Решимость рассказать матери об Алане крепнет с каждым шагом. Уверенность в своей правоте - уже на пике... читать дальше

внешностивакансиихочу к вамfaqправилакого спросить?вктелеграмбаннеры
RPG TOP
СЕГОДНЯ В САКРАМЕНТО 10°C
Jack /

[telegram: cavalcanti_sun]
Jere /

[icq: 399-264-515]
Mary /

[лс]
Kenny /

[icq: 576-020-471]
Kai /

[telegram: silt_strider]
Una /

[telegram: dashuuna]
Amelia /

[telegram: potos_flavus]

Anton /

[telegram: razumovsky_blya]
Darcy /

[telegram: semilunaris]
Ilse /

[telegram: thegrayson]
Matt /

[telegram: katrinelist]
Aaron

[telegram: wtf_deer]
Вверх

SACRAMENTO

Информация о пользователе

Привет, Гость! Войдите или зарегистрируйтесь.


Вы здесь » SACRAMENTO » Доигранные эпизоды » obliviate


obliviate

Сообщений 1 страница 11 из 11

1

https://funkyimg.com/i/2YBjZ.png
март 2019

+2

2

Диего настоял на том, чтобы Лис поехала в больницу вместе с ним, а Лис, если честно, и не сопротивлялась особо: понимала прекрасно, чем может обернуться дальнейшее игнорирование докторов, пилюль и клиник. После некрасивой реакции Рафа она была обижена на самого Рафа, сердилась на него и злилась, но не на ребенка. В конце концов, он – или она? – не виноват в том, что будущий папаша козел, дурак и мудак, не умеющий – или не желающий? – предохранятся. Да, Лис ненавидела Рафа, впрочем, где-то на задворках подсознания понимала, что ненависть эта стократ усилена страхом перед неизвестностью и гормональными сбоями.  Пройдет немного времени, и Лис успокоится. Не факт, что простит Рафа; не факт, что сменит кнут на пряник, а гнев на милость; она просто успокоится.

Спалось нервно и коротко: Лис то и дело просыпалась от очередного мелкого кошмара. После четырех тщетных попыток поспать нормально Лис забила на это неблагодарное дело, достала с прикроватной тумбочки телефон и, равнодушно удалив многочисленные оповещения о пропущенных звонках, принялась листать ленту инстаграма. Была на нее подписана одна девочка – поклонница Рафа. Эта девочка так сильно любила Суареса, что, кажется, весь ее мир вращался вокруг двадцать второго номера. Иногда Лис ее понимала, особенно, когда Раф вел себя хорошо. Но эта девочка видела только фантик, красивый блестящий фантик, и не видела начинки; периодически Лис казалось, что поживи эта девочка с Рафом под одной крышей недели две-три, и от фанатизма не осталось бы и следа. Впрочем, наверное, это обыденное дело, сажать кумиров на трон, иначе библия не велела бы: «не сотвори себе идола».

До восьми утра оставалось двадцать минут, когда Лис, наконец, уснула крепким беспробудным сном. Диего заходил к ней трижды, но каждый раз видел мерно посапывающий нос, и не решался нарушать покой своей беременной подруги. Очень мило с его стороны.

Лис открыла глаза в одиннадцать. Она и дальше спала бы, но аромат свежей выпечки и громко урчащий желудок не оставили выбора. Впрыгнув из постели, Лис приняла быстрый бодрящий душ, потратила полчаса на укладку непокорных, под стать хозяйке, волос и даже накрасила ресницы, так и не разобравшись, откуда в кармане большой черной толстовки с эмблемой Бэтмена взялась тушь. Схватив с тумбочки телефон, на котором был установлен верный спящий режим, Лис весьма бодро спустилась вниз. На ее щеке гнездился большой сине-зеленый синяк, на виске красовалась ссадина, больше похожая на следы острых когтей, а на шее – следы удушья. Под одеждой все было еще хуже, но Лис, несмотря на побитый внешний вид, чувствовала себя на удивление хорошо. То ли сон оказался чудодейственным, то ли отдых, но результат был на лицо, и Диего это сразу отметил.

— Выглядишь намного лучше. Выспалась?

Лис энергично кивнула и неуклюже вскарабкалась на высокий барный табурет в ожидании вкусного завтрака. У Диего не было обеденного стола как такового, и все приемы пищи проходили за красивой барной стойкой белого, как и вся кухня, цвета. Интересно, как ему удается держать ее в идеальной чистоте?

— Хорошо. Вот тебе чай, вот тебе шарлотка, — и он протянул Лис завтрак.
— А сам кофе пьешь, — проворчала Лис, с завистью глядя на кружку с ароматным напитком в руках Диего. Мальчишка в ответ только пожал плечами, мол, прости, но пока не съездишь к доктору – никаких рисков. Лис вздохнула и с жадностью впилась зубами в мягкий свежеиспеченный пирог. Интересно, откуда Диего знает, что Лис любит яблоки?

Мельком взглянув на Диего, Лис впервые задумалась о том, какая из них получилась бы пара. Впрочем, мгновенно Лис одернула себя, пристыдила и пообещала больше никогда об этом не думать. Даже если с Рафом ничего не получится, и они расстанутся, Лис не упадет на шею Диего. Они друзья, а дружба – святое для Лис. Ей не хватит наглости разрушить их отношения. Так что, если ничего не выгорит, то Лис отправится в Барселону. Или не в Барселону. Черт с ним, она потом все решит; она подумает об этом завтра.

— Ехать готова? — спросил Диего, допивая свой кофе. Кружка с логотипом любимого клуба отправилась в посудомойку, а косточка от персика – в мусорное ведро.
— Я не наелась, — честно отозвалась Лис.
— В холодильнике есть фрукты, а в шкафу – печенье. Возьми с собой, в машине съешь.

Лис насторожилась: Диего истерил, когда видел песчинку в салоне своей суперкар, а здесь целое печенье… с другой стороны, все логично: Диего просто беспокоился за друга и хотел поскорее с ним увидеться. Это нормально. Лис тоже беспокоилась за Рафа, вот только видеться с ним не хотела. Не сейчас. И, наверное, не завтра. Быть может, через неделю, когда до несносного испанца дойдет окончательно, что Лис больше не будет терпеть его выходки. Она не стала бы терпеть их, не будучи беременной, а теперь и подавно.

— Лан, — откликнулась Лис и, неловко скатившись с табурета, прошлепала к одному из многочисленных шкафчиков. Распахнув его, она обнаружила пачку своего любимого лимонного печенья. Настроение мгновенно поползло вверх.

