не сказать - до дыр знакомое, большой и маленькой - в полном распоряжении, иметь в качестве любимой игрушки, эгоистичной, но при определенных усилиях безотказной. «Мамочка, мне больно, что ты делаешь, не трогай». А потом: «Поиграй со мной еще, мам?». Было любопытно – поморщит ли она нос от подобного похабства? Насколько глубоко можно впиться в нее грязной порочностью?
Во всяком случае, двигалась она прекрасно - приятно, согласно и грациозно. Светлые прядки падали на лицо гостьи и намокали в бренди. Это чертовски трогательно. Хотелось поймать их губами. Было заметно, что она пытается приглянуться, но не понимает, чем берет. Привыкла продаваться подешевле и получать быстрые дивиденды с легких поз? Море внимания за красивую улыбку? Стелле нравилось выдумывать ее историю. Всегда есть шанс создать себе красивый флёр, в то время как на самом деле у девушки может ничего интереснее секса на столе и не бывало.
- Говорят, что, если хочешь растлить собственное чадо, надо приучать к этому заранее. И я не имею ввиду какие-то неловкие ситуации, типа застать за ласками или ещё что-то, здесь тоньше материя, осознанный план действий. – Есть большая разница между тем, чтобы что-то говорить и что-то подумать. Иногда рассинхрон случается сознательно, когда вовне выдается нечто напрочь деформированное от истинных мыслей. Как сейчас. Игра. Провокация. Слежка за реакцией. - Где грань между несусветной нежностью к единственному родному человеку, особенно в неполных семьях, и моментом, когда родные улыбчивые дёсна уже целуешь?
От пшеничной макушки до пяток Пьеро была такая тонкая, такая изящная и ломкая в движениях. Прозрачная и ясноглазая как фея с холмов.  Под тонкой молочной кожей проглядывали на запястьях и на висках темные дразнящие венки. Белки отдавали голубоватым фарфором. Губы, нежно-розовые, как лепестки шиповника, обещали и шипы тоже. Вайнберг рассматривала ее со сдержанным любопытством. Не встала навстречу, но выпрямилась на кресле, на котором успела было по-хозяйски развалиться за время разговора. Подалась вперед, всем своим видом давая понять, что готова услышать уважаемую гостью и отнесется к ней со всей серьезностью доброй хозяюшки. Глаз эта пара радовала – обе светлые, стройные, и так смотрят друг на друга пытливо. Пьеро дарила ощущение власти, хрупкое, как льдинка, стаявшая на языке до прозрачного стеклышка, поднажми и тихо хрустнет колючими осколочками, что в момент истают. Вайнберг смотрела, как она ловила таки край пиалы и медленно наклонилась к ней, лакая в рот терпкую спиртную горечь бренди. Будет неприятно, если гостья переберет от мандража и заблюет ковер.
- Любите петплэй?
Знала она пару любителей вот такого. БДСМ - штука нынче если не модная, то хорошо так раскрученная и к ее удивлению действительно жил на свете народ бредящий вот этим вот всем, с экзальтированным восторгом прихерачивающий яйца к паркету в прихожей здоровенным гвоздем, что целый день возбужденно таскался в лучшем случае в потном кулаке, или за сумасшедшие деньги выкупающие холеный хвост какого-нибудь фазана, чтобы изображать жеребца, вставив в зад пробку размером с ее щиколотку. Вот только у нее с этим делом не сложилось. Ей претили даже изображающие по воскресеньям или милого котика, или злодея, таскающего в кармане не розовые с мехом, а зубастые полицейские наручники. Бархат? И что? Это, мать его секс, и он должен приносить удовольствие. А мужик изображающий озабоченного кобелька - комично, как не фиксируй ему "культи" и не ставь развязной девке на жопу хозяйское тавро.
- Справа от вас за бюро оставлена моя трость. – Помнится, год назад три месяца ковыляла с ней, когда Лукич едва не переехал ее на своем вонючем форде. Да и черт бы с ним, а реквизит до сих пор остался. И пригодится вновь. Быть может. - Будьте любезны взять ее и принести мне. Не поднимайтесь.
Можно было допустить, что вся история - абсолютная случайность, и молодая женщина раскрывает грани собственной сексуальности. Нарушая ее вечернее уединение. И не вполне осознает, что псы спят в ногах. Похоже, она думала, что это эротическое приглашение. Довольно естественное заблуждение для глянцевой красоты. Наверное, Пьеро удивилась бы больше, если бы могла допустить, что кому-то совершенно неинтересна? Вайнберг она интересна не была. Во всяком случае, пока не явилась к ней домой. И не заподозрить Пьеретту было против духа корпоративного шпионажа, против мнительной, параноидальной личности самой Стеллы. Но даже это не вскрывало конкретной цели. Вот что по-настоящему занимало Вайнберг, это настойчивость, с которой эта девушка принимает поведение, слишком очевидно некомфортное ей самой.
- Поближе. – Поманила к себе указательным пальцем, чтобы потрепать по холке. А настоящие псы тем временем вытянули лапы у входной двери, клацали пастями на зевках, любопытными глазищами глядели на них.

Отредактировано Stella Weinberg (2019-11-15 12:38:06)

+2

11

Что теперь между нами,
никогда не забудешь
Горький мед и цунами,
горький мед и цунами.

