Jack
[fuckingirishbastard]
Aaron
[лс]
Lola
[399-264-515]
Oliver
[592-643-649]

Kenny
[eddy_man_utd]
Mary
[лс]
Claire
[panteleimon-]
Adrian
[лс]
Может показаться, что работать в пабе - скучно, и каждый предыдущий день похож на следующий, как две капли воды... Читать дальше
RPG TOPForum-top.ru
Вверх Вниз

SACRAMENTO

Информация о пользователе

Привет, Гость! Войдите или зарегистрируйтесь.


Вы здесь » SACRAMENTO » Заброшенные эпизоды » Atonement


Atonement

Сообщений 1 страница 6 из 6

1

Участники:
Анна Донато - София
Витторе Донато - Блейз Хеттер
Место:
США, Чикаго
Время:
2005 - 2012 года
О флештайме: 
...грустная двух любящих судьба
Влюбленных смерть, любви их страстной сила, -
Вот то, что мы теперь вам здесь изобразим,
Прося у вас на два часа терпенья,                                       
И если что пропустим, то дадим
Мы к действию на сцене объясненья.
(с)Уильям Шекспир

http://s1.uploads.ru/t/szlUf.jpg

Отредактировано Vittore Donato (2012-08-30 04:05:15)

0

2

В среде поклонников японской анимации широко известна аббревиатура ОЯШ – обычный японский школьник, который настолько тривиален, что к концу повествования он уже успевает покорить полмира, принцессу из рук дракона освободить и жить потом долго и счастливо. Вообщем, обычный был необычен(молодая была не молода).  Слава Богу, здесь таких не будет, но начнется все, как ни странно, с обычного американского школьника. Учащиеся Америки не настолько суровы, что покорять миры и спасать принцесс у. Колледж, престижная работа  - вот их излюбленные вершины, после мир сам падет под их профессиональные ручки. Даже за красавицей на край света ездить не надо, проехался на Феррари мимо ведущего модельного агентства и уже словил какую-то красотку на заднем сидении. В целом, живи не хочу, все уже есть только возьми. Но, как и среди ОЯШей, так и среди ОАШей  бывают клинические идиоты, которые целенаправленно предпочитают общепринятым исхоженным дорогам, лесные тропы, которые хоть и сулят никем еще не познанное счастье, но редко кого приводят к ним. «Только глупец дойдет до конца! Остальные сгинут в болотах!» Так говорят они.
Блейз Хеттер. Паренек из Америки, родившийся в девяностые года прошлого века. Типичный подросток из типичной американской семьи. Его родители были не бедны и не богаты, поэтому  ему было легче обрести трезвые взгляды на жизнь, не думая, что благосостояние добывается через продажу наркотиков или просто, как малина, сыпется в открытый рот. Он ходил в школу неподалеку от дома, слушал песни «Nirvana» и по-черному завидовал неотесанным длинноволосым старшеклассникам в застиранных до дыр штанах, мол, они следовали «гранжу»!В своем классе был тем, кто вьется около «крутых мира сего», которые его ни во что не ставили. Учился средне, пытался проявлять характер, переча родителям и вредничая с учителями, чтобы стать ближе к своим кумирам студиозусам, но получалось у него это скверно. Сразу видно, что парень не из их теста.
К 15 годам он это и сам осознал, сменил компанию, плюнул на гранж и увлекся хип-хопом. Чернокожие парни в широких штанинах, выделывавшие с микрофоном и телом запредельные фортеля, вот это было по-настоящему стильно. Он стал заниматься спортом, играл с новыми знакомыми в стритбол, разучивал движения брейк-данса, ну и конечно, граффити увлекся, за что потом получил затрещину от мама и папа.  Им пришлось забирать своего сынишку из полиции, чьи сотрудники застали его за раскрашиванием стен в неположенных местах.
Вот-так и закончилось его плавание по субкультурам, да и юношество, в целом. Родители пристроили Блейза разнорабочим в ресторан к своему другу. Так горя на работе, заваленный книгами и домашними заданиями в школе, он сменил свои широкие, падающие с него штаны на  классические темно-синие джинсы, огромные футболки на выглаженные приталенные рубашки, безделушку на руках на часы отца, растоптанные в хлам кеды на хорошую обувь. Блейз отрезал свои засаленные патлы, оставив от них только приятный на ощупь «ежик» пепельно-русого цвета. Открыв, наконец, девицам для обозрения свои дивные большие глаза, похожие на капли дневного неба.  Теперь он выглядел повзрослевшим и возмужавшим, он даже о будущем стал задумываться, мол хватит сидеть на шее у мама и папа.
Однако прежде, чем  успеть оправиться по исхоженным дорогам жизни, он столкнулся с тем, чего, по сути, никогда не должно было быть в его типичной истории американца. В тот морозный ноябрьский вечер, когда пушистые хлопья первого снега только местами запорошили уголки улиц, в ресторане, где подрабатывал Блейз дел было невпроворот.  За столиками набилось столько честного народу, что Хеттера было почти не видно за горами грязной посуды принесенных из зала. Время было уже позднее, поэтому уличив свободную минутку, он позвонил матери и предупредил, чтобы они не ждали его и ложились спать. Вдохнув холодный воздух улицы полной грудью, юноша вернулся на кухню, где его ждало странное зрелище. Весь персонал, включая тучных поваров и хиленьких  официанточек столпился около дверей в зал, подпихивая друг друга, в надежде занять место поудобней. «Боже, это она», «черт, ничего не слышно, дай хоть краем уха послушать», «что она забыла в нашей дыре?», «ой, а с ней можно сфотографироваться?», «я подкачу к ней после выступления!», «смотри подкатишь к ней, а мне на утро нового работника искать, а ты в это время с пулей во лбу прохлаждаться будешь » - шушукались работники ресторана. Это еще больше раскалило любопытство Хеттера, но подобраться поближе и посмотреть, о ком они судачат, не было возможным. Спустя минут десять шеф-повар насладившись зрелищем у маленького оконца, стал разгонять своих коллег на рабочие места. Воспользовавшись суматохой, юноша проскользнул к двери и приоткрыл ее…