В больницу приехали в час дня. Диего не стал церемониться и просто передал Лис в руки опытных профессионалов, а сам поплелся к двадцать второму. Лис проводила его неоднозначным взглядом, и такие же – неоднозначные –  чувства засосали где-то под ложечкой: вдруг ей тоже захотелось пойти к испанцу, в конце концов, он все еще ее молодой человек и будущий отец ее ребенка… ан, нет, она же бросила его на днях.  Чертыхнувшись себе под нос, Лис поднялась на третий этаж в сопровождении медсестры. В кабинете ее встретила улыбающаяся женщина. Она долго спрашивала гостью про самочувствие, потом допытывалась про источник многочисленных синяков и ссадин. Лис была предельна честна в ответах и уже через полчаса лежала на кушетке. По ее животу водили аппаратом, похожим на штрих-кодер, и Лис с замиранием сердца смотрела в потолок. Она почему-то совсем не хотела глядеть на экран: боялась.

Врач широко улыбнулась, когда закончила осмотр. Лис не дала сказать ей первой:
— Просто скажите, что все хорошо, и этого будет достаточно.
— Все хорошо, — врач улыбнулась еще шире. Лис благодарно кивнула и, вытерев мягкой белой салфеткой с живота остатки холодного геля, с удовольствием спряталась с толстовку. — Вы хотите узнать все подробности потом? С папой?
— "Папа" у нас последний мудак, так что, наверное, без него. Просто я сейчас не готова. Потом.
— Хорошо. Сейчас вам нужно будет еще сдать кровь. Через неделю снова ко мне, я ознакомлю вас с анализами. И попейте этих витаминов, — она протянула карточку с названием лекарства, — больше проводите времени на свежем воздухе. Фрукты, овощи, натуральные соки организм должен получать в избытке. С остальными рекомендациями можете ознакомиться в памятке, — и буклет с пузатой женщиной, улыбающейся во все тридцать два, перекочевал в руки Лис. Девочка тихо вздохнула и кивнула. — Идите на четвертый этаж, сдайте анализы.
— Окей.

Когда все было сделано, Лис столкнулась с Диего на втором этаже. Он выглядел растерянным, и Лис поняла, что будет дальше: мальчишка попытается свести ее с Рафом. Не желая идти на поводу у Торреса, Лис приняла свой самый воинственный вид и решительно двинулась ему навстречу. Но Диего, к искреннему удивлению Лис, не стал уговаривать, а стал упрекать. Нервно переступая с ноги на ногу, Торрес все разложил по полочкам и в качестве заключения назвал Рафа дураком, а Лис – дурой. Она бы оскорбилась, если бы действительно не почувствовала себя последней дурой.

— А теперь топай к нему и не беси меня! — громогласно рявкнул Диего. Лис еще не видела его таким нервным и раздраженным. Пришлось поджать хвост и подчиниться. Под его тяжелым взглядом Лис прошлепала к палате Рафа, посмотрела на Диего через плечо и нерешительно толкнула дверь.

Зашла.

Отредактировано Lis Suarez (2019-11-23 15:21:28)

+1

3

Лучшее, что может услышать прикованный к постели футболист: «Через пару-тройку дней сможете поехать домой». Врач, вошедшая в палату как раз в тот момент, когда у Суареса оставалось несколько минут до финального свистка, а счёт в мобильной Fifa был предельно мал, с торжественным видом, словно вручает по меньшей мере Золотой мяч, оповестила испанца о том, что продавливать больничные постели уже хватит, и через несколько дней Суарес может смело менять место дислокации и продавливать мягкие и уютные постели собственного дома. И даже проигрыш, отделивший хавбека от серебряного титула и понизивший общий рейтинг команды, не смог омрачить радость от только что услышанной новости.

Кто бы знал, насколько сильно Суарес соскучился по движению, по приятной ноющей и тянущей боли после долгой и изнурительной тренировки, по зелёному газону и черно-белому мячу. Раньше, занимаясь по четыре, а то и больше, часа и возвращаясь домой обессиленным и голодным, испанец мечтал о бесполезных и максимально ленивых выходных, когда единственным движением, которое могло бы обременить футболиста, был поход до холодильника за едой. И ведь тогда он даже мысли допустить не мог, что лежать целый день, бездумно пялясь в телефон или экран телевизора, будет настолько тяжело и утомительно.

Суарес соскучился по родному стадиону и футболу, но ещё больше он соскучился по дому, по радостно резвящимся собакам, мешающим спокойно смотреть фильм или играть в приставку, и по девчонке, которая, удобно устроившись под боком, обязательно что-нибудь бы жевала и комментировала все, что происходит на экране, между делом поглаживая между ушей подбегающего Рона.

Суарес соскучился по девчонке так, как не скучал ещё ни по кому на свете. Это странно и непривычно, ведь беспокоился и переживал он раньше исключительно за самого себя, хотя периодически ещё и за Торреса, и этим ограничивался весь эмоциональный фон хавбека. 

А сейчас он беспокоится и переживает за Лис, о которой знать ничего не знает вот уже несколько дней. И все усугубляется положением. Ее положением.

Торрес обещал поговорить, обещал все рассказать и объяснить, а потом привести упрямую девчонку в палату к другу, но только в том случае, если упрямая девчонка не начнёт упрямиться ещё больше. А она обязательно начнёт, - Суарес знает ее не первый день. Лис обижается часто и по любому поводу, иногда обижается просто потому, что хочет как-то разнообразить проводимое с испанцем время, ведь знает, что Раф сначала немного поворчит, побурчит и глаза пару раз закатит, но в конечном итоге обнимет, ткнется колючим подбородком в плечо и попросит прощения, даже если вины никакой за собой не чувствует. Иногда он действительно косячит, поэтому прощения просит без долгих лирических отступлений, заезжая после тренировки в ближайший цветочный магазин и покупая букет самых красивых подсолнухов.

Но в этот раз одними цветами Суарес вряд ли отделается, потому что накосячил слишком сильно.

После прихода врача, сообщившего хорошую новость, прошло порядка двух часов, которые испанец провёл в добром расположении духа, мысленно уже успев собрать все свои немногочисленные вещи и переместиться на мягкий домашний диван, где, по наставлению лечащего врача, должен проводить следующие пару месяцев, лишь изредка появляясь в тренажерном зале и исключительно постепенно увеличивая нагрузку.

Игра на телефоне, несколько раз успевшем сообщить о низком заряде батареи, снова шла не самым лучшим образом, когда дверь в палату открылась немного резче, чем того требовала ситуация. Суарес, увлечённо скользящий пальцами по гладкому сенсорному экрану, не сразу удостоил гостя вниманием, потому что допустил одну вполне логичную, как ему показалось, мысль:

- Торрес, тебя стучаться не учили? - добродушно усмехается, приходя в полной уверенности, что именно мальчишка переступил порог палаты. Только Диего имеет привычку врываться к Суаресу, словно безудержный тайфун.