В голове эхом звучит фраза "зови меня мама".
Мама.
Я удивляюсь, но не испытываю ни отторжения, ни отвращения, ни чего-то еще, что бы наверняка испытал нормальный человек. У меня на лице ни один мускул не дрогнул, но это не потому, что у меня стальная выдержка. Просто сказанное меня слегка обескуражило, заинтересовало, но не вызвало возмущения или внутреннего конфликта. Ведь у меня в жизни нет человека, которого я зову мамой. Женщину, которая подарила мне жизнь и привела на этот свет, я называю по имени. Да, у нее такие же светлые волосы, как у меня. Да, мы с ней похожи внешне и не составляет труда определить, что в нас течет одна кровь. Но мы не связаны теплыми отношениями и у нас нет ничего из того, что бывает между матерью и дочкой в хороших семьях.
Именно поэтому я молча соглашаюсь и на это правило, принимаю его как данность. Да, меня слегка мучает любопытство и мне действительно бы хотелось узнать имя женщины, порог чьей квартиры я переступила сегодня так необдуманно, чтобы упасть в какую-то странную игру, правила которой мне не известны. И у меня складывается такое ощущение, что правила не просто мне неизвестны - их еще не существует. Чистая импровизация.
Размышления мамы, которыми она так бесстрашно делилась вслух, облекая порочные мысли в слова, меня тоже не шокировали. Интересовали, да. Заставляли задуматься. Тоже да. Но не шокировали. Возможно она ожидала от меня совсем другой реакции? Возмущенного цоканья? Полного негодования взгляда? Или, может быть, просто пыталась нащупать предел моих моих моральных ценностей и нравственности, после которого я совершенно точно не выдержу, развернусь и уйду, чтобы раствориться в ночной темноте Сакраменто?
Как бы там ни было, я всё ещё не собиралась никуда уходить. Даже самой себе я бы не смогла сейчас с точностью ответить на вопрос, почему остаюсь здесь тогда, когда инстинкт самосохранения предлагает бежать прочь со всех ног и забыть сюда дорогу. Но я борюсь с этим своим ощущением, засовываю его куда подальше, сверху засыпаю жухлыми осенними листьями и отправляю в зимнюю спячку - встретимся позже, после этого интересного опыта, который сейчас мне очень нужен.
Глоток свежего воздуха.
Новые впечатления.
Непредсказуемость.
Опасность, которая щекочет нервы.
Неизвестность за каждым поворотом и в каждом новом действии.
Женщина, что удобно расположилась в кресле, смотрелась в нем прекрасно - утонченная до кончиков ногтей. Тонкая, строгая и изящная одновременно. Казалось, один её взгляд может если не убить, то пригвоздить к полу. И это было то, чего мне не хватало. Ощущения опасности прихватило за горло и не отпускало. Осознание своей добровольной беспомощности перед ней защипало где-то в глазах, сжалось тяжелым комком где-то у сердца. И мне бы не должно это всё нравится. Но я испытываю от этого какое-то удивительно удовлетворение. Удовлетворение в том, что могу не думать о своем следующем шаге. Удовлетворение в том, что передаю контроль над собой и своей жизнью в ближайший час [или ночь?]. И безрассудство собственного поступка завораживает меня своей наивностью. Хотя, впрочем, про наивность говорить глупо - я не то чтобы не думаю, что со мной не может случиться ничего плохого. Мне просто безразлично, случится ли оно. И в этот самый момент готова признаться самой себе, что если плохое случится, то мне будет куда приятней, будь оно в этой квартире и с этой женщиной. Потому что с женщиной мне в целом приятней. И страх от них испытываешь совсем другое. И возбуждение тоже.
В том, чтобы бояться женщину, для меня есть свой особенный шарм. Его невозможно объяснить, но можно почувствовать.
- Нет, не люблю, - не люблю, но лакать для тебя из миски бренди - буду. Однако, пожалуй, в этот момент я не представляю себя ни кошечкой, ни собачкой. Я представляю себя собой, которая готова выполнять твои приказы, идти у тебя на поводу, смущаясь, краснея, но подавляя себя. Мне почему-то отчаянно хочется угодить тебе. Зачем?
Страшно признаться, но так нестерпимо хочется, чтобы похвалили, погладили по голове, запутав пальцы в чистых белоснежных волосах. Хочется, чтобы ладонью в порыве ласки пробежались по щеке, показывая, что я смогла, справилась, сделала всё так, как надо.
Хочется.
Что же касается петплэя, то я задумываюсь о том, все ли вообще знают о том, что это значит? Не компрометирует ли меня как-то знание этого термина? С другой стороны, что может компрометировать меня сильнее чем то, что я уже делаю? Что говорит обо мне ярче, чем моя способность здесь и сейчас поддаваться чужому желанию, делать какие-то абсолютно дикие для среднестатистического человека вещи?
Я отрываюсь от миски, чувствуя, как алкоголь слегка ударил в голову [самое время порадоваться, что пью я не только по праздникам и не только вино, а значит быстро не опьянею], когда мама просит меня принести ей трость. Конечно же она хочет, чтобы я не подымалась на ноги.
И я не удивляюсь.
- Да, мама.
Подымаю на женщину взгляд, киваю ей уверенно и, грациозно развернувшись, пока мне это позволяет мой вестибулярный аппарат, ползу на четвереньках в сторону трости. Надо сказать, что упоминание трости заставляет меня слегка трепетать. Проскальзывает возбуждение, скапливается тугим узлом где-то у меня внизу живота. И этому я тоже не удивляюсь. Я даже больше не виню себя за это - научилась жить со странными реакциями своего тела в гармонии и комфорте. А ведь было время, когда я пугала саму себя гораздо больше, чем окружающий мир. Было время, когда я корила себя за каждое ни к месту испытанное возбуждение. Было время, когда после сессии или секса я рыдала, потому что не могла понять, как боль возбуждала меня всего минуту назад, дарила наслаждение, срывала крышу. Мне было мерзко и противно от себя. Тошнило.
Сейчас же, не смотря на то, что мама, кажется, едва ли вкладывает в зародившуюся игру сексуальный подтекст, я не испытываю отвращения к себе. Мне кажется, что ей просто любопытно проверить границы собственного безумия и мою прочность. Но это совсем не значит, что я обязана ничего не испытывать в этой игре.
Я собираюсь чувствовать.
Я тут за этим.
И именно поэтому я на мгновение подымаюсь с четверенек, просто встав на колени, чтобы протянуть руку к трости, коснуться ее гладкости, пробежать по ней пальцами. Хочется возбужденно выдохнуть, но демонстрировать свое состояние, напротив, не хочется. И я беру трость в правую руку и опускаюсь обратно на четвереньки. Не то чтобы ползти с тростью самое удобное занятие в моей жизни, но приказ есть приказ, а я здесь, чтобы слушаться. И чтобы узнать, как далеко можно зайти в игре, правила которой [в отличие от сессий] не обговорены с самого начала. У меня нет стоп-слова, чтобы остановить начатое. И это должно ужасать меня при условии двух собак, что находятся в такой опасной близости от нас. Но я отмахиваюсь от страха как от назойливой мухи и продолжаю свой путь к женщине в кресле.
- Вот ваша трость, мама, - сажусь у неё в ногах, протягиваю трость. Наши взгляды встречаются, мои щеки снова вспыхивают румянцем. Смотреть в глаза неловко и я отвожу взгляд, устремляю его в пол. Чувствую, как женская тонкая рука касается моей макушки в секундной ласке, поглаживая. И это неожиданно приятно. Хочется продлить это мгновение, которое так быстро ускользает от нас, словно песок сквозь пальцы.
Мне страшно.
Мне интересно.
Я хочу знать, что будет дальше.
Конечно, у меня и без чужих подсказок есть вариант того, зачем маме трость. Но я не хочу быть слишком смелой в своих предположениях и надеждах. С другой стороны как не быть смелой в своих желаниях, когда женщина, у ног которой я замерла, нашла в себе смелость попросить называть её мамой.

