Tayler Jay
Как же эта сука бесит. До трясучки, до мелкой крошки - остатков трения зубов, до нездорового звона в ушах. И ведь знает, что ты ничего... читать дальше
RPG TOP
СЕГОДНЯ В САКРАМЕНТО 35°C
Jack

[telegram: cavalcanti_sun]
Aaron

[telegram: wtf_deer]
Lola

[telegram: kellzyaba]
Mary

[лс]
Tadeusz

[telegram: silt_strider]
Amelia

[telegram: potos_flavus]
Anton

[telegram: razumovsky_blya]
Darcy

[telegram: semilunaris]
Matt

[telegram: katrinelist]
Frannie

[telegram: pratoria]
Вверх Вниз

SACRAMENTO

Информация о пользователе

Привет, Гость! Войдите или зарегистрируйтесь.


Вы здесь » SACRAMENTO » Реальная жизнь » не больше, чем просто больны


не больше, чем просто больны

Сообщений 1 страница 14 из 14

1

клиника | начало лета | послеобеденное
Ruth Oscar Hansen & Winfred Owen

https://i.imgur.com/BPajfTK.gif  https://i.imgur.com/j9LSovw.png
https://i.imgur.com/344JQWc.gif

Ты такая красивая и печальная, а я такой сентиментальный,
и нам обоим нужны спасательные жилеты, чтобы не захлебнуться
после крушения шлюпки безразличия.

Отредактировано Winfred Owen (2020-06-13 19:48:18)

+3

2

Слушать: Земфира - Самолёты.
Сегодня, срочно, сейчас. Я не хотела ждать, раз уж появилась такая мысль. Я прекрасно знала, что нужно идти к психологу сразу же, но вместо этого с упрямством ребенка избегала врачей. Каждая психотерапия давалась мне сложно. В тот момент, когда я впервые заговорила на сеансе в Копенгагене, мой врач определенного открыл тот свой самый дорогой виски, который берег к особенному поводу. Я была супер особенным случаем, его великой победой. Я стала его Эверестом, покоренным после миллионной попытки, переплытым океаном, первым местом на формуле один. В моей взгляде читалось презрение к таким, как он, к клинике, в которой я была, к диагнозам, которые нам ставили. Я выражала свое презрение молчанием и вот оно было нарушено. Феерия, сказка, фантастика. Говорить о своих проблемах, о своих мыслях, раскрываться перед кем-то казалось для меня невероятной пыткой, особенно в силу своей обязательности.
Он привязался ко мне, я это видела, ощущала, замечала. То, как Док смотрел на меня, насколько рад был встречи, сколько ожидаемой была она. Каждый сеанс. Точно так же пёс ждёт хозяина, пока тот где-либо отсутствует. С нескрываемой радостью он встречает его у двери, верно машет хвостом и прыгает с лапы на лапу. Я играла этим потому что я могла. Манипулировала, как мне хотелось и как удобно было. Я могла застать его врасплох своими словами, ввести в краску, поставить перед носом тупит. Психам прощается всё, любые выходки будут списаны на их состояние, на процесс лечения, на чёртову фазу луны. Док старался держать себя в руках, старался быть профи и проиграл тогда, когда поцеловал меня. В этот момент вся его хвалебная этика психолога разбилась об обычные человеческие чувства. Я повела себя с ним отвратительно потому что не чувствовала совершенно никакой привязанности. Его уволили через месяц после этого инцидента.
На смену Доку пришел Мистер Йенсен. Говорил он исключительно по датски, никакого английского, хоть и прекрасно его знал. Возможно он выбрал жёсткую тактику исключительно в мою сторону, я не знаю историй других пациентов, но она оказалась действенной. Спустя два месяца моего молчания я сдалась. Каким-то удивительным образом этот угрюмый жесткий мужчина нашел абсолютно нужные рычаги и опустил их до упора. Я плакала так, как не плакала никогда. Словно плотину прорвало и влага, что собиралась за ней годами, вырвалась на свободу. Мы разговаривали. Просто разговаривали казалось бы о чем-то не существенном, а мне становилось легче. Он вынуждал меня делиться. Делиться моим пониманием себя и мира. И себя в мире. Он говорил о детстве, о наркотиках, о людях, которые приносили мне вред и тех, кто оказывался рядом спасательным кругом, четко в то время, в которое мне они были нужны. Он объяснял мне, что это не зависело ни от какого счастливого случая, что всё весьма закономерно и я сама того не понимая искала их и находила. Ровно тогда, когда требовалось. Доктор Йенсен спас меня от меня. Это наш с ним секрет.
Я не могла сейчас пойти к нему хотя бы потому что находился он за океаном. Попасть в Данию сейчас было какой-то сверхъестественной задачей. Он посоветовал мне своего коллегу. Именно того, чьи цифры я набрала час назад со словами о том, что мне нужно срочно. Очень срочно. На вчера прям нужно.
Ведь внутри черная, мать его, дыра и она засасывает меня с непреодолимой силой. Потому что я не справляюсь в одиночку после того, как ощутила каково это справляться вместе с кем-то. И что привергнув сейчас к своим старым привычкам я внезапно обнаружила их привкусом женого пепла на зубах.
Он не отказал, услышав от кого я.
Рут - это передавать её имя от одного мозгоправа к другому, как чуть ли не уникальный экземпляр. Как удивительную смесь сумасшествия и здравомыслия. Как умение соорудить вокруг себя исключительное пространство, в которое проникать так же увлекательно, как и страшно. Вдруг не удержится и утонешь к чертовой бабушке. Рут - это коллаборации шлюхи и удивительной нежности всех мастей и красок. Рут - это забывать, что она больна. Осторожность, чтоб не навредить, не воспользоваться случаем. Рут - это полюбить, словно утонуть.
Мне нужно было помолчать с нужным человеком, но нужного человека не находилось. Я не знала кто именно тот самый необходимый, кто молчал бы так, словно разговаривает, разбирает по косточкам, выворачивает наизнанку.
Обычно посетители не встречаются друг с другом. Между ними закладывается тот необходимый промежуток времени, при котором они они бы не столкнулись. Две параллельные прямые, которые никогда не пересекаются, разные сюжетные линии, бульварная пресса и научная литература, но сегодня все звёзды встали иначе. Я выхожу из такси, захожу в строгое здание, преодолеваю лабиринт коридоров до нужной двери и не стуча врываюсь в кабинет. Передо мной одна лишняя фигура, которую я не должна была видеть. Мужчина, примерно моего возраста, внешне похожий на какую-то птицу. Я остаюсь в кабинете лишь какой-то момент, задерживая бегущие стрелки часов, затем взрывая пространство на пыльные осколки.
- Извините, - краткое и звонкое в окружающей нас тишине. Закрываю за собой дверь, опускаюсь на мягкий диванчик, расположенный в коридоре и жду пока смогу оказаться один на один с тем, кто должен хоть немного облегчить мою участь. Нервно отбиваю каблуками барабанную дробь, гипнотизирую двери. Ну когда там уже?