+1

3

[mymp3]http://klopp.net.ru/files/i/2/9/66b8ad5a.mp3|---[/mymp3]
Мелодия была мне незнакома,
И непонятными слова.
И был он дома, и вне дома,
И не было меня, и я была.

Они просили ее - "дай нам музыку!". Они тянули к ней свои руки, они выкрикивали ее имя, они боготворили ее, пока она была на сцене. И она давала им то, что они просили, она раз за разом отдавала им себя, будто протягивала монеты нищему. Они хотели этого - и она не могла воспротивиться их желанию. Ничего не оставалось - только распахивать душу, выпускать из нее своих птиц, чтобы они, тонкокрылые и белоснежно-белые, улетали в толпу, где их хватали сальными, жадными пальцами, пачкали, убивали их.
Впрочем, нельзя сказать, что она была так уж недовольна своей жизнью. Она жила на сцене, именно там, раскрывая руки, выдыхая слова, будто аромат горького прошлого, она была счастлива. Ее хриплый голос звучал в воздухе, он плыл, словно паутинка по осени, и они слушали ее. Затаив дыхание, они ловили каждый звук, и стоило замолчать - они недовольно возились, просили продолжения.
Они отдавали ей свое почтение, они давали ей жизнь. И что она могла дать взамен? На сцене она была богиней для всех этих людей, собравшихся внизу, жадно взирающих на нее, ловящих каждый ее взгляд, каждую полуулбыку. И взамен она отдавала им кусочек своей души. Бартер. Взаимовыгодное сотрудничество.
Впрочем, не стоило жаловаться. У нее было все и даже чуточку больше. Великие люди этого грешного мира валялись в ее ногах, они кричали скабрезности на улице, но перед сценой же благовейно замирали, и снова и снова слушали ее хриплый голос. Да. На сцене она была хозяйкой.
Шаги в каком-то странном зале,
Свечей дрожащие огни,
Все было странно, и не странно,
Что в этом мире мы одни.