+3

12

- Это Аид, а это Персефона. Они кусаются, - в сумраке гостиной поблескивают белки и ворот халата, и влажно – зубы, если она улыбается. Она улыбается. В голосе подтекает теплом. – Я тоже кусаюсь. Ты кусаешься? - Она поощрительно почесала затылок гостьи, как привычно чесала за ухом своих доберманов, пуская их с повода у края подлеска. Гостья была поразительно покорна. Не блеща гордостью ползала по ковролину в своем люксовом костюмчике, и вот так с этой позы сверху-вниз можно было разглядеть, как чудесно оттопыривается ажурное декольте. При общей молчаливости, девушка очевидна эмоциональна, проживая внутри себя целые миры чувств. И смущалась. В юности Вайнберг выходила из себя, когда подкатывали с этой глупой улыбкой «я не знаю, с чего начать». Теперь вот умилялась до душевного трепета, что кто-то еще умеет смущаться. Деликатес в пору сексуальной постреволюции, вкусненький как поросячий трюфель. Раньше-то каждый умел краснеть. А нынче школьницу не проймешь голым задом.
- Связь ребенка и родителя – самая большая верность. Мир замыкается на одном человеке. – Отчеканила назидательно. - Мать никогда не использует. – Отчего-то девчонка не торопилась спорить или поддакивать. Боялась? Не понимала о чем речь? Вещать как радио, превращая вечер в лекторий Стелле не было никакого интереса, это грозило скоро прискучить, как сапогом между лопаток подталкивая к другому шагу – если девчонку не проймешь словами, значит захочется брать за холку и трепать, чтобы выдала ей драйв. Стелла все еще пыталась разгадать свою Пьеретту, и это было благом для обеих. Потому что угасший интерес неизменно грозил дурным исходом. Тем более сейчас, когда у нее под рукой было чем ударить.
- Я тоже не люблю. Но речь не шла о встрече для взаимного удовольствия. Мы говорили о способе принести извинения. Поэтому практика должна быть в чем-то унизительной, расшатывающей самооценку и шокирующей – для нового взгляда на себя. В каждом эксцессе должен содержаться катарсис. – И подхватила у нее свою трость. Взяла в уверенную хватку старым отработанным жестом, ладонь рассеянно скользила по набалдашнику, совершенно безобидным жестом, не рассчитанным на подглядывающего зрителя, - пальцы то сжимали, то оглаживали тускло поблескивающее оголовье. А потом ожидаемо направила ее в сторону Пьеретты. Наконечник трости подвинул стопы гостьи, указывая наилучшую позицию с точки зрения эстетики. О чужом комфорте Стелла никогда не заботилась. Не раньше, чем человек становился своим. Считать людей личной собственностью – уникальная аберрация психики, преображающую Вайнберг феодальными корням.
- На мой взгляд, достойный петплей предполагает жесткую фиксацию согнутых конечностей, дрессуру, маску, чтобы личность исключалась из игры в принципе, клеймление, секс с животными… Тогда можно о чем-то говорить. А салонная игра в котика случается в каждой более или менее порядочной семье по воскресеньям. Или я хорошего мнения о порядочных семьях? – С шутливой полуулыбкой поднялась с кресла. Пьеро все еще выглядела неловко, но старательно. Стелла флегматично обошла ее по кругу, придирчиво разглядывая композицию, поправляя прикосновениями трости погрешности осанки: вот наконечник подвинул локоть, вот набалдашник прокатился по хребтине, продавливая поясницу, вот трость соскользнула по внутренней поверхности бедра, тронула доступную промежность. Случайно? Повторить? Пусть, пусть ненавидит чертову трость, которая сейчас так крадучесь поползла по внутренней стороне бедра, чтобы замереть жестко так, поджимая мягкую ложбинку половых губ, всегда легко очерчиваемых брючками, подтянувшимися туже в этой позе. Напряглась красавица? Наконечник чувственно поелозил и вжался крепче. Стелле сейчас забавно и хочется настоящих реакций, без всего этого фиглярства. Страшно ли?  Свело ли между лопаток тянущим, болезненным напряжением, что стекало вниз к затылку, отдаваясь слабостью в междуножье? Или ждет удара?
- Вам будет куда комфортнее, если вы разденетесь. А я оденусь. И пройдемся немного. Так ведь мы запланировали? – Погладила тростью по линии позвоночника, спина оставалась мягкой, плавкой. Удивляло только как еще не вскинулась. Даже бренди не разлила по ковру вонючей лужей. Между ними с первой встречи подвис незримо один вопрос – по ком слезы Пьеро? Отчего так тягостно куксилась там на парковке, и что за горюшко такое тяготило ее и довело до того, что девушка без стыда и совести согласилась очи долу ползать по полу чужой самодурной тетки? Но Стелла сознательно не спрашивала. Если чья-то смазливая любовница таскается вечерами по домам случайно встреченных дам, это не есть проблема Вайнберг. Стелле ничто не помешает взять то, что она захочет. Если она захочет. Вот если бы ее любовница начала таскаться, Стелла была бы озадачена благополучием этой связи. Тень усталости скользнула по светлому, грубо сработанному богом лицу. Ее собственный любовник, вероятно, погиб. И в этом отчасти виновата ее неспособность лишний раз разволноваться о других. Но все мы скроены так как скроены. Девушка-Пьеро по крайней мере вызывала у нее любопытство, а это уже очень много чувств на фоне последних месяцев глухоты.
- Миленькая, ну же, поговори со мной. – Она наклонилась и легонько прихватила блондинку за подбородок, вглядываясь в бездонные доверчивые глаза. - Или ты совсем глупенькая?