+2

3

Моя душа скрипит. Противно так, как не смазанная вовремя железная калитка. О ней, калитке, ты вспоминаешь только тогда, когда нужно сменить дислокацию, и говоришь себе: «Вот завтра обязательно ею займусь». Но ни завтра, ни послезавтра, ни, быть может, даже через месяц несчастная дверца не будет доведена до адекватного, «здорового» состояния. Разница между душой и калиткой лишь в том, что первая ещё и отзывается ноющей болью в грудной клетке: порой даже трудно дышать.
Гилфорд – не то место, где приличные специалисты в шляпах расхаживают по улицам, выгуливая ранним утром мини-собак. Скорее всего, их там вообще нет. Вэнди-бренди, мой тамошний психиатр, был знатным прощелыгой. Я изливал ему самые горестные переживания, а он краем глаза поглядывал в порнушку или кидал очередной возлюбленной смски о своём беззаветном обожании. Выбивать из него дельный совет или консультацию было само по себе видом терапии. Должен сказать, иногда это срабатывало. В основном потому, что в процессе я сам доходил до нужной мысли, проговаривал её – и мне становилось легче. Верьте или нет, но платил я ему без сожалений, иначе давно сменил бы психиатра. Фишка в том, что он просто стал моим другом, который запросто мог прийти на сеанс после бессонной ночи, купить у меня пару пакетов травы и разрыдаться: «Эта стерва меня кинула, а я же влюбился». Я же мог позвонить ему в три часа утра, чтобы пожаловаться на недостаточную мягкость дивана, познакомить его с красоткой за барной стойкой в «Сером крыле» и расписать, как он хорош во всех областях [судя по отзывам, разумеется].
В общем, уезжать оттуда было непросто. Вэнди – крутой чел, по которому я начал скучать ещё в такси до аэропорта.
Мистер Ральф Шерман, местный кудесник Сакраменто, мне не понравился. Ему около пятидесяти пяти, на носу всегда надеты очки, – держу пари, они лишь для вида, – и пот со лба он протирает каждые три-четыре минуты, что здорово отвлекает от дела. Я смотрю на него снисходительно и чуть брезгливо, а он на меня – с жалостью, хотя должен бы проявить врачебную этику и быть беспристрастным. Но мне плевать. Я оплатил три встречи, а когда впервые переступил порог его кабинета, принял решение не продлевать наш лечебный контракт.

И вот он уже наваливает мне о смене образа жизни, о том, как важна забота о себе и контроль каждой вспыхнувшей эмоции, а я, запрокинув голову на спинку кожаного кресла, пилю взглядом потолок, как нерадивый школьник, отсиживающий последние десять минут урока.
– …пойми, Уинфред, никто, кроме тебя самого, не сможет справиться с твоей проблемой. Я – просто проводник к лучшей жизни, – Ральф неспешно отпивает чай. Честно, он пытается подстроиться под манеру англичан, ведь я именно оттуда, и он думает, что чту традиции родины. Создаёт «комфортные условия».
– Как думаете, почему чаепитие в Британии называется 5 o'clock? – вздыхаю, не глядя на него, и кручу телефон между пальцев.
– Вероятно, название говорит само за себя, – он прочищает горло и возвращает чашку на блюдце.
– Тогда какого хрена, док, вы пьёте его в 2.45?..
Утомительно. Мы засиделись.
Дверь резко открывается. Секундное вязкое молчание. А затем – дробящий тишину в осколки женский голос, заставляющий меня подорваться с места в секунду.

В жизни часто происходят события, важность которых ты не можешь объяснить словами, и они воспринимаются как судьбоносные. Я люблю такие: когда их можно почувствовать покалыванием на кончиках пальцев, случайно сбившимся пульсом или внезапным исчезновением связных слов.
Я увидел только её взметнувшиеся, чуть спутанные волосы, когда она уже спешила выбежать в неловком смятении. Успел услышать только одно «простите». Но то неописуемое, вывернувшееся внутри мастерским кульбитом, вспыхнуло огненным шаром в солнечном сплетении. [Богом клянусь, это не спермотоксикоз. Мне очень давно не хочется секса.]
– Следите за часами, мистер Ральф, потому что никто кроме вас самого.

Она сидит напротив двери в напряжении – ещё одна искалеченная душа – и я не могу понять, злится ли на то, что отняли её время, или, как многие из наших, тяжело воспринимает эти визиты.
– Не пей у него чай. Он просто отстойный, – коротко киваю и ухожу направо по коридору, осчастливленный окончанием последнего сеанса с доктором Шерманом и тем, что вообще записался к нему. Сакраменто – город немаленький, но в нём почти нет людей, способных встряхнуть заржавевшее сердце. Я же сорвал сегодня долбанный джекпот.
Да и какого чёрта?
Закидываю пару монет в вечно заедающий автомат, несколько раз ударяя по боковой стенке, чтобы батончики и леденцы наконец вывалились мне в руку.
– Тише, молодой человек, – шикает леди за стойкой регистратуры.
– Мне бы водички ещё, – пожимаю плечами, откусывая горькую шоколадку.
– Давайте я сама.
Совсем за дебила держит.
Вооружившись подростковым набором сладостей и газировкой, отправляюсь к заветному кабинету с намерением дождаться. В моей голове она походит на потерявшую цвет розу в заброшенном саду викторианского замка. Обросла опасными шипами, запуталась в самой себе. Она погибнет, если дотронешься не-так: слишком привыкла к душевному одиночеству.
Но я никогда не был аккуратистом, не ходил в кружок воспитания толерантности и этики, не слышал о мудрости и не пытался знакомиться чужими фразами.

Признаться, я почти уснул, но хлопок двери рассеял дремоту. Смахнув с себя отвалившиеся шоколадные крошки, поднимаюсь на ноги и оказываюсь рядом.
– Что думаешь о нём?
Прямо сейчас у тебя есть возможность послать меня. И я сразу же отстану. Рамки и границы посторонних, если они озвучены, – для меня закон намного более важный, чем прописанный в мировых конституциях. И тогда мы останемся друг для друга безымянными случайными встречными. [Возможно, я превращусь в гнусного преследователя.] Но если ты ответишь, поверь, я поселюсь в этом богом забытом старинном замке и расчищу от сорняков и вредителей каждый уголок твоего личного парка.

+2

4

Взгляд мой тяжёлый, его бы записать оружием каким. Колюще-режущим может быть даже порой. Упираюсь им в человека, который выходит из двери того, кто копается в чужой голове так, словно это шкаф его с нижним бельем. Редко кого из этих псевдо лекарей, я бы записала к настоящим целителям, умеющим душу в правильный лад настроить. Одни бездарности. Волнами от незнакомца, резонно не советующего пить чай, исходит синий цвет, оттенка вечерней лазури. Я ничего не отвечаю ему, прохожу мимо, словно сквозь призрака. Ловлю внезапно для себя желание обернуться, но не поддаюсь.
Отстойным оказался не чай. Он говорит, говорит и снова говорит о всяко разных ненужных вещах, разрушает тишину там, где она полноправно имеет место быть. Мой великий психотерапевт ошибся, подослав мне самую настоящую свинью. Фальшивку. Подделку. Устало тру переносицу, чувствую себя на сеансе точно не посетителем. Да тебе, дяденька, самому сходить бы куда поговорить, там проблем очевидных столько, что на год вперёд на сеансы хватит. А я что фильтр пакетом быть должна? Слишком много, слишком долго я фильтровала людей, проводила сквозь себя. Девочка-проводник. Тот всю душу свою испитую, избитую, распотрошенную наполнить мной желает, этот лезет на чердак без спросу, а потом не понимают почему молчу и пропадаю. И тащить ведь должна на плечах своих тонких всё отфильтрованное, что дышать каждому из вас не давало годами, веками, столетиями.
Я вошла без слов, без слов села и жду, жду, пока он додумается рот свой закрыть хоть на минуту.
- Это всё не твоё, - задумчиво протягиваю слова, так, словно тяну жвачу пальцами в разные стороны, прежде чем выбросить в урну. Он непонимающе смотрит и даже затыкается, очки опускает по носу чуть ниже. Но эти мои слова отнюдь не повод для радости, сплошной регресс да усталость.
- Тебе нужно работать в колл центре, психология не твоё, - поднимаюсь и ухожу, оставив его с возмущенными мыслями наедине. Идиотская идея, я больше не двинусь в сторону всех этих кабинетов и кушеток полвека точно. Дверью даже хлопаю чуть громче обычного, чувствую себя ещё больше разбитой, чем была до.
Застываю на миг, ведь человек-птица, обросший щетиной, сидит на том диванчике, на котором я в ожидании пытки тарабанила каблуками. Ждал меня, зачем-то, я бы точно не стала, но всё же не сбегаю тут же, не прячусь в мушлю. Ладно, ладно, давай поговорим. Ведь ты Рут всегда умела находить нужных людей в нужное время.
- Скажу, что нам двоим больше не стоит туда ходить. Никому не стоит.
Несколько крошек от шоколадного печенья остались у него на футболке, я стряхиваю их, даю понять, что сбегать не собираюсь. Может быть не зря я ворвалась в кабинет так нагло, не смотря на свои наручные часы. Жить интересно тогда, когда на них оглядываться не нужно, когда их вовсе нет. Жизнь моя делались на блоки, на папки разные.  Вон там в архиве детство, потом множество бумажек в хаосе даже мне непонятному между собой перемешанные, а после всё чинно да гладко, день за днём по датам расфасован. И там где все совсем запутано и непонятно - самое вкусное отпечатками шоколада на листах, пятнами спелой вишни.
- Ты зачем сюда пришел?