Сегодня она сидела на высоком стуле, касалась рукой микрофона, будто проверяла, живой он или нет. И снова полный зал, и снова шум, который стихнет, стоит ей открыть рот. О, как она не любила этот шум, этот ропот, это ожидание. Хлеба и зрелищ! Как это опротивело.
Но зазвучала музыка, полилась откуда-то с потолка, и она прислушалась. Замерла, чуть тряхнув головой, ухватилась за микрофон покрепче. Ее пухлые губы, красные, будто маков цвет, приоткрылись. И полился голос.
Она исполняла свою лучшую песню, и ее директор всегда просил петь ее в конце. Но сегодня она так чувствовала. И так пела.
И ропот прекратился. Тишина окутала зал, опустилась на плечо каждого, кто сидел и стоял здесь, и не стало ничего - лишь фигура на сцене, купающаяся в отблесках света. И темнота.
И не было во всем печали
Надуманного торжества.
И мы, притихшие, стояли
Перед порогом естества.

Она закрыла глаза. Она плыла навстречу музыке, который раз за этот долгий год, за эту долгую и усталую жизнь. И голос был сладок, и луч был тонок... Она была счастлива.
Она открыла глаза, продолжая петь. Она увидела юношу, который выглядывал откуда-то из подсобного помещения; он тоже хотел послушать. Иди же, мальчик, - хотела сказать она, - Иди, и полетим вместе с тобой к звездам.
Она даже протянула руку, но потом взгляд ее соскользнул, снова принялся метаться по залу, цепляться за лица людей. С ними творилось невероятное - усталость и злоба сползали с них, обнажая душу, выворачивая наизнанку. И словно дети стояли здесь, в этом зале, и, распахнув свои большие глаза, слушали ее, как прихожане внимают церковному хору. Девушка пела в церковном хоре - вспомнилось ей, и она захотела обнять всех этих детей, прижать их к сердцу, услышать их дыхание, почувствовать...
Музыка кончилась. И песня следом за нею. Она перевела дыхание, поклонилась с легкой улыбкой. Сначала ее оглушила тишина, но сразу же за нею - гром, просто шквал аплодисментов. Она еще раз поклонилась, прикоснулась к своим губам и отправила толпе воздушный поцелуй. И толпа завопила, заулюлюкала тысячей голосов, так что у глаз ее пролегли морщинки. Она широко улыбнулась и быстро спустилась по лестнице вниз. Теперь можно и отдохнуть.
И где-то под луной листва
Тихонько подпевала тайне.
Я слов не помню, но мелодия была.
И не было меня, и я всегда была.