Отредактировано Stella Weinberg (2019-11-19 17:22:39)

+2

13

Чувствовать себя в безопасности в компании двух собак (Персефоны и Аида, да будет вам известно!) и женщины, что заставляет тебя унизительно пить из блюдца спиртное, невозможно. Но я не жалуюсь. В конце концов, когда я ехала сюда, то совсем и не ждала, что меня встретят, накормят ужином и обсудят со мной последнюю прочитанную книгу, просмотренный фильм или что-то в этом роде. Признаться, я вообще не понимала, чего могу ждать. Но то что это будет не сдержанный цивильный ужин я понимала довольно точно. Да и мои собственный мотивы быть здесь этим вечером были максимально размытыми и расплывчатыми. Я могла бы сказать, что даже сейчас, когда сижу в ногах у красивой блондинки, что поощерительно потрепала меня по волосам на затылке, понятия не имею, что я тут забыла. Но это была бы наглая блядская ложь. Сидя в её ногах так, словно это я её собака, а не те два добермана, что расположились у двери, я понимала, для чего сюда пришла -  оставить всё настоящее за дверью, спрятаться от реальных гложущих меня проблем, оттолкнуться от них хотя бы ненадолго, чтобы побыть собой хоть в какой-то степени, а не исключительно сгустком страдающей боли вперемешку с немым отчаянием, что разлилось по венам и отравляло собой жизнь.
- Иногда кусаюсь, - у меня мурашки бегут от вот этого "они кусаются", потому что собаки - не самые любимые мои животные. И, вероятно, если бы не жизнь в доме с двумя псами Тео, то я бы уже забилась в угол сейчас и не торопилась оттуда выползать, пока доберманы в комнате. Очень похоже на то, что вместо послушной меня женщина бы получила истерику в углу комнаты. Впрочем, откуда мне знать, что она не этого ждала на самом деле?
Мне хочется поднять взгляд на женщину, которую мне велено называть мамой, зацепиться с ней в гляделках и рассмеяться в лицо. Мать никогда не использует ребенка? Серьезно? Если бы ей суждено было родиться дочерью моей матери, она бы была абсолютно другого об этом мнения. Но мне не хочется спорить, что-то доказывать, выводить блондинку из себя, в конце концов я все еще помню, что рядом со мной в опасной близости собаки, и хоть я не бьюсь в истерике от их присутствия, но каждый раз хочу сжаться в комок, когда их взгляды сканируют меня с интересом или безразличием.
Снова нечего сказать, когда "мама" говорит мне о том, что в этой практике и не должно быть никакого удовольствия. Я прикусываю губу и искренне надеюсь, что она не заметила ни этого, ни того, как дрогнули мои пальцы, когда я неожиданно на мгновение потеряла контроль над своим телом и позволила себе почувствовать, как её слова отчего-то болью отдаются у меня там, где принято чувствовать душу человека.
- Обычно там, где мы считаем, что видим порядочные семеи... люди либо играют в такие игры, что нам и не снилось, либо не подходят к друг другу на расстояние пушечного выстрела, когда за ними никто не наблюдает, - я позволяю себе высказаться на тему, раз уж моя сегодняшняя хозяйка ведет разговор и задает явно не риторические вопросы, на которые ей хотелось бы слышать какое-то ответное мнение, при условии, конечно, что это мнение у меня есть. Впрочем, я вполне себе допускаю, что глядя на меня может сложится впечатление, словно в моей хорошенькой головке и мозгов-то нет, не то что какого-то собственного мнения.
Не шевелюсь, не дергаюсь лишнего, когда женщина подымается с кресла легко и грациозно, поправляя мою позу тростью так, как ей это вздумается и взбредет в голову. Местами неловко или неудобно, но я опускаю взгляд, на секунду закрываю глаза и уговариваю себя успокоиться и потерпеть - игра только началась. Ведь так?
Выпрямиться, прогнуть спину как от тебя этого требует трость, упирающаяся набалдашником в позвоночник. Стиснуть в какой-то момент зубы, когда прикосновение кажется особенно жестким, на грани с болезненностью. Попытаться подавить в себе прилив возбуждения, которое кажется таким желанным, но до крайности неуместным после слов "мамы" о том, что удовольствие для меня здесь не подразумевалось.