Отредактировано Ruth Oscar Hansen (2020-06-17 18:59:33)

+2

5

Невесомая и прохладная, как летний воздух после проливного дождя. И голос этому под стать – не припылённый, но яснеющий. Мы оба совершили ошибку, выбрав одного врача, и оба наткнулись на шкатулку с драгоценностями, значимость которых – только эстетическая; визуальное, ментальное, пусть даже кротко тактильное – вот, что действительно важно, вот, что перекрывает грязные помыслы, свойственные Человеку.
Неуловимый, ничего не значащий жест – внимательность к мелочам. Я думал, что распрощался с липкими крошками, но она так прытко смахивает их остатки своими тонкими пальцами, что мне даже становится неловко: слишком топорный, заспанный, будто из гнезда выпавший. В общем, так оно и есть, но ощущение собственной убогости обостряется только рядом с нечтом прекрасным.
Мне понравился её спокойный ёмкий ответ. Она не похожа на тех ребят из американской мечты, которые довольствуются беседой с дядей, вселяющим призрачную уверенность в завтрашнем дне. Ей нужно другое. Всем нам, мыслящим критически, нужно принципиально другое, она чертовски права. И я коротко усмехаюсь этому замечанию.
– У меня остались карамельки, – шуршу в кармане джинсов фантиками вперемешку с целыми конфетами. – Ежевика, вишня и... что тут у нас... Клюква.
Это так по-детски, ну и что?
Я вру. Будучи восьмилеткой, никогда не предлагал девчонкам сладости: стеснялся. Навёрстывать упущенное, оказывается, очень приятно. Если это начало обещанной «лучшей жизни», то мне оно по душе. Если очкастый имел в виду это, наставляя меня на продуктивную работу над собой, то я, пожалуй, подошёл к освоению урока.
– Чтобы кто-то ворвался в не закрытую на замок дверь.
У меня нет адекватного ответа на её вопрос. Зачем? Для галочки, успокоения? Для вида заботы о себе? По привычке иметь под рукой специалиста? Я не верю, что кто-то из них способен починить. Док был прав: дело в нас самих. Но иногда необходим свежий воздух, нетривиальный взгляд, выверенное сочетание самых обыкновенных слов.
– Пошли отсюда. Ненавижу белые стены, – задеваю пальцами ребро её тонкой ладони и киваю в сторону двери с ничего не выражающей чёрной надписью «exit». Здесь всё чёрно-белое, невыразительное, глухое. Постмодернизм в интерьере – худшее, что могло придумать человечество [не считая ядерного оружия, конечно]. За его отсутствие я всем сердцем люблю родной Гилфорд с его уютным орехом, терпким шоколадом, спокойным терракотом, немыслимой охрой и глубоким махагоном. Эта палитра умиротворяет, позволяет расслабить мозг и не создаёт ощущения угнетения. Там стены не сужаются как в фильме «Клаустрофобы», ничто не ослепляет яркостью люминесцентных ламп, там нет головоломок.
Закуриваю, как только оказываемся в открытом пространстве, –  машинально, –  и надеваю тёмные очки. Всё ещё не привык к калифорнийскому солнцу. И отчего-то ловлю себя на мысли, что не хочу привыкать. Часть меня рвётся назад, домой, не справляясь с навалившимися после переезда трудностями. Мне смешно: я веду себя как ребёнок, не решивший задачу в полсекунды и захныкавший от этого. Но сейчас я здесь, и то крошечное, что готово принять новую реальность, окрылённое, ликует.
– Перейду на скайп по своим «спасителем», в жопу америкашек, – цокаю языком и машу головой, указывая на облагороженную поросль деревьев напротив нас, через дорогу. – Ты что планируешь?

+2

6

Он карамельками шуршит, словно ребенок, который по всем новогодним чулкам полазил, собрал самое вкусное в карманы, и теперь трофеями своими поделиться хочет с девочкой, у которой косички красивые, а глаза отдают янтарем. Я выбираю с его ладони две: одну ежевичную сладкую, вторую с клюквой кислой. Фантик громкий разворачиваю той, что с темной ягодой и кладу, нет не себе, новому знакомому в рот. Даже имени его не знаю, а уже разделить могу вкусности с такой вот лёгкостью. Ну, и что, что его же конфетами с ним я делюсь? Суть жеста глубже, нежели кажется с первого взгляда. Себе выбираю кислую, глаз щурю от того, каким вкусом клюква дразнится. Вкусно. В детстве хватило этого бы для того, чтоб идти за руку и зваться друзьями, а сейчас всё сложно и тяжело.
Что бы кто-то ворвался в открытую дверь ряд планет должны были стать определенным образом, должна была я оказаться здесь, а для этого другого человека жизни лишить и друга потерять. Похоронить Че в саду у себя на заднем дворе под кремовыми розами и каждый день с тоской смотреть, как уставшее за день солнце лучами последними гладит их лепестки. Каждое событие в первую очередь деталь огромного механизма, звенящей цепочки. Одно за другим, одно за другим. Красиво, словно плетение на золотом браслете, подаренном мне отцом. Он говорил, что оно особенное какое-то там, что долго и сложно такое ювелиру сотворить, а видела я в этом тонком ремешке только глубокую и бескрайнюю любовь папы ко мне. И тепло мне совсем не от того, что узор там дорогой да уникальный.
Идти с человеком, желающим покинуть коридоры этого места столь же стремительно, сколько хотелось этого и мне, приятно и легко. Мы словно герои кинофильма, что не оборачиваются на взрыв у себя за спиной. И ведь действительно позади мы оставляем чужое поражение. Двое ненормальных, больных, психов, что только возомнили себе, что позволяют. Быть ненормальным очень удобно, можно делать всё, что только заблагорассудится и никто ничего не сможет на это предъявить. Люди-диагнозы. Привет, меня зовут шизофрения, а ты кто?
Он абсолютно нездешний, как многое количество жителей соединённых, как и я. Или столько времени здесь, что слилась с толпой одинаковых зевак, рыскающих по супермаркетах за пачкой чипсов побольше? Здесь по близости есть парк, траву поливает автополив, от того она всегда ярко зелёная, даже не смотря на всю эту Калифорнийскую жару.
- Не люблю Скайп, интернет огромное скопление одиночества. Только не того, с которым хорошо, а того, от которого исключительно тоскливо.
Я могла бы так же позвонить своему Великому психотерапевту, но ничего не заменит его личного присутствия, его молчания рядом со мной, в котором слов больше, нежели в бессмысленных речах. Действительно важные вещи не требует разговоров.
- Пойдем в парк? Ты не спешишь?
Я тоже сигарету себе подкуриваю, дым табачный смешивается с кисло-сладкой конфетой, словно взрослая жизнь разрывает юность блестящую. Мы идём к тени деревьев, я разбуваюсь, туфли за тонкие каблуки в руку беру и босыми ногами шагаю по живому зелёному ковру. Трава приятно щекочет ступни и с ней ты уже практически единое целое. Бельевое платье лилового цвета, едва ощутимое на теле, тонкие бретели открывают мои плечи и ключицы, острые, колкие, словно ветки.  За открытой спиной его ясно виден шрам на лопатке в форме головы быка, вот рога, глаза, нос. Вечный подарок от Николаса. Даже реши я закрасить тавро каким рисунком, всё равно останется виден. Какое-то прошлое невозможно спрятать или стереть, оно всегда выглянет в самый неподходящий момент. Сколько ещё таких шрамов у меня на теле! Вот запястья изрезанные и шитые не один раз, а на ноге от ножевого след. И там под тканью на животе ещё несколько скрыто. Девочка-история, девочка-картина.
- И ты не спросишь зачем мне понадобился тот бездарный доктор?