Но в палате появился далеко не Торрес.

Ругнувшись себе под нос, когда в воротах оказывается мяч, испанец выдыхает через слегка приоткрытые губы, откидывает голову назад и жмурится, а потом выпрямляется и поворачивает голову в сторону топчущегося у порога человека, все это время не решавшегося нарушать тишину.

Настроение, до этого впервые держащееся на допустимом уровне, резко скатилось до уровня Марианской впадины, потому что в палате стояла Лис. И вроде бы Суаресу следует порадоваться, что девчонка пришла, позволив все объяснить и извиниться, но радости он не испытывает. Вместо этого испытывает вполне справедливые страх и злость, ведь внешний вид Лис, пестрящий синяками и ссадинами, оставляет желать лучшего.

Теперь Суарес понимает, почему глупая маленькая девчонка так отчаянно избегала встреч. Она знает испанца не хуже, чем испанец знает ее. И она знает, что увиденное ему совершенно точно не понравится.

Раф поджимает губы, хмурит брови и скользит сердитым взглядом по царапинам на щеке, по виднеющемуся из под глубокого воротника толстовки синяку на шее, по бледной коже и совершенно потухшему взгляду. И его словно ударяет разряд в двести двадцать вольт. В любой другой ситуации он обязательно бы вспылил, по привычке наорал бы за безалаберность и глупые выходки, приводящие к подобным последствиям, но  негативные эмоции гаснут быстрее тлеющего под проливным дождем костра, оставляя после себя лишь пепелище.

- Я соскучился, - первое, что приходит в голову, хотя начинать разговор следовало бы с другого. - и чертовски виноват, - честно признаётся и на секунду опускает голову, напоминая провинившегося мальчишку. Впрочем, таковым себя и чувствует, ведь поступил именно как бестолковый мальчишка, а не как мужчина, в ближайшем будущем собирающийся стать отцом.

Какие могут быть дети, когда Суарес самого себя воспитать не может?

- Я не должен был говорить то, что говорил. Точнее, надо было выразиться иначе и не злиться, а поговорить спокойно и все объяснить. - его хриплый голос звучит не слишком громко, но вполне уверенно для человека, признающего собственные ошибки. - Иди ко мне, - хлопает по месту рядом с собой, неотрывно глядя на Лис.

Ему хочется обнять ее и никуда больше не отпускать. А потом выяснить причины столь ужасающего внешнего вида. Спокойно и мирно, так, как он совсем не умеет, но очень хочется научиться.

+1

4


— Торрес, тебя стучаться не учили? — беззлобно рявкнул Раф, и Лис испытала острую потребность немедленно покинуть пределы несчастной палаты. Дело в том, что первого слова – фамилии их общего друга – Лис не расслышала, и иронии в голосе не уловила, поэтому вербальный плевок приняла на свой счет. Портить и без того паршивые отношения с Рафом ей вовсе не хотелось, тем более, что настроение слегка улучшилось после посещения врача. Но странно: как бы Лис ни хотела сбежать из палаты, не могла этого сделать, ноги словно вросли в начищенные до блеска плиты пола;  тело вдруг парализовало пониманием, что Раф ничего не вынес из их ссоры. Но что страшнее: он не увидел собственной вины. Неужели он совсем не ценит их отношения?

На глаза навернулись слезы против воли хозяйки, и Лис жалобно шмыгнула похолодевшим носом. Почему каждый раз, когда она видит Рафа, хочет безудержно рыдать? В последнее время это происходило слишком часто, не предвещая ничего хорошего.

Через несколько мгновений, показавшихся целой вечностью, Лис осмелилась поднять глаза и застала момент смены настроения испанца: она увидела, как злость ушла на второй план, а на первый вышло счастье. Кажется, двадцать второй был счастлив ее видеть, действительно счастлив. Лис нерешительно сглотнула и, переступив с ноги на ногу, протяжно вздохнула. На наиболее активные действия не хватало смелости; она понимала, что сейчас Раф все равно, что олененок: один неверный шаг, и спугнешь. Впрочем, себя она тоже ощущала оленем, только на проезжей части и в свете ярких белых фар.

В палате повисло долгое молчание. Лис нерешительно смотрела на Рафа, Раф смотрел на Лис, и девочка никак не могла прочесть его чувства до конца. Он счастлив, встревожен и все-таки зол. Впрочем, ничего удивительно: Раф рад ее видеть, но встревожен из-за паршивого внешнего вида. Зол по той же причине. Все логично, но от этого не легче.   

— Я соскучился, — его хриплый голос царапнул тишину. Лис машинально вздрогнула, словно от легкого электрического разряда, и шмыгнула носом вновь. Лис тоже соскучилась, чертовски соскучилась, словами не передать, как она соскучилась. Катастрофические  масштабы собственной тоски она поняла, как только услышала любимый голос. — И чертовски виноват.

Наверное, это все, что так хотела, почти жаждала, услышать Лис. Он скучал. И он виноват. Это главное.

Не отрывая взгляда от испанца, она слабо улыбнулась. Немного натянуто, как будто сдавленно  и сжато, но искренне. Ей нравилось его лицо, такое бледное и  встревоженное, дьявольски красивое в этой тревоге. Мгновенно захотелось прижаться губами к любимой щеке, колючей и мягкой одновременно; захотелось крепко обнять и больше никуда не отпускать, захотелось зарыться носом в шею и услышать слабые отголоски знакомой туалетной воды. Но какая-то невидимая сила удерживала Лис на месте, и имя этой силе – гордость. Девочка понимала, что если  сейчас же броситься в объятья Рафа, то он ничему не научится. Будет и дальше думать, что любой косяк, каким бы страшным он ни был, будет сходить с рук одним «прости». Лис вовсе не хотела, чтобы двадцать второй так думал.

Она так и стояла на одном месте, пряча ладони в длинных рукавах большой черной толстовки. Она смотрела на Рафа исподлобья и натянуто, поджав губы, улыбалась. Иногда у нее слезились глаза, и девочка не могла понять причины очередной порции слез.

— Я не должен был говорить то, что говорил. Точнее, надо было выразиться иначе и не злиться, а поговорить спокойно и все объяснить. Иди ко мне, — он похлопал по месту рядом с собой, и Лис, почувствовав себя верной собачонкой, покорно подалась ближе к кровати. Она села рядом с испанцем, потом аккуратно прилегла, прижавшись щекой к груди. Примостившись удобнее, она вздохнула и прикрыла глаза. Так ничего и не сказала.

