Вверх Вниз
+15°C облачно
Jack
[fuckingirishbastard]
Aaron
[лс]
Oliver
[592-643-649]
Kenny
[eddy_man_utd]
Mary
[690-126-650]
Jax
[416-656-989]
Mike
[tirantofeven]
Claire
[panteleimon-]
- Тяжёлый день, да? - Как бы все-таки хотелось, чтобы день и в правду выдался просто тяжелым.

SACRAMENTO

Информация о пользователе

Привет, Гость! Войдите или зарегистрируйтесь.


Вы здесь » SACRAMENTO » Заброшенные эпизоды » I don't care about tomorrow


I don't care about tomorrow

Сообщений 1 страница 19 из 19

1

http://s1.uploads.ru/okEwe.png
- You must be there tomorrow!
- I don't care about tomorrow.

+1

2

- Ты знаешь, что если выпить слишком много шартреза, то твои глаза начнут светиться зеленым? - ноль внимания, фунт презрения. - И твоими уже точно можно пугать детей в темноте, - второй дубль гордого молчания. - И в свете тоже - красные как у быка. Ой, смотри, даже рожки растут... - тихий женский хохот.
- Налей еще, - без единой эмоции.
- Мужской алкоголизм лечится.
- Я не алкоголик, - сквозь зубы.
- ...а твой - нет. Я пошла.
- Угу. Ну ты нальешь мне или нет?

Денег нет. Друзей нет. Вдохновения нет. Есть только агенты, редакции и какие-то непонятные люди, требующие от него еще, еще и еще. Больше статей, больше книг, больше дерьма и экшна в них! Лей, не жалей, публика проглотит и не подавится, да еще и добавки попросит!
Боже, во что они превратились, эти человеки? В жирных свиней, которые едят помои и с удовольствием мажутся в грязи. Отвратительные, мерзкие боровы, от которых несет гнилью и притворством. Им всем нужны деньги, им всем нужно чье-то грязное белье, им всем нужны сплетни и чужое горе. Они упиваются собственным превосходством и ненавидят чужую радость, они жестоки и трусливы, они слабы и немощны... Эти люди... Что. Можно. Для. Них. Написать?
Его последняя книга вышла в 2006-м, и там не было ничего, кроме смерти, голода и боли. Он вообще никогда не писал ничего счастливого, предпочитая подавать все таким, какое оно есть, без хэппи-эндов, без счастья и без любви. Его книги были похожи на темную ночную воду - мутную, страшную и пугающую тем, что внутри. И судьба никогда не подкидывала героям удач - он оставлял многоточия в конце, но такие, чтобы всем было ясно, что ничего, кроме секиры на плечи их не ждет. А последняя книга была про Катрину. Он писал словами того человека, который все это пережил. Который видел все, что творилось. И не утаил ничего, ни одной детали. Но... Им не понравилось. Сотни отрицательных рецензий, плохие продажи, негативные отзывы... Возможно, он слишком рано затронул эту тему. Ровно так же нападкам подвергались и книги об 11 сентября - слишком рано, еще осталось слишком много боли... Но люди... Они ведь должны знать! Вот эти вот, все те, что сидят сейчас вокруг, в этом прокуренном хилом баре на самой окраине Нового Орлеана, такие же нищие, как и он, такие же бесполезные, как и он, и как и он, запивающие свое горе алкоголем.
Джону снова хочется написать про этот город. Про Марди-Гра, про джаз, про Миссисипи и Мексиканский залив, про их знаменитое кладбище, надгробия которого строятся как настоящие дома, а во время наводнений в буквальном смысле плавают... Про всю эту жизнь в оттенках зеленого шартреза и отзвуках саксофона... Про новый, восставший из пепла, как феникс Орлеан.
Бесполезно. Обо всем этом уже написала Поппи Брайт, а придумывать что-то свое... Мыслить - это невероятный труд. Рассуждать - неимоверная пытка. Проще пить и плыть в этом сонном сплине до скончания времен...
Сознание покрывает каким-то липким слоумошеном и все детали этой жизни кажутся рассеянными, как какие-то далекие огни ночных автострад. Темная пелена застилает глаза, и Уэйт прикусывает щеку, чтобы картинка не потеряла нахрен всю колоризацию.
Перевернуть бы стол, схватить бутылку этого галимого пойла, и, совершив глоток, нанести удар по черепу вон того мужика, второй час воющего что-то в микрофон. Закурить, откашляться, выйти прочь.
Но.
Твою долбаную мамашу. На пару секунд все чувства обостряются, пока адреналин делает свой крепкий выброс в кровушку, выражение лица  сменяется лёгким нахмуриванием бровей, желудок назло сжимается проклятым спазмом.
- Не гнев, но уныние - твой грех.
- Аминь, - да, Аминь. Истинно так.
А завтра идти на праздник. Ему заказали статью.