+2

7

Детская игра без строго установленных правил. Не предугадать ни один ход, не просчитать на десять шагов вперёд. Только, будто издали, наблюдать за тем, как разворачивается на необъятном поле без клеток незамысловатое, оттого и завораживающее представление. Вся прелесть и нежная боль в том, что мы так легко принимаем друг друга – а кто ещё? Счастливые не ходят по врачам в середине дня: они сажают деревья, копошатся в любимых бумажках, играют с детьми, занимаются любовью или чем-то вроде. Этого недостаточно, это – ещё не всё.
И вот я уже смеюсь её очаровательно серьёзной непосредственности, раскусывая пурпурную конфету. Мне не приходилось встречаться с людьми, в чьём дыхании столько лёгкости и угнетения одновременно. У тебя так много секретов, и я не уверен, что готов открывать эту дверцу. Ты похожа на саму тайну, а мне просто хочется смотреть, как пепельно-розовая дымка рассеивается именно по твоему мановению. Ты же волшебница.
Мы оба никуда не спешим, это ведь очевидно. Спешка заканчивается там, где начинается обоюдный интерес. Замедленная съёмка. Клише. Только шорох травы под моими кедами выдаёт движение всегда торопящегося времени. Только птица, вспорхнувшая и метнувшаяся с эвкалипта на дуб. Только серые облака, сплетение которых исполосовало яркое светило, будто услышав мои молчаливые сетования на жаркую погоду.

♪ Наутилус Помпилиус – Крылья
На неё сложно не смотреть – невозможно вовсе – и она об этом знает. Это кристальное удовольствие: прозрачное, почти текучее, как вода из горного ручья. Отрезвляет, но вместе с тем парализует рассудок. Я снимаю очки.
Смотреть, но не трогать.
С полуострыми выделяющимися косточками ступни, мягко оседающие в покрывало стриженого газона. По-киношному; мне кажется, она словно совершенно не касается яркой зелени травинок – летит, так умело маскируясь под обыкновенного человека. Докурившая саму себя сигарета обжигает фаланги указательного и среднего и летит в урну, не удостоенная ни секундой внимания. Оно не здесь. Оно на изгибистой, не прикрытой тканью спине, – и как я не заметил раньше, – затянувшихся, но таких выразительных ранах, наверняка отпечатавшихся в её сердце кровоточащим ожогом.
Я подхожу сзади, останавливаясь на расстоянии вытянутой руки, – не позволяю себе ближе, – и, склонив голову, невесомо касаюсь блестящим чужой болью взглядом этих шрамов. Мне ненавистен тот, кто оставил на её прекрасном теле свои отметины. Во всём этом прогнившем мире никто не заслуживает подобного обращения.
– Ты действительно хочешь услышать от меня этот вопрос? – наконец обретаю голос после минутного оцепенения и потираю пальцами переносицу, на мгновение зажмуривая глаза.
Мне вспоминается один теперь уже довольно старый фильм и сцена, когда в мире умерших самоубийц ребята решают устроить игру: угадай, кто как «ушёл». А потом они должны подойти к тому покойнику и спросить, «как?», чтобы узнать, правы ли были. Это забавно, но не тактично. Я бы смог, но не сейчас, не здесь, и вряд ли с Ней. Она ведь – произведение искусства, и если попытаться коснуться кистью, то только тончайшей, ласковой, едва заметными штрихами. Сам не знаю, откуда во мне столько бредовой поэзии. Наверное, тепловой удар. Проклятая Калифорния.
– Мой пацан – он ещё мелкий – ненавидит докторов. Говорит, главное, чтоб кто-то рядом был. Само, мол, заживёт. И в больницу – ни ногой. Кажется, начинаю понимать его философию, – о Джонни вспоминается само, вызывает улыбку. Отдал бы правую руку за день, в котором мы окажемся вместе.
– Ты голодная?

Телефон в кармане пиликает уведомлением. Это может быть что угодно, поэтому прошу прощения и включаю голосовое от Рика: «Винни, твой кот обоссал мои кросы. Я, вообще-то, на свидание с Энн иду. Какого хрена?». Ненавижу, блять, голосовые.
– Секунду, ладно? Извини, – обращаюсь к Ней и включаю запись. – Чел, я куплю тебе новые кросы. Только Барри не бей. Ты его вчера со своего дивана скинул. Чего ты ждал? Он обидчивый. Побьёшь – зассыт и подушку. Обуй мои. При встрече разберёмся.
После нажатия «отправить» и кнопки беззвучного режима прячу мобильный обратно в карман.
– Ты смотри, журавль! Нет, серьёзно, журавль, – с воодушевлением указываю на небольшой водоём, у которого на тонких ногах стоит удивительная птица. – Чёёёрт, у него в лапах что-то запуталось. Это плохо. – Я обожаю птиц. В детстве только и делал, что охотился за ними: надеялся рассмотреть поближе.
А потом повзрослел.

Отредактировано Winfred Owen (2020-06-22 20:02:49)