— И ты меня прости, — наконец прошептала Лис. — Я обо всем узнала в одно время с тобой, может даже позже. Нам просто не повезло, что врачи здесь… — она помедлила, подбирая правильное слово, — идиоты. Да и мы не лучше. Кстати, че ты сделал с Диего? Еще никогда его таким раздраженным не видела, — девочка машинально поежилась, вспомнив злого Диего. Весьма непривычное зрелище. Кажется, в последний раз Лис видела рассерженного Диего, когда… никогда.

Отредактировано Lis Suarez (2019-11-30 14:01:28)

+1

5

Несколько долгих и утомительных дней ему приходилось чувствовать на собственных плечах, уставших от бесконечного безделья и скуки, непомерный груз вины, тяжесть которого с каждой секундой будто увеличивалась, вдавливая беспомощного испанца в осточертевшую до невозможности больничную койку. Несколько долгих и утомительных дней он отчаянно отбивался от назойливых мыслей, звоном оглушительного набата врывавшихся в пределы черепной коробки и в своей хаотичности лишь усугублявших и без того не самое выгодное положение. Ему чертовски хотелось увидеть девчонку; ему до ужаса хотелось взглянуть в родные глаза и признать собственные ошибки, сказать о том, что является полным идиотом и беспросветным кретином, не способным держать собственные эмоции в допустимых рамках. Он поддаётся и идёт у них на поводу, а потом долго и упорно разгребает образовавшееся дерьмо, из раза в раз обещая себе исправиться, но в конечном итоге едва ли не нарочно наступая на одни и те же грабли.

Давно следовало бы что-то изменить, но какие-то невидимые нити продолжают стягивать глотку каждый раз, когда эмоции раскаляются до предельных температур и начинают скользить по венам обжигающей лавой. Раф не чувствует боли, не чувствует дискомфорта, потому что привык, потому что родился с этим и ничего не менял за ненадобностью. Но к этому не привыкла она. Маленькая глупая девчонка так и не научилась абстрагироваться, не научилась пережидать бурю, а вместо этого от случая к случаю той лавой обжигалась. Боль и обида - вполне справедливые спутники, к которым Лис прислушивается в моменты тотального разлада.

А сейчас, когда девчонка появилась в поле зрения, пусть и не с самым лицеприятным внешним видом, у испанца будто весь тяжелый груз свалился с плеч, а дышать стало во стократ легче. Он смотрит на неё, задается вполне справедливыми вопросами, блуждая хаотичным взглядом по желтовато-фиолетовым синякам и едва успевшим зажить ссадинам, иногда хмурится, но тем не менее улыбается. Улыбается, потому что не может этого не делать, потому что соскучился и наконец-таки убедился в главном: Лис никуда не уехала.

Он и не отпустит.

Не отпустит совершенно точно, и демонстрирует это не словами, а действиями, когда девчонка нерешительно подходит ближе, аккуратно присаживается на край кровати, а потом и вовсе ложится рядом. Суарес не теряется и, окольцевав руками талию, прижимает к себе крепче, ткнувшись в мягкие, приятно пахнущие мятой и каким-то фруктом волосы.

Подсознание, не способное свыкнуться со столь спокойным состоянием, продолжает подкидывать тучу самых разнообразных вопросов, напрямую касающихся внешнего вида Лис, но Суарес всего лишь прикрывает глаза и коротко целует в макушку, не решаясь нарушить воцарившееся молчание.

- Кстати, че ты сделал с Диего? Ещё никогда его таким раздражённым не видела, - спустя какое-то время задаёт вопрос девчонка, и испанец чувствует как она вздрагивает. Коротко усмехнувшись куда-то в висок, он немного отстраняется и заглядывает ей в глаза, мягко скользнув большим пальцем по щеке.

- Сказал, чтобы он заказывал буксир в том случае, если ты откажешься добровольно ко мне идти. А он завопил, что за руль буксира не сядет, потому что его любимая тачка обидится. - негромко рассмеялся, слегка пожав плечами, мол, ну бывает. - А если серьезно, то ему просто надоело каждый раз нас мирить, вот и сердится. Мне, к слову, тоже надоело каждый раз ссориться, поэтому здесь и сейчас, - он делает голос как можно важнее и торжественнее. - в этой задравшей до невозможности палате со вкусным обедом, но отвратительной овсянкой по утрам, я обещаю вам, - уводит левую ладонь вниз и кладёт на девичий живот, нарочно делая акцент на последних словах. - что буду стараться вести себя хорошо.

Губы кривятся в искренней улыбке, когда Суарес поворачивает голову и в очередной раз заглядывает ей в глаза.

Он говорит все честно и искренне, потому что действительно собирается исправиться и впредь сначала думать, а потом делать какие-либо выводы. У него есть Лис, которая не первый раз терпит нападки со стороны вспыльчивого испанца, но из раза в раз прощает, что заслуживает должного уважения и говорит о многом; у него скоро появится ребёнок, а это значит, что места ссорам и ругани быть не должно.

- Забери меня домой. - просит, подавшись вперёд, ткнувшись лбом в лоб и закрыв глаза.

+1

6


Вдруг ей стало жутко неудобно и запредельно стыдно перед Диего. Бедный парень каждый раз, когда Лис и Раф ссорились – а это случалось, увы, нередко – оказывался меж двух огней. Раньше Лис этого не замечала и относилась к положению Диего как к чему-то само собой разумеющемуся и только сейчас, после слов Рафа, поняла, как это некрасиво и… низко. Мальчишка, который любил конфликты примерно так же, как изюм (о неприязни Диего к морщинистому винограду было известно всему миру), каждый раз оказывался меж молотом и наковальней.

Вздохнув, Лис прикусила нижнюю губу, мысленно ругая себя за твердолобость. Болью от укуса она подсознательно хотела себя наказать. Лис обязательно извинится перед Диего за все неудобства и больше никогда – честное-пречестное! – не будет ставить Диего в неловкое положение. Или хотя бы приложит максимум усилий, чтобы этого не делать в ближайшем будущем. Диего, если честно, совсем не заслужил такого отношения.