+1

4

Его лицо сделалось бледным, как полотно. Его ледяные руки покрылись испариной, а сердце, кажется, увеличилось в размерах и теперь, как колокол в башне часовни, гулким эхом оповещало его о том, что пора начинать молиться за спасение своей души. Но, к сожалению, Блейз был глух к предостережению, он смотрел на нее, словно на путеводную звезду, уносясь мыслями все дальше на глухие тропы, окрыленный ее чарующим голосом, осветленный ее чистой красотой. Он ощущал себя так, словно они были с ней в зале одни, и время остановилось, и мир исчез, ибо ни то не другое уже не было важно для него. И тут, будто повинуясь воле его воображения, дива открывает глаза и обращает на него свой взор, томный и глубокий, чувственный и околдовывающий. Кажется, сам громовержец Зевс спустился с Олимпа, чтобы метнуть в бедного паренька свое копье-молнию и навсегда отрезать ему дорогу обратно. Электричество растеклось по нервным окончаниям Блейза, заставляя его вздрогнуть и покрыться гусиной кожей и, наконец, опомниться от сладкого сна. Он резко захлопнул дверь. Теперь сердце его колотилось, как у испуганного зайчонка. Он крепко сжал рубашку и фартук влажной ладонью в области груди. Дыхание было частым и прерывистым, а пересохшие на морозе губы теперь раскраснелись  от нервного резкого облизывания и покусывания. Он никак не мог взять в толк, что с ним произошло минуту назад.
-Хеттер, чего глаза там пучишь? Нечего без дела стоять! Быстро за работу – крикнул один из поваров, находившихся в непосредственной близости от юноши. Тот поднял на него свои ошарашенные щенячьи глаза.
-Да, сэр – покорно промямлил Блейз и стал  осторожно, наощупь, словно впервые на этой кухне,   пробираться к раковинам с посудой.  В широком проходе между столешницами, он таки  успевает впечататься в одного из сотрудников. То была женщина, которая на тот момент являлась единственной, кто знал, что произошло с Блейзом Хеттером в тот морозный ноябрьский вечер около двери в зал ресторана.  Она наблюдала за ним из-за плеча окликнувшего его ранее повара.  Блейз причитал извинения, пряча от нее взгляд, но мельком успел заметить ее странное выражения лица: легкая усталая полуулыбка и преисполненные нежности глаза. В тот день Джона Мур поняла, что даже на ее чертовой кухне может произойти чудо: зародиться зерно любви.   Блейз глядел на грязные тарелки, будто они были неопознанными летающими объектами, а он космонавт, который не хочет  решать инопланетные  проблемы, а хочет обратно в ракету. Но постоянные подпихивания и указания от  проходящих мимо  работников кухни все-таки запустили в нем режим работяги.
В конце рабочего дня, когда все уже сняли свои колпаки да фартуки и нарядились в куртки и пальто, собираясь покинуть рабочее место,  всех радостным воплем окликнул коллега. – Эй, вы не верили, а я таки взял у нее автограф!- мужчины дружно уставились на его довольную физиономию, а женщины ухмыльнулись их поведению, но тоже выглядели заинтересованными этим событием.
-Вот, я попросил ее расписаться на афише, которую мы повесили у входа в ресторан!- он поднял у себя над головой постер с изображением той женщины, что сегодня выступала на сцены. – Врешь, гаденыш. Как тебе это удалось?- восхищались и недоумевали коллеги. -Завтра, чтобы был на работе с дыркой во лбу или без, меня не колышет. – недовольно проворчал шеф-повар. Блейз, как всегда, оказался втянутым во всеобщее ликование последним. Увидев лицо дивы на афише, ее завораживающий взгляд, он окаменел и потерял дар речи. Только, когда мужчина стал сворачивать ее изображение, чтобы транспортировать его к себе домой, самодовольно наблюдая за разочарованием остальных, стоявший позади всех, Хеттер выпалил:
–Продай его мне, Бенсон.
–Ты спятил, чувак- пренебрежительно кинул ему мужчина,- эта бумажка бес-цен-на!
-Только не для тебя – неожиданно парировал юноша. Все были удивлены его дерзостью и настойчивостью. Сам же Хеттер полностью отвечал за свое поведение и слова, весь страх куда-то улетучился, оставляя место  только напористости  и уверенности в своей правоте.
-Бенсон, зная тебя, скажу, что отдавать или продавать ты эту афишу не будешь. – вступила в диалог Мур, - но ты любишь быть героем, поэтому я выражу мнение всех присутствующих, предложив тебе повесить афишу в ресторане, чтобы радовать и себя, и поклонников Софии.
Словно ножом, резануло по сердцу произнесенное вслух имя. Он повторял его про себя, как завороженный, пока наблюдал за тем, как соглашается Бенсон. Блейз повторял его, пока шел домой, исчезая из под белого света фонаря, в пронзаемой снегом тьме закоулка.

+1

5

Она сошла по ступенькам вниз, и массивный шкаф-охранник тут же заслонил ее от толпы. Она легко рассмеялась - все эти люди заботились о ней гораздо больше, чем она сама о себе.
- Джонатан, это лишнее, - сказала она хриплым голосом, а из-за охранника уже напирали люди, которые ослеплены любовью. Они хотели дотронуться до нее, пожать ей руку, словно она была кем-то очень важным в их жизни, а не простой певицей из кабака. Впрочем, она могла их понять. Потому что когда они слушали ее, они могли забыть о своих проблемах, покачаться на волнах блаженства, не думать о том, что за стенами этого кабака их ждет неудавшаяся жизнь. О да, она могла их понять.
София. Так ее звали. Никто не знал ее фамилии, а она не афишировала - зачем людям лишние знания? Они пришли сюда не за тем, чтобы узнать о том, как у нее дела, что новенького, как она поживает. Им это было безразлично, а она не навязывалась. Люди платили деньги, чтобы услышать ее голос, и большего им было не нужно. Что ж, такова жизнь.
И каждый из мрака смотрел и слушал,
Как белое платье пело в луче.