+2

8

Доказывать, что сажа бела.
Священники не держат своей тайны, когда убийца приходит на покаяние. Невозможно душу свою успокоить колыбельную спев, не засыпает, не приходит к ней ни прощения, ни сна, ни покоя. Убивший кого-то навечно убит. Крови не отмыть, сколько руки под святой водой не мой. Ты узник темницы, что построил сам для себя своими руками, окна решетками заставил, ни света, ни огня.
Спокойно, раскованно, ловлю ветер, играю с ним, слышу его музыку. О чем тебе он поет, слышна ли его тихая песнь? Он волосы путает мои, пряди, словно в косы желая заплести. Просто жить - это уже слишком много. Я не хотела вопросов, причин и следствий светом яркой лампочки в глаза, но от чего-то ноюще тянуло под лопаточкой, шептало, что этому человеку сказать можно было бы больше, чем кому-то там другому, псевдоблизкому, недородному. И он бы понял, принял, возмущениями и страхом в глазах не смотрел на меня, оставляя под расстрелом автоматов. Он дышит мне в спину, куда-то в затылок, макушку, я нарочно не оборачиваюсь, не разрушаю дистанцию короткую, которая образовалась электрическим током. Иногда нужно знать точный момент, чтоб прикоснуться чтоб во благо, а не насмерть, не на казнь отправило.
- Твой пацан - это сын? У меня тоже сын есть. Они видят то, что мы утратили силы разглядеть.
Потому что стали черствее, что-то увидели, решили, что поняли мир, от того и ослепли. Шейн всегда смотрит на меня, словно знает больше, чем ему говорят, словно видит, что мы творим, но отсеивает, отбирает исключительно необходимое, важное, нужное, складывает пазл, строит свою реальность вне всевозможных навязанных кем-то клише.
Телефонный сигнал врывается в вакуум, напоминает, что мы не так далеко сбежали от мира, как того бы хотелось. Хотелось по траве идти куда-то далеко, чтоб вокруг только небо тучами узоры рисовало, создавало оттенками синего глубину деталей. Чтоб упасть там, будто в огромную перьевую подушку, мягко-мягко. Нос бы щекотало, чихать. И никаких многоэтажек, никакого пыльного города и тех, кто никогда не сможет понять почему шрамы не прячу так, чтоб совсем не видно.
Кошки исключительно снисходительны к проступкам тех, кто не проникает в их микроклимат, но совсем не способны прощать предателей. И предательство расценивают так, как установлено в их персональной шкале нравов. Вот ты утром прогнал её, когда пришла, а после не удостоишься больше чести быть почтенным её величеством. Я не умела прощать тех, кто оставил слишком глубокие шрамы, искусство вырезая штрихи. Страшнее отметит на теле лишь те, что остаются на душе, их сам залечить едва сумеешь. Для спасения нужен тот, кто возьмется зашить, заштопать, не дать кошмару повториться, кто будет силен настолько, что спасет от тебя тебя.
Человек возвращается ко мне, пробормотав в телефон голосовое.
- Нужно ему помочь, - глядя туда, куда указывает Он говорю. Лапы птицы, что создана для свободы спутаны каким-то полиэтиленом, кажется, что сам не справится, смириться со своей участью и грустно будет сидеть на месте. Точно, как мы, такие же связанные тем, что гложет. Порой для того, чтоб обрести свободу нужен тот, кто осмелится проделать тебе путь.
- Поможем?
Хотелось мне видеть, как он взлетит куда-то выше, расправит свои крылья огромные в стороны. Он свободен, небо его дом , от того нет места, где был бы он странником. И верная смерть ему быть чем-либо скованным. Беру за руку Человека, упрямо шагаю к воде. Ладонь у него мягкая и теплая, в такую хочется щекой воткнуться, сопеть о снах, что ловила ресницами под утро, рассказать о призраках, монстрах, о своем Зазеркалье. Выдержал бы? Выдержал бы все мои тайны? Легкомысленно бросаю туфли в траву, туда же сумочку излишне женскую. Удобно, когда руки ничем не заняты, разве что чужой ладонью. Рут - бродячая черная кошка, которая слишком хорошо знает цену вещам, чтоб дорожить хоть чем материальным.
- Нужно осторожно, чтоб не спугнуть, - заглядываю в его глаза, распутает меня так же? Я отдам тебе все свои конфеты ежевичные, напишу слова красивые, понять, которые сможешь только ты, словно шифровку. Пусть они потом живут, обретая причудливые формы, метаморфозы трансформируясь в зависимости от того, кому в руки попадут. Метостазами проникают в сознание, заставляют искать что-то ранее закрытое, недоступное, казалось бы не ощутимое.

Отредактировано Ruth Oscar Hansen (2020-06-23 11:45:49)

+2

9

Нам предстоит эпоха коротких, сильных слов, подобных редким крикам летящих журавлей.

Вот Она, взволнованная, незнакомая и почти незаконная, выбегает из кабинета. Вот – уверенно берёт меня за руку, словно и не может быть иначе, словно где-то под рёбрами знает, что именно это – правильно. Я так старательно избегал тактильности последние месяцы, а меньше, чем за час, угодил в потрясающее, но опасное королевство, где роза, куда бы ни шёл, везде дотронется своими мягкими, но отчего-то угасающими лепестками. Опасное, потому чертовски манящее. Человеку свойственно бороться за возможность испытать нервы и силы на прочность. И я всего лишь один из них, один из тех истосковавшихся по живому.
«Конечно, мы поможем», – ответ только взглядом на открытый тепло-ореховый взгляд. И, боги, спасибо, что ты предложила это сама. Спасибо за то, что продолжаешь рисовать настолько красивый, чувственный образ себя в моей голове.
На нейтральном от бедной птицы расстоянии достаю из поясной сумки швейцарский мультитул, подаренный несколько лет назад Лорин, чьё сокращение выбито на правой кисти, меж большим и указательным, – «LOL». Среди множества нестираемых изображений на моём теле это – самое говорящее, во всех смыслах. Наверное, тогда она и поняла, что беременна от меня. А красный Victorinox – единственное, что мне осталось от всей этой хреновой истории. Вот и флешбэки подкатили, как я вас ждал.


– Да ладно, Лол, первый раз бесплатно, так и быть, – я никогда не умел принимать подарки. Подарки от любимых женщин – тем более. Отшутился как боженька, а ей было совсем не смешно.
– Какой же ты идиот, Винни. Это благодарность за помощь.
– Было вполне достаточно и то…
– Просто заткнись и возьми его. И, Винни, я тогда напилась. Не говори ребятам, ладно?
– Я хоть когда-то был треплом?
Это поставило точку нашим не случившимся отношениям. Все продолжали быть непосредственными и шальными, а Дил, мой самый, сука, лучший друг, снова заполучил её нежность после долгого разрыва. Лол сказала всем, что залетела от незнакомца-мудака в поездке, из которой мне пришлось её спасать. Но не сказала, что по возвращении и совсем не от незнакомца. А ведь у меня и мысли не промелькнуло, хах.


– Тише, приятель, мы тебя не обидим, – очень медленно крадусь к запутавшейся птице, улавливая каждый её вздох и каждое мимолётное движение. Большинство журавлей – пугливые. К ним не подобраться ближе, чем на расстояние пушечного  выстрела. Мне больно думать о его инстинктивных мучениях: «Улетел бы давно, да не могу. А тут ещё и вы, люди-изверги, так близко ошиваетесь».
Я так не волновался, даже когда мы с парнями драпали с оригиналом картины стрёмного Босха из особняка одного извращенца, клянусь. То – привычная ситуация, почти рутина. Здесь же – не поле моей свободы. Всё, что касается живого, мне недоступно на каком-то высшем тонком уровне. Мне недоступна и ты. Я страшно задолбался всё усложнять.
Подобраться ещё на шаг, смотреть в маленькие глаза существу, чьих действий предугадать не можешь, будто отвлекая от рук, и машинально, но осторожно распутывать грязный рваный пакет, параллельно разрезая крошечными ножницами узелки, не поддающиеся пальцам. Я расправляюсь с последними остатками человеческих отходов и сразу отступаю на несколько метров, туда, к Ней.
– Я не ответил. Да, сын, – произношу на глубоком выдохе, тыльной стороной ладони вытирая со лба проступивший пот. – Кажется, мы только что почистили себе карму. Теперь на их судьбы выпадет чуть меньше дерьма.
Поступать по совести, поступать хорошо, как учили в детстве, – всё, что остаётся нам, испорченным не той тёмной тропинкой. Менять прошлое – не в нашей власти. Но мы можем простить себя за него, и попытаться без карты отыскать светлую поляну, исписанную росчерками солнца сквозь ветви деревьев.
– Давай понаблюдаем за ним? – предлагаю и сажусь на траву, сгибая ногу, откидывая её в сторону, и упираюсь ладонями позади себя. Поднимаю голову и, прищурив глаз, почему-то улыбаюсь. – Не боишься испачкать своё красивое платье?