Вобрав в легкие еще больше воздуха, хотя, казалось бы, куда еще больше, она медленно прикрыла глаза, обрамленные длинными черными ресницами, и крепче прижалась бледной щекой к сильной мужской груди. С Рафом было так тепло, так уютно и безопасно, что даже не верилось, как она смогла пережить несколько долгих дней в мучительной разлуке. Еще и в неприятности вляпалась такие, что… вдруг Лис запнулась в собственных мыслях и заметно напряглась. Умиротворение, повисшее в пропахшей лекарствами палате, оказалось призрачным, прозрачным и тонким, как стекло: коснись пальцами и разобьется. Дело в том, что с минуты на минуту – Лис это нутром чувствовала – начнутся разборки, связанные с ее паршивым внешним видом: с многочисленными царапинами, с ссадинами и с синяками. Лис придется рассказать нехорошую правду, и двадцать второй обязательно разозлится. А там снова ссора на ссоре поедет и ссорой понять будет. Девочка вздохнула, и этот вздох вобрал в себя тонны безысходности. Но двадцать второй, к ее большому удивлению, ничего не спросил. И выглядел он совсем не злым, даже раздражением не пахло. Лис осторожно, словно боясь спровоцировать, покосилась на двадцать второго исподлобья, он перехватил ее взгляд и сказал, наверное, самые важные слова в своей – и в ее – жизни.

— Здесь и сейчас, в этой задравшей до невозможности палате со вкусным обедом, но отвратительной овсянкой по утрам, я обещаю вам, что буду стараться вести себя хорошо, — его ладонь, жесткая и сухая, но удивительно теплая, легла ей на живот. У Лис дыхание перехватило от всего этого: от голоса, от слов, от прикосновения, от взгляда. Конечности словно парализовало, мозг тоже; все, что она могла делать – лежать и смотреть на Рафа большими, блестящими от слез, глазами. Но это были совсем иные слезы, не те, которыми девочка давилась последние несколько дней; это были слезы долгожданной радости. Сама Лис – головой – не до конца осознавала произошедшее, еще не понимала и не принимала сказанных Рафом слов, но тело-то все поняло. Мурашки, самые искренние и честные, поползли по рукам и по спине, заставляя ежится от предвкушения. Кажется, прошла целая вечность прежде, чем Лис окончательно осознала смысл сказанных слов. Раф пообещал себя вести хорошо. Он пообещал это не только Лис, но и будущему ребенку, который, наверное, сейчас больше похож на креветку.

Но самое главное: Раф понял, что Лис теперь не одна. И, кажется, был этому рад. Хотя, последняя догадка оставалась догадкой, и Лис хотела бы превратить ее в бесспорное утверждение, но двадцать второй перебил ее на полуслове.

— Забери меня домой, — почти взмолился он. Лис, не отрывая щеки от сильной мужской груди, отрицательно помотала головой из стороны в сторону – нельзя, мол, тебя еще не вылечили до конца. Движение вышло неловкое и неуклюжее, едва заметное, но не из-за слабости, а из-за неудобного положения. Она еще молчала, переваривая услышанное, пытаясь понять, что говорить дальше и как действовать. Двадцать второй вроде бы сказал самое главное, но… не всё. Осталось еще кое-что, и это что-то Лис жаждала услышать.

—  Так когда ты впервые узнал обо всем… помимо злости, ты испытал что-то еще? — тихо спросила Лис. Она хотела услышать, что Раф обрадовался, потому что… потому что сама она не знала, радоваться или нет. Самое сильное чувство, которое испытывала Лис после новости о беременности, вращалось вокруг страха. Страх наступал на пятки подобно тени в солнечный день, кусался и щипался, больно бил в солнечное сплетение. Каждый раз, когда Лис думала, что отныне не одна, то сжималась, и все сжималось внутри нее.  Она боялась, до сих пор боялась, потому что не знала, как к этому относится Раф. Он просто пообещал вести себя хорошо, но что это значит? Ей требовалось больше слов и обещаний, желательно не пустых. Иногда Лис и вовсе казалось, что после двух полосок она зависла где-то между небом и землей; она постоянно чувствовала себя шатко и нерешительно, потому что впереди ее ждала неизбежная неопределенность. А неопределенно рождала страх. Он и сейчас жадно сосал где-то под ложечкой. — Я просто не знаю, что делать со всем этим дальше, и мне очень-очень страшно.

Отредактировано Lis Suarez (2019-12-12 15:44:46)

+1

7

Просьба забрать домой успехом не венчается, потому что Лис отрицательно качает головой и обнимает чуть крепче. Испанцу не остаётся ничего, кроме как смириться со своей не самой веселой участью и продолжить терпеливо дожидаться момента, когда лечащий врач скажет долгожданные слова и благополучно отправит футболиста домой, предварительно взяв пару росписей в больничном листе и честное слово, что никакими чрезмерными нагрузками Суарес усердствовать не будет. Он и не собирается, если честно, потому что возвращаться обратно в больницу с каким-нибудь там рецидивом ему совсем не хочется. Вместо этого очень хочется поскорее вернуться на поле, но этого момента Суаресу дожидаться придётся очень и очень долго.

Зато скоро, быть может, он все-таки окажется дома, наконец-таки вернётся к собакам, которые обязательно начнут вертеться под ногами, радостно лаять и прыгать, силясь достать слюнявым языком до лица, и в компании девчонки, которая совершенно точно захочет заехать по дороге домой в какой-нибудь торговый центр, где купит много самой разрой еды и что-нибудь бесполезное, но определенно очень сильно нужное. Суарес привык, что каждый поход по большим торговым центрам заканчивается покупками, без которых вполне можно было бы прожить, но не порадовать девчонку, у которой глаза загораются неподдельным блеском, когда испанец покупает большую и мягкую игрушку в виде Стича, он просто не может.

- Так когда ты впервые узнал обо всем… помимо злости, ты испытал что-то еще? Я просто не знаю, что делать со всем этим дальше, и мне очень-очень страшно. - честно признаётся девчонка. Раф обнимает ее крепче, прижимает к себе и именно в этот момент испытывает как никогда сильное желание защитить от целого мира, укрыть и сделать все, что угодно, лишь бы она не испытывала этот страх. Впрочем, что-то он все-таки сделать может.

- Не бойся, - негромко хрипит, ткнувшись носом куда-то в область виска и прикрыв глаза. - мы пройдём через это вместе.

Он, в конце-то концов, участвовал в процессе не меньше, чем она.

Если говорить откровенно, до недавнего времени об отцовстве Суарес совсем не думал, потому что ставил карьеру выше семейных ценностей, потому что дети отнимают слишком много времени и сил, потому что, раз уж на то пошло, его вполне устраивало спокойствие в компании Лиссы и трёх собак. Родители, зная увлеченность сына футболом, никогда не требовали скорейшего появления внуков, под венец парня никогда не тащили и вообще предпочитали на его личную жизнь никаким образом не влиять. Суарес был им за это благодарен, а сестре был благодарен за племянника, который всецело принял на себя внимание родственников, одаривавших единственного внука максимальным количеством внимания. И подарками, коих у пацана было в избытке.