Чувство вины окатывает с ног до головы, когда набалдашник трости крадется играючи, но уверенно, по внутренней стороне бедра, на секунду заставляя меня забыть, как дышать, пока в голове судорожно бьется мысль о том, уткнется ли он в итоге в промежность или женщина проигнорирует эту область. Желание во мне бьется пульсирующей кровью в венах. Я не шевелюсь,  не даю понять ни взглядом, ни жестом, но мне до одури хочется, чтобы это случилось - и это стыдно. Стыдно, когда твоя сущность против твоей воли рвется наружу, а ты с таким трудом пытаешься ее контролировать, удержать дрожащими пальцами в узде.
Вздохнуть, зажмурившись, когда это происходит. Так, что щеки заливает стыдливым румянцем. Только со стороны совершенно непонятно, чему этот румянец посвящается: тому, что приходится терпеть такое унижение? Или всё же тому, что это унижение заставляет ныть низ живота в приступе резкого желания? Мне остается только надеяться, что лихорадочный блеск моих глаз в этот момент не выдаст моего истинного состояния, в котором возбуждения от поелозившей трости между ног гораздо больше, чем унижения. Или все дело в том, что умеренное унижение во мне так тонко связано с возбуждением, что разделить их не просто сложно, а фактически не представляется возможным?
Мне приходится прикрыть глаза и почти не дышать в страхе, что положение вещей станет кристально понятным. Страшно пошевелиться, хотя невыносимо хочется прижаться промежностью сильнее к трости, чтобы почувствовать еще.
Трость соскальзывает, чтобы в следующее мгновение снова пробежаться по позвоночнику, слегка пугая и возвращая чувство реальности. Пелена возбуждения, успевшая было упасть на меня, чуть растворяется в воздухе между нами. Но ровно до тех пор, когда цепкие женские пальцы хватают меня за подбородок, чтобы поднять мое лицо, вглядеться в глаза. Инстинктивно хочется дернуться, повернуть голову в сторону и не смотреть. Но практика, полученная десятками (или сотней, Дени?) сессий напоминает о том, что надо быть послушной девочкой. Надо смотреть в ответ и не бесить. Надо показать, насколько ты умеешь принимать боль и понимать приказы, терпеть, как на тебе срываются за всё то, что было сделано не с тобой. Кому это надо, впрочем, я не спрашиваю. Возможно, никому и не надо, а это просто во мне говорят привычки, доведенные едва ли не до инстинктов.
Интересно, моё едва ли не абсолютное послушание удивляет? Заставляет делать какие-то выводы? Или это не так уж кристально ясно, как мне думается? В любом случае, остается порадоваться, что женщина, кажется, понятия не имеет о том, кто я такая. В противном случае это было бы плохо. Плохо для меня, если ей придет в голову мысль сделать с утра звонок в СМИ и рассказать, как я провела эту ночь. Впрочем, меня может спасти то, что в этом действе два участника, и второй из них - она сама.
- Иногда мне кажется, что быть глупенькой гораздо-гораздо проще. Так можно винить в своих бедах весь мир, правда? - я не знаю к чему эта философия сорвалась с моих губ, которые пересохли от тяжелого дыхания и теперь мне чертовски хотелось их облизнуть, провести по ним губами, что я и сделала, не смотря на то, что чужой взгляд был прикован к моему лицу.
Когда цепкие пальцы отпустили мой подбородок, я не поднялась с пола. Начала осторожно раздеваться, скинув сначала с себя пиджак, а затем потянулась к ремню на идеальных черных брючках. Даже дрожащими пальцами я справилась с застежкой с первого раза, чтобы в следующую секунду стянуть с себя ненужный элемент одежды. Рискуя, но я все же повесила одежду на ручку кресла, на котором недавно сидела "мама". Что ж, если это ей не понравится, я обязательно об этом узнаю. Просто кажется, что бардак ей бы не понравился еще больше.
Я застываю в нерешительности в кружевном топе, под которым, естественно, ничего нет и в черных лаконичных трусиках.
- Так хорошо? Или надо снять в с ё?
Я привыкла раздеваться перед людьми. Я привыкла сниматься без одежды, прикрывая самые интимные части тела тканями, цветами или чем-то еще, что входит в концепт конкретной съемки. Но раздеваться на работе и в личном пространстве отдельного человека - совершенно разные вещи. И я чувствую это каждый раз. И не могу к этому привыкнуть.