+2

10

Он крадётся к птице, желая помочь. Я по косточки в воде, подол моего платья едва мокрый, лиловый превращается в сирень и я сама сейчас почти что сирень в начале мая, ещё не распустила цвет своих пышных бутонов. Если присмотреться великая красота создана из крошечных деталей, ни одна из них не лишняя.  Почти не дышу, чтоб не спугнуть, если двинусь хоть на шаг, нарушу хрупкую структуру намеченных линий Его движений. Он почти что свой для крылатого, не странно, что журавель, хоть с опаской, но все же подпускает этого человека к себе. Разрешает, клювом длинным в стороны качая, исправить ошибки других двуногих, так не любезно, оставившими губительные следы своего существования. В моих глазах Он герой, маленькие поступки делают крошечных людей истинными великанами, ведь широта души их уходит в горизонт. Я точно знаю, что если открыть эту дверцу за ширму посмотреть, там целые сады, я в них потерялась бы, поселилась. Стала бы маленькой синицей, черный клюв и живот жёлтый, пушила перье, засыпая на ветке и ждала бы пока Человек протянет свою руку, в руку к себе загребёт. В руке у Человека спокойно и не страшно, он закроет спиной от ветра. Точно знаю, точно-точно.
- Получилось!- в изумлении ладони к груди прижимаю. Он возвращается с победой, словно с поля боя ладонью лоб вытирает, как истинная принцесса, я должна была бы дать ему свой шелковый платок. Но платка такого у меня не имеется, единственный шелк висит на мне.
На наши судьбы уже выпало достаточно испытаний. Если были они предрешены чем-то высшим для гармонии вселенной, для равновесия, равноправия сил добра и зла, то впору открыть мешочек с золотом и осыпать головы наши, словно пеплом. Одни пепелища ведь вокруг, страх. Идти сквозь них можно, как по полю битвы, бесконечно долго, то и дело находя под ногами павших, предавших, забытых и забывших.  Человек, большое ли у тебя кладбище потерь за спиной? За моей его не спрятать, не укрыть, ни с чем не спутать. Устала я собирать новых и новых людей на нём. Призраки с тех мест периодически норовят ворваться в жизнь мою, вновь небо обрушить и раствориться дымкой утренней бесследно. Создать бы миграционную службу, расставить границы и блок посты, и никого-никогда от туда не пускать. Стать закрытым государством, только близкие и, пожалуй, Ты.
Он спрашивает за платье, а я совсем забыла о том, что оно может быть красивым. Оно лёгкое и к телу приятное, и чувствую себя я в нём почти невесомой. Наклоняюсь, воду ладонью слегка черпаю, чтоб брызги долетели до Него. Тоже улыбаюсь ему. Так, словно утро, за окном лёгкая дымка ещё не рассеялась / она трудолюбиво рассыпает бусины росы по траве/ и ты спешишь застать её, поздороваться, выбегаешь из дома, на полные лёгкие вдыхаешь воздух чистый. И чувствуешь себя единственным не спящим в этом сонном царстве всегда занятых людей.
- А ты не боишься, что я тебя всего забрызгаю?- хотя он итак боролся во благо в этом озере, не боясь влажности, - Это всего лишь платье.
Я опускаюсь на траву рядом с ним. Журавель, явно в благодарность нам за такое простое и важное освобождение, танцует, радуется свободе, дню этому, жизни, тому, что есть у него надежда. Он опускается грудью вниз, затем опрокидывает голову вверх, вновь и вновь, идя по кругу. Затем крылья в сторону расправляет, подпрыгивает и вторит, вторит свой ритуал. Смотрит ввысь, голгочет, словно зовёт кого-то, словно благодарит своих богов за то, что даровали ему спасение руками тех, кто не прошел мимо. Он делает нам грациозный реверанс и улетает туда, где его точно ждут.
- Если тебя что-то гложет по поводу твоего мелкого, то мой живёт сейчас у дедушки, ведь мать я так себе,- говорю ему, потому что счастливые хорошие родители не сидят на кушетке у психотерапевта и не бродят с себе подобной в парке напротив клиники. Они держат своих детей за руку, покупают им вату сахарную и слушают о том, что в последней серии их любимого мультика произошло. Я шесть лет назад променяла сына на героин и моего Великого психотерапевта, на кукольные домики Копенгагена, на пять ножевых, на крупные суммы, а все оказалось пустышкой по итогу. Потому что имеет ли оно значение прямо сейчас, когда я сижу рядом с Ним на густой зелёной траве. И хотелось мне сказать ему о том, что он такой непутёвый совершенно не один, нас как минимум двое, а это уже много.  Спиной ложусь на землю, чтоб взгляд устремить в небо, протягиваю руку, пальцем на тучу тычу.
- Смотри, на ежа похожа, только вместо колючек зефир.

Отредактировано Ruth Oscar Hansen (2020-06-24 23:33:03)

+2

11

Чувствовать себя героем – не моё. Неловкость, смущение, отторжение чужого восхищения моментально становятся непробиваемой стеной, и я сам будто кутаюсь в кокон. Зная об этом, мои друзья старались воздерживаться от од и реверансов, ограничиваясь похлопыванием по плечу. Справедливости ради замечу: я никогда не делаю что-то ради похвалы, ради чьих-то восторженных взглядов.
Но радовать тебя, слышать птичий звон в твоём голосе и пробуждать желание наслаждаться моментом... это вдруг становится важным, как возможность дышать. Дышать и ловить уже загоревшим руками, лицом брызги озёрной воды, что выплёскиваются из-под твоих пальцев. Дышать и видеть улыбку, которая так тебе идёт: природа – исключительно искусный мастер. Ей виднее, какими мы должны быть.
– Шутишь? Я бы искупался. Умираю от жары. Так что спасибо, – вода высыхает на коже за считанные секунды, хотя солнце всё ещё таинственно скрывают облака. Душно. Неужто собирается дождь?
Девушки, пусть все они и разные, как драже «Берти Ботс» из Хогвартс-экспресса, но зачастую ни одна не лишена кокетства, чрезмерной озабоченности внешним видом и желанием «зацепить», во что бы то ни стало. Мне приятно видеть в Ней – другое, раскрепощённое и простое. Она же как те самые девчонки из нашей английской провинции: не боится разбить коленки, зелёных травянистых пятен на одежде, её не касаются косые взгляды прохожих. Я бы сказал, что наблюдаю за журавлём, но ведь это неправда. Исподлобья, словно вор, – что действительно так, – я краду лучики из-под её ресниц, светлую веснушку, без спроса поселившуюся у виска, и немного – лёгкости от мерно вздымающейся грудной клетки. Отвлекает только шумный взмах крыльев. Лети, дружище, передавай приветы. Это так по-гилфордски, по-нашему: помогать бессильным.
– В битве за место худшего родителя тебе не победить. Я плох настолько, что меня лишили должности «папы» с момента его зачатия. Не гложет, но не даёт о себе забыть. Знаешь? Я вроде как никогда не стремился к отцовству, семье – пофиг было. А когда узнал, то от радости полночи прорыдал. Да-да, я тот ещё рёва, – смеюсь. – Матерей всегда прощают. Не пропадай от него. Какой бы ты ни была, он поймёт. Я бы свою понял.
Я пытаюсь представить тебя с ребёнком, вцепившимся в твоё запястье, и получается. Вот он идёт и канючит о карусели, радиоуправляемых машинках и пони, на котором ну просто до ужаса срочно нужно покататься. А через минуту рвётся гонять голубей, размахивая руками и хохоча во всё горло. Ты поправляешь растрепавшиеся волосы, щуришь глаза и смотришь издалека, обязательно с любовью. Ты такая, ты умеешь любить. Просто сложилось по-дурацки. Но так было нужно. Чтобы раскрыть крылья и взлететь, вначале нужно приземлиться.
Я повторяю за ней, опуская голову на траву и наблюдая за рукой, по мнению которой там - зефирный ёж.
– А как по мне, так это какой-то чертополох, – хмурюсь улыбчиво, перегоняя то одну, то другую бровь выше по лбу. – А вон оттуда сейчас хлынет ливень.
Носом ловлю первую осторожную каплю, прорвавшуюся сквозь зелёные листья. Носом, щекой, коленкой – повсюду маленькие мокрые точки. На одежде тоже бывает ветрянка? Первый порыв ветра пускает по водной глади серо-синюю рябь, прибивая её к берегу скупой белёсой пеной. Вот-вот разразится настоящая летняя буря. Сколько же их было пережито в детстве?
– Пойдём. Замёрзнешь! – Быстро встаю, перехватывая её ладони, чтобы помочь подняться следом. Ещё две минуты – и мы оба превратимся в ходячие лужи, даже если спрячемся под кронами, раскинутые деревьями. – Машина совсем недалеко. Хочешь прокатиться? Без всяких там. Я не извращуга. И без того с головой проблемы.
Я знаю, знаю наверняка, что ты меня не боишься. Ты же видишь насквозь, самое сердце, да? Ответь, почему оно рвётся к тебе?