Испанец довольствовался вниманием детей, которых иногда приводили на тренировки товарищи по команде. Он знал каждого, с каждым весело проводил время, а иногда даже на дни рождения ездил, где зачастую собиралась большая часть команды.

А теперь у него появится собственный ребенок. С ума сойти можно!

- Я злился далеко не из-за того, что ты беременна, а из-за того, что испугался. Диего сказал, что ты круглые сутки сидела возле палаты, пока я был в отключке, толком не спала и ничего не ела. А потом, очнувшись и особо ничего не соображая из-за таблеток и обезболивающего, я узнаю у врача о том, что ты, оказывается, могла потерять ребёнка из-за истощения. Тогда я испугался. Серьезно испугался, потому что мог потерять ребёнка, о котором только узнал. Вот и разозлился, хотя должен был спокойно все обсудить. - он скользит носом по виску вниз и утыкается им теперь в щеку, пока говорит о том, что испытывал в тот момент. Говорит честно и искренне, потому что врать не хочет. Да и не станет, потому что смысла не видит.

- А потом ты ушла, и я испугался ещё больше, потому что накосячил и ничего не мог исправить. У меня было достаточно времени, чтобы обо всем подумать и все осмыслить. Ты даже представить себе не можешь, что именно я почувствовал, когда узнал, что стану отцом. Так рад я не был ещё ни разу. Даже когда взял в руки кубок Лиги чемпионов, то не был настолько счастлив.

Он прижимается губами к ее щеке, задерживается в таком положении на несколько секунд, а потом отдаляется и заглядывает в глаза. Улыбается, потому что просто не может не улыбаться.

- Я люблю тебя, - негромко, но уверенно говорит. Впрочем, через секунду осекается и добавляет:
- Вас.

+1

8


Обещание пройти через девять кругов ада – а именно так Лис представляла себе беременность, последующие роды и неизбежное материнство – прозвучало как нельзя кстати. Девочка – девочка(!) – очень боялась того, к чему не была готова. Не то, чтобы Лис являлась ярой противницей детей, нет, наоборот: детям, как правило, Лис симпатизировала. Удивительно, но к семнадцати годам Лис весьма сознательно поняла и приняла тот факт, что не бывает плохих детей – бывают плохие родители. Нет, капризные дети, скандалящие посреди торгового центра и бьющие кулачками в пол, вызывали в ней только одно желание: взять и задушить. Лис не переживала за периодическое желание убить того или иного ребенка, ибо понимала: это нормально. Когда есть раздражитель – его хочется устранить, и это адекватное поведение человека. Важно то, что одновременно с желанием придушить дите в ней возникало не менее острое желание дать по бестолковой голове родителю. В конце концов, ребенок – отражение матери и отца, и если он ведет себя паршиво, значит, у кого-то научился так себя вести.

Совсем скоро Лис поймет, что все не так просто, что есть факторы, которые не зависят от родителей или от детей. Но сейчас она искренне верила в то, что все можно контролировать, впрочем, мысль о том, что порой она хочет придушить ребенка, начала предательски скрести где-то под ложечкой. Раньше, буквально пять минут назад, она находилась в непоколебимой уверенности, что это нормально, а сейчас… а вдруг она захочет ударить или даже убить собственного ребенка? Выбросить его с балкона девятого этажа? Вдруг этот ребенок будет одним из тех, что бьют кулаками по полу посреди торгового центра? Вдруг она не справится со всем этим?

Нехорошие мысли имеют свойство плодиться со скоростью кроликов, и Лис снова расстроилась. Она тяжело закрыла глаза и вздохнула, пытаясь отстраниться, абстрагироваться от плохих картин, что старательно рисовало сознание, но не могла. Она не готова к материнству. Ей всего семнадцать, он сама еще ребенок, какие дети, о чем вы?

Вдруг захотелось сорваться и накричать на кого-нибудь, выпустить накопившийся пар. Самым выгодным вариантом был Раф: далеко иди не надо и простит рано или поздно; Лис пришлось приложить немало усилий, чтобы сдержаться. Они только что помирились, только что наладили отношения, и снова ругаться вовсе не хотелось. Особенно сейчас, когда рядом был необходим кто-то близкий, сильный и уверенный в том, что все будет хорошо. Лис вышеназванной  уверенностью похвастаться не могла.

Она вздохнула снова, потерлась бледной щекой о грудь и притихла, вслушиваясь в слова Рафа. Негромким, хриплым от долгого молчания голоса, он объяснял, почему разозлился на Лис, и она, чтобы отвлечься от нехороших мыслей, концентрировалась на его голосе. Он такой приятный, такой родной и любимый. Пожалуй, если бы все звуки мира состояли из его голоса, жизнь для Лис стала бы намного лучше.

После объяснения все стало понятнее, но не легче. И не лучше. Лис находилась в каком-то упадническом настроении и ничего не могла с этим поделать, только злилась на себя и расстраивалась еще больше. Ей бы радоваться, что все хорошо, что Раф наконец рядом, что любит, понимает и обещает помогать, а она… захотелось дать себе подзатыльник, ей богу, чтобы перестала ерундой маяться и взялась за ум.

— Я люблю тебя, — он отстранился только для того, чтобы заглянуть в глаза, и Лис ответила на его нежный взгляд своим, полным сомнения, нерешительности и, чего уж греха таить, страха. — Вас, — исправился двадцать второй, и Лис попробовала улыбнуться.
— И я тебя очень-очень люблю, — прошептала Лис. Ладно, надо просто перевести тему, поговорить о чем-нибудь приятном, и тогда все наладится. — Я была у врача перед тем, как прийти к тебе. Она сказала, что все хорошо. Только теперь мне придется ходить в больницу почти каждый день. Такое себе развлечение, — она шмыгнула носом. — А тебе что врачи говорят? Когда домой отпустят? Я не хочу возвращаться туда без тебя, там слишком пусто, грустно и тихо.

Отредактировано Lis Suarez (2019-12-21 19:30:14)

+1

9

Ему бы следовало испытывать справедливый страх, терзающий и маленькую глупую девчонку тоже, потому что общение с чужими детьми, даже самое адекватное, веселое и легкое общение, и собственный ребенок - это отнюдь не одно и то же. Ему невдомек совсем, что собственный ребенок - это едва ли не постоянный детский плач, разносящийся по всей округе и создающий вполне стойкое чувство, будто слышат его на другом конце города; это систематические бессонные ночи, совершенно точно мешающие карьере футболиста, который ото дня ко дню должен быть бодр и здоров для того, чтобы посещать тренировки, а после - матчи, выходя на поле и выкладываясь на все двести процентов; это немалые деньги на различные детский вещи и игрушки, на витамины и занятия у самых разных воспитателей, а со временем и на того, чтобы нанять няньку, ведь круглый год сидеть дома никто из родителей не станет.