Она не была заносчивой, никогда не была грубой. Ее директор удивленно качал головой и спрашивал: "Софи, как ты умудрилась дожить до своего возраста и не нажить себе кучу проблем?". Она только улыбалась в ответ, ну и что, что она немного наивна и вытаскивает все деньги, при виде нищего? Люди должны помогать друг другу, только тогда у них появится шанс на выживание.
- Джонатан, - настойчивее попросила София. Мужчина пожал плечами и отошел немного, впрочем, рука его держала женщину за плечо, чтобы никто не вздумал что-то сделать с ней.
Какой-то мужчина протянул ей афишу, сорванную с входа, да черную ручку. Она улыбнулась и поставила свой автограф на своем же лице. На афише она была усталой женщиной с томным взглядом, и росчерк ее поделил лицо на две половины. Теперь афиша была некрасива, и она испытала какое-то удовлетворение от увиденного.
Защелкали камеры, засверкали вспышки. Она выпрямилась и растянула губы в улыбке - она слишком устала, чтобы улыбаться на камеры искренне.
- Разойдитесь, - сказал охранник, и, крепко сжимая ее руку, повел ее к черному выходу, - Ну же, имейте совесть.
Люди шли за ними по пятам, что-то кричали, смеялись, а она хотела побыстрее сесть в автомобиль и поехать наконец домой.
И уже сидя на роскошном кожаном сиденье, прижимая разгоряченное лицо к стеклу, она вспомнила юношу, робко жавшегося к дверям. Он слушал ее песню, и лицо его было не похоже на лица прочих. Она запомнила его, и, конечно, еще не знала, что предстоит пережить их отношениям.
Черный мерседес уносил ее прочь от кабака, в ее родную квартирку - маленькую и небогатую. Она качала на руках свой застывший сон, и звуки ее песни наполняли салон машины - она молчала. Она безумно устала жить, устала жить вот так, как запрограмированная машина. Но, к сожалению, ничего было не изменить. Такова жизнь, се ля ви.
И только высоко, у Царских Врат, причастный тайнами,
Плакал ребенок, о том, что никто не придет назад.

+1

6

Откуда-то из переулка поднимались клубы пара, но едва достигая подоконника, рассеивались порывами морозного октябрьского ветра. За пыльным старым окошечком открывался вид на грязную и с подтеками стену противоположного дома, в чьих неприкрытых шторами окнах сновали занятые воскресными утренними делами граждане славного города Чикаго. Блейз наблюдал за ними погруженный глубоко в собственные мысли, машинально затягиваясь и стряхивая пепел в старую переполненную окурками жестяную банку из-под кошачьих консервов.  С того момента как он увидел Софию прошел уже почти целый год, но она до сих пор не шла у него из головы. Все эти долгие месяцы он пребывал, словно в тумане, возвращаясь к свету только видя ее на сцене или поджидая ее на улице, чтобы проводить взглядом до авто и снова, со спокойной душой,  уснуть до следующей «встречи». Безумие. Его перестали узнавать даже собственные родители. Блейз стал очень задумчивым, молчаливым и отстраненным. Он учился и работал на автомате, словно робот, исполняющий заложенный в него программой алгоритм. Ничего не испытывая, ни к  кому не привязываясь. Но у этого окна он уже появлялся не раз и не два, а сто двадцать два. В этой квартире юноша почти жил, даже собственным постоянным углом обзавелся. Хозяйкой была одна женщина, которой он в свое время очень помог, с которой их связало одно общее чувство.
-Блейз, – послышался из-за его спины низковатый и приглушенный  женский голос, - мы ждем тебя за столом. Он посмотрел через плечо невидящим взглядом и кивнул в знак согласия. Однако женщина, не удовлетворившись таким вялым ответом, приблизилась к нему. Вплотную. Так что парень ощутил спиной все ее мягкие изгибы тела. Воздух вмиг улетучился из его легких. Тонкие смуглые женские руки протянулись, скользя шелком кожи по его бледной шее, чтобы затворить ставни открытого окна.-Так лучше. Мари мерзнет и просит тебя ее не студить. – прошептала она, зарывшись носом в его мягкие русые волосы на затылке. Блейз нервно сглотнул. Женщина неспеша отстранились и вздохнула. – Сегодня снова пойдешь на выступление? Юноша обернулся и посмотрел  в ее звериные, сочного зеленого цвета глаза своим щенячьим взглядом и несколько раз утвердительно мотнул головой. 