+2

12

- Он слишком долго меня ждал, чтоб я от него вновь сбежала.
Как называется, когда рядом он на траве лежит и имени его даже не знаешь, но от чего-то спокойно на душе, а прочее уходит на задний план. И на тучу одну на двоих смотрите совсем по-детски, совершенно беззаботно. Среди людей, с которыми можно делать что угодно: строить империи, воевать, сходить в магазин, чтоб пакеты донесли, выпить бутылку за ужином, поговорить о чем-то вроде бы важном /нет/, лечь в постель, возможно даже проснуться рядом, среди них всех нет того, с кем можно было бы спиной на прогретой земле смотреть вверх, никуда не спеша. Так просто, так мало, но чертовски важно.
- Если ты хочешь, то должен сделать всё, чтоб он был рядом с тобой. И если бороться надо с собой, то пусть этот бой будет пройден, для остального есть юристы и адвокаты.
Я знала хорошо, что такое воевать с собой, что такое расти, сбрасывать лишнее, делать переоценку своим ценностям. Убирать то, что мешает таким образом, чтоб остаться тем, кем ты есть на самом деле, не утратить сердцевину, не вышвырнуть на помойку больше, нежели необходимо. И каждую деталь отсекая, страхом глаза жмуришь, хоть бы не колом в сердце в этот раз. Ювелирная работа, не иначе. Пришлось мне спустить с себя десять шкур, до кровавых ран наждачной тереть. Порой за шаг от того быть, чтоб бросить всё, смириться, вернуться к скоростной дороге насмерть.
- Чертополох похож на пушистые бочонки, - задумчиво выдаю ему свою теорию. А ты похож на человека из детства. На мальчика, который писал записки и бросал их тайком в карманы куртки, а потом ранец до дома нес. И за руку мы ходили потом вместе. У меня косичка и красивый бант из небесно-голубой атласной ленты, у тебя волосы взъерошенные небрежно, в руках какао, в голове весенний ветер, а впереди ещё столько придется пережить. Но это всё потом, а сейчас ничего не существует, кроме этого момента юности.
- Волнуешься, что я  могу растаять? - улыбаюсь, когда он заботливо беспокоится о том, чтоб не замёрзла, точно маленький принц о своей розе. Он за руки меня хватает, помогает, тянет, словно пушинку, словно не вешу совсем ничего. Я совсем-совсем-совсем его не боюсь, от чего-то знаю, что он никогда не причинит мне вред, не сможет, если захочет даже. Удивительная уверенность в человеке, которого не знаю. Шестое чувство играет со мной, раскладывая колоду карт, предсказывая будущее, предвещая нечто невероятное и я следую его указаниям. Мы бежим, дождь догоняет нас, только и успеваю, что сумочку схватить, где телефон, совершенно наплевав на туфли. Он открывает мне дверь на пассажирское рядом с водителем, я мигом сажусь, почти что в сухую одержав победу у погоды, он в несколько секунд оказывается рядом. Вперёд к приключениям?
- Он просто стеной льет, ты посмотри! - окно опускаю, вытягиваю руку, которую, словно из душа обливает земная вода, - Куда поедем?
Забираюсь на сидение прям с ногами, коленки под себя подбираю. Хочешь поедем есть пончики? Не те, что в донатс, а в маленькую уютной булочной на углу, где работает Мистер Джингс и его жена. Она тесто месит, он по-доброму ворчит рядом и варит глазурь. Руки у неё от такой работы всегда пахнут сладкой ванилью, а лицо часто в муке, ведь тыльной стороной ладони она волосы свои со лба убирает. Мистер Джингс пальцем стряхивает белую пыльцу с её, ставшеми ему совсем-совсем родными, морщин. На Рождество их дети привозят внуков, за большим столом места будет для всех, а на десерт конечно же пончики с яблочным повидлом в начинке. Какие они чудные и милые, совсем не мы. Любые трудности у них всегда делятся на два, а самое важное вечером перед сном засыпать в повязке на глазах, которую не слишком то и жалуешь, лишь потому что он газету читать любит перед сном.
- Не хочешь узнать, как меня зовут?

Отредактировано Ruth Oscar Hansen (2020-06-26 11:41:06)