А еще это огромная ответственность.

Завести трех собак и дать им должное воспитание - это ответственность тоже, но измеряется она в совершенно иных единицах.

Ему бы следовало испытывать справедливый страх, но здесь и сейчас единственное, что испытывает Суарес - это спокойствие и умиротворение. А еще счастье, о котором говорил несколькими минутами ранее. В данный момент Раф совсем не хочет думать о том, что случится через неделю, через месяц или через год, каким образом они будут жить, когда появится ребенок, как будут с этим всем справляться и какой результат в конечном итоге получат. Сейчас Раф думает о том, что Лис лежит под боком, совсем рядом, и для удовлетворения ему ничего больше не надо. Он прижимает ее к себе, поглаживает по спине большим пальцем, выводя хаотичные узоры, и утыкается носом куда-то в висок, изредка прижимаясь к тому же месту губами.

Кто бы мог подумать, что рано или поздно испанец научится видеть спокойствие в подобных мелочах.

- И я тебя очень-очень люблю, - отвечает девчонка, и Суарес криво улыбается, по привычки сморщив нос. Он оставляет еще один короткий поцелуй прежде, чем Лис продолжает говорить. Она рассказывает о том, что была у врача и что с ребенком все хорошо, а потом жалуется, мол, в больницу придется наведываться едва ли не каждый день, и после этих слов испанец понимает, что делать то же самое придется вместе с Лиссой, ведь маленькая глупая девчонка обладает способностью весьма изворотливо увиливать от того, что делать совсем не хочет. Такое уже случалось, когда по собственной неосторожности или в силу врожденной неуклюжести, которую очень любит демонстрировать, Лис уронила на ногу ящик с инструментами. В больницу ехать наотрез отказывалась как в первый день, так и во все последующие, поэтому Суаресу приходилось брать все под собственный контроль и силком, а иногда хитростью, доставлять Лис к врачу.

Впрочем, в этот раз, быть может, все будет совсем иначе.

- А тебе что врачи говорят? Когда домой отпустят? Я не хочу возвращаться туда без тебя, там слишком пусто, грустно и тихо.

- А как же собаки? - задает вопрос, между делом устроившись поудобнее, откинув голову на подушку, но не выпуская девчонку из объятий. - Врачи говорят, что нужна еще пара дней, а потом они прогонят меня домой с тем условием, что каждые три дня я буду приезжать на осмотр.

Они лежат еще какое-то время, Суарес спрашивает о тех днях, которые Лис проводила вместе с Диего, рассказывает о собственных днях в компании нескольких каналов и длинного бразильского сериала, не пренебрегая подробностями, и даже жалуется, что по утрам приносят не особо вкусный завтрак. Потом он говорит, что соскучился по ее вкусному кофе и не менее вкусным оладьям, по вечерам за просмотром какого-нибудь фильма и по совместным прогулкам с собаками.

Ему чертовски хочется задать главный вопрос, ведь внешний вид девчонки до сих пор не дает покоя, но почему-то молчит. Молчит долго и упорно, но в конечном итоге все-таки сдается.

- Откуда все это? - он аккуратно проводит большим пальцем по месту, где расползается темный синяк. - Только не говори, что споткнулась на ровном месте. Не поверю. - в голосе Суареса нет раздражения, нет злости или недовольства, но зато присутствует честное беспокойство.

+1

10


Наверное, у Лис в этом плане все немного проще: у нее нет постоянного места работы, да что там, у нее вообще работы нет. Ей не нужно подскакивать в шесть часов утра, чтобы везде успеть; не нужно задерживаться в офисе после тяжелого трудового дня, чтобы порадовать босса; не надо денно и нощно корпеть над проектами и чертежами, чтобы уложиться в сроки. Ей даже не нужно думать о деньгах, чтобы обеспечить будущее чадо, ведь Раф сказочно богат. Все свободное время, которого отнюдь немало, она сможет уделять семье (при этом слове она поморщилась, словно лимон съела, но с удивление обнаружила приятное послевкусие). А Раф… ему сложнее. Каждый божий день он торопится на тренировку, дважды в неделю выходит на поле, каждое лето уезжает за тридевять земель, а иногда – страшно травмируется. У него бешеный темп жизни. С невероятным трудом двадцать второй вписал в этот темп Лис, скрепя сердце и скрипя зубами, но вписал. А теперь еще и ребенка – читайте – полноценную семью. Семья отнимает много сил, времени и нервов… Лис вовсе не уверена, что двадцать второй справится.

А когда Раф не справляется, он кричит. Лис, еще не будучи беременной, не выносила криков и бежала от них сломя голову. Сейчас, если верить многочисленным рассказам барышень в положении, Лис находится на пике гормональных сбоев и тем более не сможет терпеть постоянные головомойки со стороны единственного родного человека. А что будет потом, когда ребенок появится? В очередной ссоре Лис захочет убежать, но не сможет. Золотая клетка закроется – она сама себя в ней закроет. Именно так Лис видит свое ближайшее будущее. Ее, как Рафа, не будет стеснять карьера; ее будут стеснять обязательства – в первую очередь перед самой собой. Обязанности пугают ее сильнее, чем кровожадное дуло, направленное в лоб.

Ладно, ладно. Нет смысла думать об этом, тем более сейчас, когда все сделано. Лис чертовски любит накручивать себя, размышлять о том, что будет – а будет ли? – и страдать на ровном месте. Именно этим она усердно занимается вот уже несколько минут к ряду. А могла бы просто лежать на груди у Рафа, слушать его ровное – такое необходимое – сердцебиение и наслаждаться долгожданным спокойствием. С ним спокойно. С ним безопасно, уютно и тепло. А будущее – оно подождет. На то оно и будущее, чтобы случиться когда-нибудь потом.

Молчание, перебиваемое стуком сердца, нарушает его хозяин.

— А как же собаки? — спрашивает Раф, и Лис становится стыдно: она совсем не уделяла внимания собакам. Да, выгуливала, да, кормила, но не больше. Она не играла с ними, не возилась, как раньше, просто делала самое необходимое для их существования. Лис было не до собак, но прежде, чем сказать об этом вслух, двадцать второй перебивает ее мысли и перехватывает инициативу. — Врачи говорят, что нужна еще пара дней, а потом они прогонят меня домой с тем условием, что каждые три дня я буду приезжать на осмотр.