Отредактировано Denivel Simon (2019-11-24 15:28:38)

+1

14

Конечно, гостья кусается. А еще лижется. И значит любит орально. Ничто не ново. Все ожидаемо.
- Вот так я и узнаю, что ты из порядочной семьи, Пьеретта. Сегодня это будет моей прерогативой – кусать тебя. - Доверительный странный тембр и разговор простой, как о погоде. Не острила, просто стало посвободнее от доверительного тона. Тени доберманов с их узкими мордами и ровно бурыми подтёками по лапам и узким задницам плескались по-прежнему у входной двери, как будто сознательно преграждая путь назад, если гостье взбредет в голову покинуть вечер раньше, чем ей то будет дозволено, но в то же время позволяя понять, что они ее и обнюхать не посмеют, пока хозяйка не позволит.
Отраженная зеркалом гостья была старательна в своем послушании до смешного. В этой манере чувствовалось последовательное послушание, которого Вайнберг никогда не ждала от своих спутников. Требовала, но не ждала. Ее смущала любая неестественность. Любая подготовка длинной в полсотни сессий отдавала фальшью. Если правильно одеть и экипировать кучку неприспособленных для этого людей, они смогут театрально причинять друг другу боль и наслаждаться визуальным эффектом. В этом не было химии и жизни, которая возникала бы от естественных реакций человека открытого новому для себя опыту. Неужели нам совсем нечем друг друга удивить?
- А твой папа знает где ты?
Стелла видела, как пришлись по душе и телу игра с тростью, можно было себе вообразить так явственно пряный душок мускуса возбужденной промежности и липкого пота на загривке. Как бы дико это не звучало, как бы абсурдно и ужасающе, как бы яро сама Пьеро ни отрицала это и сейчас, и потом, но ей было хорошо. Страшно, безумно и упоительно. Как будто найти ответ на свой вопрос. Стелла знала наверняка, потому что и со своей позиции ощущала нечто подобное, долгое время в чувственной сфере терзаемая вопросом. Вопросом, с которым заглядывала в глаза своим стареющим и молодящимся любовникам, случайным красавцам в барах, практикантам, младшим партнерам в коллегии Пресвятого Хуя Господня, и самому Лазарю Лукичу – без конца. Где границы? Как далеко я могу зайти безнаказанно? Как сильно я могу прогибать мир, до того, как он отшвырнет меня подальше? Пьеро была слишком смазливой куклой, слишком послушна, слишком правильна, но даже от ее трепетного возбуждения, трахать ее не хотелось. Ни языком, ни тростью, ни ножкой от стула. Никак. В конце концов в сексе как таковом мало разнообразия, в физиологии – и того меньше. А вот власть, алчная, безграничная, реализация извращений, порождённых пресыщенностью – это да, дело. Власть над девушкой волновала Стеллу необыкновенно. Так волновала, что страшно встать и подойти – как бы на куски не порвать от восторга, точно очарованный ребенок пойманную пеструю бабочку. Вот он плещется – пляшет живой огонек над болотом беспробудной, пустой ебли. Ты мне душу спаси, девочка. Душу!
В лимонном электрическом свету сливочная кожа Пьеретты люминесцировала. Впервые она была рассредоточена и не держала лицо, ведь на нее никто не смотрит. Здесь на свету, под теплым, лижущим тело светом вычурной люстры было неожиданно свободно и раскованно. Ей словно не жала даже нагота. Но Стелла не стала любоваться. Она как будто совершенно равнодушно развернулась ко всему этому и отправилась на второй этаж. Безразличие в каждой черточке выпрямленной спины. В своей спальне Вайнберг чувствовала себя драконом, скрывающимся в безопасности темного свода. Здесь она из шкафа достала классические брюки с остренькими стрелками, старомодный черный фрак с шелковыми лацканами. На левом, над сердцем, белая роза. Шляпа в духе олдскульных гангстеров-стиляг – тоже черная. Без пылинки. А еще без сорочки, без манишки. Белье представлено черным бюстгальтером и мужскими черными боксерами с высокой тугой резинкой вокруг талии. Это удобно, попробуйте. Атласный галстук-бабочка цвета слоновой кости вокруг голого горла. Алмазные запонки, трость. Оправила фрак на полуголом теле.
- Пока достаточно. Иди сюда!
Даже поворачиваться в сторону темного дверного проема не стала. Шорох. Скрип ковра под голой стопой.
- Поможешь мне одеться. Перчатки в третьей полке в комоде. Туфли в нижней.
И можно было позволить ей перекладывать белье. Позволить пережить откровение над ящиком с пахнущими чистотой трусами, бюстгальтерами и перчатками... Здесь почти ничего из типичного кокетливого женского бельишка, все больше эротичная и практичная классика. Позволить чужим пальцам скользнуть по мягкому хлопковому трикотажу, лаская шовчик, представляя, как он ложится по коже вдоль вен.
- Выбери пары на свой вкус.
Перчатки такого же цвета слоновой кости свернутые в идеальную, словно бы только что сорвали бирку, проглаженную пару. Так и начнешь понимать людей, подворовывающих из корзины чужое белье. Эта нечаянно подсмотренная интимность заводила. Теперь туфли к ним. Вот щегольская пара цвета голубики, такая же темная и одновременно белесая замша. Однако, давненько не носила. Вот блестящие мыски лаковых черных шпилек. Нежные под пальцем. Упрямые под языком. И мягкий задник, она сможет обойтись без рожка, просто пальцами, если захочется попробовать. Чего греха таить, при общем уродстве у Вайнберг были красивые ноги. С выпирающей косточкой, восхитительно округлой, с тугой жилкой прямо под ней.
- Какие из них ты хочешь облизать?
Давай, девочка, прислушайся к себе внимательнее. На свой вкус. Перепробуешь на зубок каждую? Мстительно оставишь на черном кокетстве вот этой пары следы от зубов?