+2

13

В погоне за адреналиновыми импульсами, граничащими с безумием, я тысячу лет назад забыл о том, что существует мир  за пределами необходимостей, нужд, бегов и денег. О том, что когда-то любил до ночи путешествовать по окраинам, лесам и мощёным площадям, просто поглощая красоту вокруг, улетая мыслями в далёкие дали. О том, что можно запросто потерять счёт времени, бесцельно созерцая.
Я забыл, что дождь, бывает, не только рушит планы, но и рождает новые искренности, необходимые каждому. И сейчас, пока мы бежим, не разнимая рук, впитывая клетками прозрачные гроздья воды, мне до одури сильно хочется быть самым обыкновенным: без печальных историй за спиной, грызущих подсознание по ночам, и отстойной работы, занимающей все свободные мысли.
Закрывая лицо одной рукой от неистово разбушевавшихся капельных стрел, я отодвигаю перед Ней дверцу винтажного серо-голубого Форда 65 года выпуска, выхоленного мной после покупки за какую-то неделю. Кто-то скажет: глупо покупать старый разваливающийся фургон и вбухивать в него такие деньги. Я отвечу, что вещь только тогда становится по-настоящему твоей, когда ты вложил в неё своё внимание, наделив историей и силой. Для меня это важно.
Запрыгивая на водительское, включаю стеклоочистители, которые уже едва справляются с потоками воды.
– Точно, стеной! Вовремя мы успели, – трясу головой и взъерошиваю волосы, чтобы быстрее просохли. – У меня где-то было покрывало… Так… – разворачиваюсь к заднему ряду сидений и рыскаю там в поисках какой-то сухой ткани. Банки из-под колы, подушки, книги, игрушки и переноска Барри, несколько выпусков Playboy – с утра я и не заметил этого бедлама, а сейчас он кажется просто кошмарным. Среди разбросанного хлама всё-таки выуживаю гобелен с изображениями британских флагов и протягиваю Ей. – Рик шоколадом изгадил, но в целом вполне чистое.
Мне неловко лишь на секунду от мысли, что ей всё это не под стать, не соответствует, не подобает. Она достойна S-класса с полным спектром удобств, и чтобы шампанское в мини-баре под кожаным подлокотником. Но я вспоминаю, что только что Она, позабыв о туфлях, о почти насквозь промокшем платье, мчалась вместе со мной, не скрывая улыбки. Тебе ведь было всё равно, лишь бы побыть рядом, да? А я, дурак, о каких-то мелочах распыляюсь суждениями.
– Предлагаю взять пожевать, а потом надеяться, что одна из беседок у реки будет свободна.
Дождь, судя по масштабам, не собирается уступать место свежей прохладе, которая по обыкновению заменяет его после окончания миссии. А деревянные крытые площадки на берегу – неплохой вариант, чтобы продолжить общение на нейтральной территории. Мы трогаемся, и я негромко включаю музыку, по привычке.
– Не против?Sea Wolf, Bergamot Morning. Переехав в Калифорнию, нельзя не приучиться к её музыке. Кроме того, на поверку она оказалась лучше, чем я мог предположить. – Душевные они. Мне нравятся.
Рождается ли вместе с нами умение тонко чувствовать, или же это – приобретённая, заслуженная, взращённая привилегия? Скрип руля, звуки инди из динамиков, капли, словно барабанные палочки, по крыше, Она, укромно поджавшая колени и вытянувшая руку к дождю, платье её проклятое и безумно красивое – всё это кажется мне моментом совершенного уюта. И всё это создалось само собой. Так бывает?
Коротко смеюсь вопросу про имя, потирая переносицу.
– Наверняка что-то жутко поэтичное. У тебя не может быть простого имени. Ты же будто из книги выпала – и потерялась, сбежала от автора, маленькая девочка, – взгляд – на дорогу. Слова вырываются сами собой. Не знаю, откуда столько глупостей в моей голове. – Я Уинфред. Винни, если удобно.
Паркуюсь перед поворотом и хватаю куртку с заднего, набрасывая её на плечи. В этой булочной работают хорошие друзья Оскара, моего прекрасного антиквара. Надеваю только капюшон: голова мёрзнет. Я редкостный мерзляк.
– А вообще, может, ну их, эти беседки? Здесь классное место. Ты сто процентов его знаешь, – обращаюсь к ней, уже стоя на мокром тротуаре, но не закрыв свою дверь.
– Заходите скорее, Уинфред! У нас как раз только что пончики и круассаны подоспели, – миссис Джингс добродушно машет из-под полосатого навеса над окном, украшенного кашпо с яркими летними цветами. Запахи здесь волшебные. Так пахнет дом. – Погодка сегодня в ударе, а!
– Что скажешь? – прищуриваю один глаз, со смешинкой обращаясь к героине из самой странной книжки.
И да, конечно, я боюсь, что ты растаешь вот так, прямо на глазах, в тот самый миг, когда я почувствовал, что по-настоящему хочу жить, а не проживать день за днём в бессознательном.

+2

14

Он переворачивает на заднем сидении все свои мелкие сокровища, собранные так незаметно, словно кто-то другой подбросил. Взглядом за книгу цепляюсь, прежде, чем она успевает скрыться с поля зрения под журналами.
- Главное, что он сможет меня высушить, - оборачиваюсь в плед, словно в кокон. Гусеница после превратиться в бабочку, расправит крылья и взлетит. Мироздание жестоко настолько, что столь прекрасному существу жизни отведено всего на сутки. Позже тело опадет осенней листвой, прекратиться в неприметную труху, а дождь смоет последние остатки вместо пафосного захоронения. Но пока что у неё есть целых двадцать четыре часа для того, чтоб невесомым взмахом переносить себя от цветка к цветку, собирая на себе все восторженные взгляды этого мира, все восторженные взгляды только для неё. Каждый хочет отобрать, отпечатать у себя на сетчатке след её красоты, дотронуться до прекрасного, оторвать себе кусочек. Залить крылья прозрачной смолой и оставить на полочке, в кулоне, либо где-то там еще. На сколько хватит жестокость и воображения. А я позволила бы ей лететь, не оглядываясь на всевозможные угрозы, чтоб день этот казался бесконечно длинным. Может быть завтра прошлая бабочка проснется рядом с тобой и взглядом сонным глаз улыбнется, "доброе утро" и руки тянет, чтоб скорее прижать к себе.
Я тянусь за книжкой, пока он предлагает поехать поесть. Поесть - это хорошая идея, это то, о чем я то и дело забываю, вспоминая вечером, перед сном разве что, хватаю первое что попадется под руку и убираюсь вглубь своего дома. Стоит признать, что никогда бы не предположила, что буду любить свое жилище. Столько лет жизнь бродяги уверяли меня в том, что я не такая, как все остальные, что мне не нужно своё гнездо, в которое можно было бы вернуться после того, как крылья устанут держать. Столько лет я обманывала себя в этом. А теперь мне хорошо. Хорошо сидеть на кухне, курить с открытыми настежь окнами, ну и пусть впуская жару, смотреть на то, как солнце падает за горизонт, огненными лучами красит голубое небо. Нравятся розы у дальнего забора и газон, который я нарочно время от времени запускаю. Чтоб был такой неуклюжий и пушистый.
Я киваю на его предпочтения в музыке, я не против. Открываю книгу:
- Том Сойер? Это детская книжка, я Шейну её читала. Хочешь почитаю тебе вслух? - рандомно открываю страницы, воспроизвожу строчки, - Когда пишешь роман о взрослых, точно знаешь, где остановиться, — на свадьбе; но когда пишешь о детях, приходится ставить последнюю точку там, где тебе удобнее.
Интересно, а почему всё действительно заканчивается на свадьбе? У нас с Лиамом история, казалось бы, могла длиться бесконечно, но только мы подписали бумаги, как изжила избила себя дорога. Я не сокрушаюсь, я сочла его предателем еще до всего этого, но всё же не могу не согласиться с определенной закономерностью. Впереди никакого долго и счастливо нет и не будет. Можно закрывать книгу, роман завершен.
- Значит ты Уинфред. Винни звучит, как Пух. Ты любишь мёд?
- закрываю Тома, откладывая рядом с собой, - У меня есть младший брат, его зовут почти как тебя - Уилфред, я зову его Уил, но чаще Фред. Не знаю зачем я тебе это рассказываю, наверное, потому что я его сильно люблю и скучаю, а ты напомнил... Я не расскажу как меня зовут. Это было бы слишком легко.
Мы не похожи на тех, кто любит, чтоб просто и понятно. Даже если вдруг завоем, заскулим и заплачем, всё равно не перестанем тащить свой груз. Он  куртку забрасывает себе на плечи, я всё так же в плед закрученная выхожу. Его ведь тоже совсем не стесняет то, что пятками босыми шлепать буду? Иду рядом с ним до двери в булочную. Куртка его пропахлась каким-то парфюмом, что-то с дубом, терпкое, как хурма язык вяжет, смешанное с дымом сигарет. Мне страшно нравится, носом зарыться охота.
- Я съем самый большой крусан, - хитро смотрю ему в глаза. И даже не лопну от этого, честно-честно. Я оставляю телефон в машине, забываю о нём совершенно. В мире, где ты должен всё время таскать его за собой, куда бы не пошел, так прекрасно не думать о пропущенных. За маленьким круглым столиком мы как-то да уместились, относительной теснотой лишь добавляя уюта. У меня большая чашка какао с зефиром, круасан с вишней и шоколадом, а еще пончиков на нас двоих столько, что если съесть всё, то станет тяжело ходить.
- Это очень вкусно! - бормочу с набитым ртом, испачкав нос сахарной пудрой, - Кусай!
Протягиваю ему свою добычу, истекающую начинкой, хочу, чтоб ему было так же вкусно, как и мне. Это ведь важно, когда от души, когда просто так, когда улыбаться хочется и пить что-то вкусное, совершенно не алкогольное. Потому что сейчас и без того хорошо.

+2


Вы здесь » SACRAMENTO » Реальная жизнь » не больше, чем просто больны


Рейтинг форумов | Создать форум бесплатно © 2007–2020 «QuadroSystems» LLC