Эта женщина знала о его нездоровой страсти и к Софии. И, отчасти, она понимала его, сама бы не отказалась поувиваться за этой дивой. Во-первых, потому что была большой ценительницей женской красоты (одна ее возлюбленная Мари, какая куколка была), а, во-вторых,  в глубине души верила в то, что можно влюбиться с первого взгляда, вот-так сильно, без оглядки. Что не все так черно, как кажется на первый взгляд. Она поддерживала Блейза в его больной зависимости, позволяя ему все глубже проникать в недра этого безумия, чтобы ткать себе из нитей его непоколебимости тонкие кружева веры в  искренность, веры в возможность  чуда. И затем перевязать ими воспаленные реальностью звериные глаза.
Ее звали Эмма. Успешная  и привлекательная женщина, чей возраст едва перевалил за 30 лет. И не перевалил бы вовсе, если бы Блейз не спустился в ту жуткую жаркую  ночь в переход между Лассаль и Стейт-стрит.  Эмма возвращалась домой одна, так как ее жених не счел нужным проводить ее, пожелав  нюхать кокаин в компании друзей. Она гордо вздернула нос и, соблазнительно покачивая бедрами, удалилась на залитые желтым светом фонарей ночные улицы.  Ошибка первая. Устав ждать пока нескончаемый поток автомобилей, наконец, иссякнет, Эмма спустилась в подземный переход. Ошибка вторая.  Преодолев последнюю ступеньку и ступив на грязный, заляпанный бог весть чем, кафельный пол, Эмма заметила, как чуть поодаль какой-то мужчина избивал девушку. Та корчилась и жалобно, но глухо вскрикивала, извиваясь под его ударами. Эмма, отбросив всякий страх, решается прийти ей на помощь. Ошибка вторая? Двое, заметив мулатку, неожиданно замерли на пару мгновений, а потом девица дала такого  стрекоча, что только ее и видели.  Эмма осталась один на один с мужчиной, чьи и без того мутные глаза постепенно наливались ослепляющей яростью…
Жгучая боль, мучительно долго тянувшееся время. Судорожные вздрагивания, охватившее ее тело постепенно стихали, покидая тело вместе с последними силами. Она впадала то в бешенство, то в ужасный, невыносимый  страх. Эмма пыталась убрать его руку от своего рта, но та ее почти не слушалась. Голос насильника был кошмарен от переполнявшей его злобы и ярости, что уже только хрипел, но все-таки что-то такое говорил неразборчиво, захлебываясь. Ее грудь, прижатую под весом мужчины к запятнанному полу перехода, сдавливало от физической и моральной боли от так и не разразившихся криков о помощи…
Смотреть, не отворачиваться. Решил для себя юнец, наблюдавший за тем, как карета скорой помощи увозит впавшую в забытье от случившегося кошмара женщину. Стоять прямо, сдавливая в ледяной комок горькие слезы за чужую бессмысленную боль, быть сильным, чтобы не унижать жалостью. И главное не ожесточиться, ведь свет не попадет в сердце, заляпанное  злостью, любовь не ворвется туда, где ее не ждут...


Было часов девять, солнце заходило. Было уже по-зимнему холодно; Блейз с жадностью дохнул пыльного, зараженного городом воздуха. Голова его слегка закружилась; какая-то дикая энергия заблистала вдруг в его усталом взгляде и бледном лице. Он знал, все понимал и истово верил в то, что все это не напрасно, его чувства истинны, пусть и выглядят, как детское сумасбродство. Блейз оставил сомнения, оставил навсегда.

+1


Вы здесь » SACRAMENTO » Заброшенные эпизоды » Atonement