Отредактировано Stella Weinberg (2019-11-27 17:07:38)

+2

15

Моему папе всё равно, где я. Точно так же на это насрать моей маме. Наверное, для среднестатистического человека это кажется чем-то необычным. Для кого-то, возможно, это и вовсе что-то невероятное. А кто-то, я допускаю такой расклад, мечтает, чтобы его родителям было не до него, потому что сейчас они затюкали гиперопекой. Жизнь это невероятное количество разнообразных вариантов и исходов, какой из них достанется именно тебе, зачастую, от тебя самого не зависит вообще. Поэтому я имею то, что имею.
- О, можете не беспокоится. Моему отцу всё равно, - пожимаю плечами, показывая и свое безразличие тоже. Если не лезть глубоко, а касаться внешне, поверхностно - меня не трогает тема отцов и детей. Если не пытаться выискать самое больное, на которое можно отчаянно легко нажать пальцами и ждать, когда больные воспоминания польются рекой, я останусь спокойной и внешне и внутренне, потому что есть вещи, которые уже не болят. Не то чтобы так было всегда или я родилась бы с этим спокойным безразличием. Нет. Но со временем привыкаешь не бежать со всеми своими промахами, печалями и слезами к матери, потому что вместо желанного участия можешь получить лишь пощечину или какой-то болезненный тычок. Рано или поздно ходить по граблям надоедает, даже если это касается твоей собственной матери.
Свет, скорее желтый, чем белый, лизал мне кожу, пока я сидела на полу гостиной в одном нижнем белье, неподалеку от двух доберманов, которых я немного опасалась. Мне неловко смотреть на их грациозные движения. Мне [боже упаси] страшно поймать прямой и бесстрашный собачий взгляд. Четкое понимание того, что у них тут прав больше, чем у меня, заставляет волноваться еще сильней, еще отчетливей, мурашками расходится по коже. Женщина выходит из гостиной и подымается куда-то наверх, оставляя меня наедине с самой собой и своим непониманием, можно ли мне сделать шаг. Надо ли пойти за ней? Или она сама меня позовет?
Сомнения и нерешительность застают врасплох. Нервируют. Непонимание ситуации вообще всегда меня нервирует, выбивает из колеи. В такие моменты мне отчаянно недостает смелости, потому что нет осознания, что можно, а что - никак нет. Благо, мне не приходится долго мучиться, изнывая в этом состоянии - "мама" зовет меня подняться к ней. И я, опасливо поднявшись на ноги, сначала убираю с пола пиалу с бренди, чтобы ее случайно не опрокинули собаки на ковер [мало ли], а потом подымаюсь на верх, туда, где скрылась блондинка.
Чужой дом отзывается эхом моих шагов, шелестом чужих движений, цокотом лап по полу на первом этаже. Чужой дом выглядит отталкивающе-притягательно в своем темном величии. В какой-то момент мне начинает мерещиться, что опасность здесь за каждым углом. И я жмурюсь от этого, встряхнув головой, пока моя хозяйка на этот вечер не может меня увидеть и сделать из этого какие-то выводы. Однако же, ходить в одиночестве по чужим коридором - неловко, даже страшно. Я чувствую себя так, будто меня не звали. Словно я без спроса вторглась на чужую территорию. Воришка.
Мягко ступаю туда, откуда слышится звук присутствия. Неуверенно, почти робко переступаю порог комнаты - блондинка даже не оборачивается на меня. Вдруг неприятно кольнуло в груди. Хочется подать голос и спросить "совсем не интересно?", но слышать ответ не хочется вовсе [я его итак знаю, да?] и я молчу. Молчу, закусив губу. Шагнув к комоду, лезу на третью полку в чужом комоде - лезть туда своего рода откровение. Чаще всего люди самых близких не пускают так глубоко в личное, а тут...
- Да, мама, - отзываюсь послушанием [не раздражающим ли своей неожиданной покладистостью?] и извлекаю на свет перчатки. Неожиданно трепетно пробегаюсь пальцами по чужому элементу гардероба, благодарная за то, что меня посвятили в эту тайну. Оглядываюсь через плечо, мельком быстро скользнув по образу женщины, от которого сердце вдруг забилось где-то в горле - гулко, звонко, с силой. Потянуло внизу живота так, что пришлось отвернуться. Отвернуться и присесть перед комодом, чтобы достать с нижней полки туфли, которые блондинка предлагает выбрать на свой вкус.
Вздрагиваю, когда женщина спрашивает, какие из них я хочу облизать. Ответ один - никакие. Но чтобы произнести его вслух надо решиться, подавить в себе непонятное желание быть "хорошей девочкой", а на свет выпустить то возмущение, которое всколыхнулось в душе при звуке этих слов, что разрезали тишину комнаты. Казалось бы, взбрыкнуть так легко - естественная реакция большинства людей на раздражитель. Но всё не так, когда ты сознательно раз за разом давила в себе рефлексы, не давала им расползаться по телу и по разуму, старательно пресекала на корню. Всё не так, когда в анамнезе у тебя покойная жена, поехавшая крышей и не воспринимавшая адекватно никакие из отказов. При воспоминании о Джей мурашки бегут вдоль позвоночника, а мозг воспроизводит её голос с точностью до каждой интонации во фразе "ну ты и шлюха, Денивел".
- Никакие, мама. Но, пожалуй, язык лучше скользит по коже, чем по замше, - с этими словами ловкие тонкие пальцы цепляют черные туфли на шпильке. Отчего-то мне действительно кажется что здесь, к этому костюму, они подойдут отлично, впишутся в образ, наделяя его гармонией вместе с перчатками цвета слоновой кости.
Ставлю туфли около чужих красивых ног, сама же опускаюсь около этих ног на колени в ожидании того, что прозвучит дальше. Когда туфли надеты, протягиваю перчатки, коснувшись пальцами в момент их передачи.