— Значит, будем ездить вместе. Хотя мне, наверное, в больнице придется ночевать, — горько всхлипывает Лис. Больницы она не любит, страшно не любит, но понимает, что в ее положении  от врачей не отвертеться. Еще неделю назад она придумала бы массу причин, чтобы избежать больничных коридоров, пропахших пилюлями и бинтами, но не теперь. В конце концов, сейчас Лис не одна.

Небо за окном медленно, но верно затягивается тучами, за ними прячется прежде яркое и веселое солнце. Накрывает дождь, его мелкие капли бьются в стекла, словно пытаясь проникнуть в палату. Ветер зловеще шерстит полуголые ветви, срывая редкую листву. Кажется, быть буре. И речь, кажется, не только о погоде.

— Откуда все это? Только не говори, что споткнулась на ровном месте. Не поверю, — он касается пальцами одного из многочисленных синяков, жестом подсказывая, о чем речь. Лис жмурится, хмурится и тяжело вздыхает – не то от боли, не то от отчаяния. Никуда не денешься, придется признаваться. Впрочем, вот она, идеальная возможность проверить обещание Рафа в действии. Он обещал не срываться на нее.

— Просто на всякий случай хочу напомнить тебе, что ты обещал вести себя хорошо, — шепчет Лис. Она медленно приподнимается на вытянутых руках и садится, больше не прячется: смотри, я как на ладони.  — Сразу после того, как мы с тобой поссорились, — она не хочет оставлять виноватой только себя, хочет, к собственному стыду, чтобы Раф тоже почувствовал за собой вину, поэтому делает едва заметное ударение на местоимениях, — я уехала домой. В холодильнике не было еды, и я решила прогуляться до ближайшего супермаркета за продуктами. Ты его знаешь, мы в этот магазин ходим за мелочью типа молока, печенья или яблок. Ну, вот я и пошла. Все нормально было до того момента, пока в парке, ну, в котором мы с собаками гуляем, я не стала свидетелем убийства. Как оказалось, убийца там тоже был… он меня заметил. Я пыталась убежать, но не смогла, — Лис всхлипывает. Кажется, за последнюю неделю она всхлипывала чаще, чем дышала. — Он поймал меня, и, как ты сам понимаешь, решил устранить… но в самый последний момент я выкрикнула, что беременна, и он меня отпустил. Сказал, чтобы никому не говорила. И что если пойду в полицию, то он меня найдет и тогда точно убьет. Вот и вся история.

Отредактировано Lis Suarez (2020-01-19 16:45:18)

+1

11

- Просто на всякий случай хочу напомнить тебе, что ты обещал вести себя хорошо.

Вести. Себя. Хорошо.

Он все прекрасно помнит. Несколькими минутами ранее, лежавший в том же положении и терзаемый теми же мыслями, он осознанно пообещал быть сдержанным и рассудительным, из последних сил удерживая внутренних псов на специально отведенных для них цепях. Они воспитанные, раз уж на то пошло. И Раф воспитанный, просто иногда (чаще всего - всегда) поддается вспыхивающим эмоциям, ломая не столько многострадальные дрова, сколько целые леса. Последнее время - показатель, а подтверждение - девчонка, из раза в раз попадающая под раздачу просто потому, что кроме нее некому. Кроме нее рядом никого нет.

Это глупо, дерзко и не по правилам, необходимость следовать которым в футболистов закладывают с самого начала. Он блестяще справляется с одними, но совершенно беспечно пропускает мимо себя другие. А другие - не менее важная составляющая его жизни, чем первые.

Девчонка не виновата, что волею судьбы оказалась рядом с человеком, не умеющим управлять собственным гневом. Да и не старающимся управлять.

Ему бы пару красных карточек за неспортивное поведение. Они бы наверняка отрезвили и заставили задуматься, но только происходит все не на футбольном поле, а Лис и Раф - не игроки противоборствующих команд.

- Я помню, - глухо отвечает, морально готовясь услышать историю, которая без сомнений заставит внутренних псов запереживать. А вместе с ними и его самого, вот только обещание каким-то немыслимым образом заглушает звон приближающегося набата.

- Вот и вся история. - через какое-то время подводит итог Лис. Она смотрит слегка исподлобья и едва заметно напрягается, словно готовится через считанные секунды героически отбиваться от нападок разъяренного услышанным футболиста. Вот только футболист шумно втягивает носом воздух, стискивает зубы так, что становятся заметны желваки, перекатывающиеся под давно небритой кожей, и на несколько долгих секунд прикрывает глаза.

Он злится. Он едва сдерживается, чтобы не впасть в свойственную ему ярость, но касается все это отнюдь не девчонки. Его самого - да. Того ублюдка, который позволил себе притронуться к Лис - да. Даже Торреса, решившего умолчать о произошедшем и несколько дней к ряду делающего вид, будто все хорошо, этой волной задевает тоже. Вскользь, потому как на подкорке сознания теплится мысль, что Торрес поступил правильно, не рассказав и без того взвинченному испанцу всей правды. Да и не обязан был.

- Прости, - наконец-таки нарушает воцарившуюся тишину, открывает глаза и врезается взглядом в лицо побледневшей девчонки. Скверно видеть, что боится она не человека, который пообещал убить, если вдруг кто бы то ни было еще узнает о произошедшем, не воспоминаний о наверняка малоприятном и совершенно точно болезненном событии, а его. Его реакции, его гнева, его не менее болезненного и, быть может, уместного, но совсем необязательного сейчас крика.

Кричать Раф не собирается. К своему собственному удивлению - не собирается даже злиться, хотя желание набить кому-нибудь морду (не обязательно тому самому ублюдку) вполне четко курсирует где-то на периферии сознания.

Он ведь обещал хорошо себя вести.

Стоит признать, первые услышанные слова готовы были стать спичкой, брошенной в коробку с динамитом. А потом отпустило. На смену злости пришло стойкое чувство вины. Он один раз уже позволил себе сорваться, и вот к чему это привело. Второго раза не будет.

- Оставим это в прошлом. Больше такого не повторится, обещаю. - зато будет второе обещание, данное за последние полчаса. А еще будет урок, который Суарес из всего этого вынес. Тяжелый урок, болезненный и неприятный, но определенно стоящий того.

Он ничего больше не говорит. Аккуратно притянув Лис обратно к себе, испанец обнимает ее, утыкается носом в макушку и закрывает глаза, впервые за долгое время чувствуя спокойствие не душевное, а моральное. Они все расставили по своим местам, нарисовав в конце закономерную точку.

Дальше только новый лист.

Отредактировано Raphael Suarez (2020-01-20 13:53:00)

+1


Вы здесь » SACRAMENTO » Доигранные эпизоды » obliviate