0

16

Сверху-вниз наблюдала за светлой макушкой, почти не разбирая слов. Мурлычущая интонация Пьеро казалась чистым притворством, отвратительным, как откровенная ложь, сплюнутая в лицо. Прикосновение прижгло ступню. Пятки у героев были слабым местом еще со времен Ахилла. Ей хотелось найти глаза гостьи и что-то в них...Что-то, что ответит на незаданные вопросы. А гостья тем временем тащила черные шпильки. Стелле казалось, что девчонка рассматривала словно бы не обувь, а яблоко из вазы выбирала, высматривая, нет ли на каком из бочков досадного пятна, способного испортить аппетит. Сама же Вайнберг оправляла на себе ремень, заправляя хлястик от глаз подальше меж атласных тканей. Больше не нужно было опускать глаза, чтобы почувствовать, как пальцы Пьеро проскальзывают по коже. Стелле хотелось, чтобы девушка помогла ей обуться, чтобы ее нежные пальцы аккуратно касались стопы, как будто не нарочно играючи пробираясь вверх до щиколотки. Было в этом что-то по обе стороны волнующее. Но не единственное, что волновало Вайнберг.
- Скажи мне, что тебя здесь удерживает? – Кончик трости огладил ребра. – Поманила перспектива секса? Откуда такая доверчивость? – Забрала перчатки и медленно стала натягивать их по очереди на руки. - Или ты, девочка моя, течёшь на каждую? – Так впору подспудно злиться на маленькую невольницу за ее послушание и влажный, затуманенный взгляд человека, покорной к обстоятельствам. Внутренний протест поднимался темной, грузной волной. И ласковая Пьеро чудом избежала пощечины прямо сейчас. Ведь это можно. Кто ей запретит изломать блондинку и связать ее в узел? Обещать, приручить и вырвать сердце банальным «прощай»? И что движет Пьереттой? Удерживало то самое воспитание, что заставляет с одинаково вежливым выражением предельной заинтересованности слушать и треп парикмахера про политику, в которой тот ни хрена не понимает, и действительно интересное предложение от парней с калифорнийской студии, обещающее несколько тысяч без налогов? А еще было знание, что шестьдесят процентов людей нервные, не умеющие не то что лицо держать - просто вести себя, и с такими стоит быть особенно вежливым.
- Вперед.
На прогулку во внутренний дворик, как и было заявлено. Пришпорила тростью по ягодицам для ускорения. По ступенькам со спальни вниз, а там направо в дверь. Таунхаус бросает в траву круг рыжего света, словно поставленный на землю фонарь. Блики медом текут с листа на лист, юлят змеями в траве. За периметром этой сияющей бронзы вытаивают гулящие звуки, и власть над тишиной в миг захвачена гудением ветра и шелестом, и ночной перекличкой птиц. Соседей не слышно, до того благолепный район для белого класса выше среднего уровня дохода. И всем на всех вежливо плевать, пока не заходишь на чужой газон.
Звездные ангельские очи смеркаются за древесными кронами, в которых полощется погожий ветер, чернявый, подвыцветший, как старый бархат. И что-то чУдное – чуднОе – мнится там, в темени этого сучковатого плетения: русалка на ветвях, ни дать ни взять. А, может, другая нечисть. Беззащитное людское существо с колыбели окружено, озадачено вопросами веры: по ней с Библейских времен всякому доля измерена. По вере вашей, вам воздается. Отчего бы тогда сразу не мнить себя владычицею морскую? К тяжелой жизни, беспокойному сну? Щербатая луна скалится равнодушно. И свет у нее равнодушный, мертвенный, бледный. Ручьями течет вниз по стволам к земле, озерцами мерцающего тумана затягивает ночную палую траву. И если прилечь в тугих древесных корнях, раскинуться в буграх вздувшейся древесной плоти, то можно почти утонуть в этом сиянии, слиться с гомоном неутомимых цикад и, прикрыв веки, вообразить, как погружаешься в жирную мякоть вешней почвы.
Полуодеты ведь обе, но воздух тёплый, и пока привыкнешь вроде бы и ознобчик, а на самом деле всё это давешнее любопытство, когда две блондинки - постарше (прямо) и помладше (на четвереньках) - выпуталась из гостеприимной утробы дома и, прихватив мыском туфли расплывающиеся пятна света, льющиеся из окон, пошли по хрусткой тропинке, без поэтичной восторженности рассматривая живопись клумб и форменную стройность грамотно шуршащих деревьев, а если свернуть с ровной, словно спица тропы, то каблуки надёжно влипают в изумрудную зелень, а стволы садовых деревьев, посеребрённые подвеской луны и вовсе выглядят угрожающе.
- Посмотри-ка наверх, - задирает голову вместе с гостьей. – Видишь, там на толстой молодой ветке висит петля? Это силок. Достаточно крепкий для тебя. - Правда это или нет? Петля действительно маячит под кроной лунной виселицей. Перламутровый свет, таинственно теплится между листьями и рядит лицо женщины кружевной маской, за которой не разобрать выражения.
- Ты наступаешь в петлю в траве, и система пружинных противоходов из ветвей с зарубками вздергивает тебя под кроной за ногу. И ты похожа на повешенного в Таро - символ жертвы и просветления. Плен в самом глубоком смысле суть жизненный переворот, происшедший в результате осознания какого-то важного принципа.
Какого? Говорит она распевно. О пытках, картах и асцендентах может рассказывать одинаково лаково и даже увлекательно, если слушатель выкажет заинтересованность темой.
- Так почему ты здесь?
Говори, не гневи.
- Не страшно?
От самой себя. Как минимум.

+1


Вы здесь » SACRAMENTO » Реальная жизнь » Бесконечные многоточия