Отредактировано John Wait (2012-10-21 02:31:19)

+3

3

[mymp3]http://db.tt/Z8CXXrQA|[/mymp3]
Полутемный кабак. Сколько таких было в ее жизни, и сколько еще будет?
Ее уже не интересовало место, в которое она приехала, ей не было дела до того, кому предстоит петь этим вечером, и следующим, и остальными вечерами всей своей жизни.
Она никогда не была особенно уж везучей – еще лет пять назад мыла в кафетерии тарелки и была довольна своей судьбой. А сейчас она поднимается на сцену в черном платье в пол, и волосы ее отливают медью на свету.
Ее агент старался урвать как можно больше денег, поэтому ей просто приходилось паковать чемодан и ехать туда, куда он укажет. Участь красивых, но не очень умных женщин печальна. Обычно находится кто-то, кто согласен взвалить на себя тяжелое ярмо управления твоей жизнью, и все это – за какие-то жалкие копейки, за половину твоего гонорара. И радуйся еще, что ты меня встретила! – заявление с апломбом, которое она слышала слишком часто.
Новый Орлеан, кажется? Что она здесь забыла? Впрочем, ее обычно не спрашивали – при всей своей славе и известности, она была совершенно бесправна. Впрочем, если вдуматься, наверное, это даже за счастье – ну что она смогла бы сама?
Сцена небольшого помещения залита светом, а в зале – полумрак. Все уже в предвкушении, они ее ждут, приготовились набросится на еду с первыми звуками ее голоса. Как это привычно: она отдает им душу, а они жадно жрут, уткнувшись носом в тарелку, и только нет-нет, поднимет кто-то голову, упрется тяжелым взглядом в тонкую фигуру на сцене, прислушается, а потом снова склонится к тарелке. Обычное зрелище.
Музыка разливается в помещении, как красное «Бордо» - брызги ее разлетаются по залу, оседают на одежде и волосах собравшихся, и тогда она, откашлявшись, начинает петь.
Голос ее хриплый – она злоупотребляет никотином – привычка от той, старой и незнаменитой жизни, пальцы щелкают в такт музыке, и отзвуки ее песни повисают в воздухе. Она оглядывает зал и думает, что, может быть, в этот раз все будет по-другому: она будет петь для них, а они, отставив дела – жадно слушать, ловить каждую новую ноту…
Пришедшие опускают головы в тарелки. Звенят приборы и она чуть слышно вздыхает – нет, все как всегда.
Сизый дым клубится под потолком – кабак, в котором она поет сегодня ночью – небольшой, и круглая сцена располагается в дальнем углу. Все помещение забросано маленькими круглыми столиками на два человека, и только слева, у выхода, осталось немного места. Сейчас-сейчас, подождите, они наедятся и пойдут танцевать. Ничего, мы привычные.
- I don't know why you came along at such a perfect time…
***
- Подожди, Роман.
Агент непонимающе смотрит на нее, а она, встряхнув каштановой копной волос, жмет плечами, устало трет синяки под глазами:
- Не хочу в гостиницу. Что, если я посижу здесь недолгое время?
- Но как же? – непонимающе спрашивает Роман, - Завтра нам надо…
- Меня не волнует завтра, - говорит она, - Пожалуйста, Роман. Всего стаканчик виски.
Роман смотрит на нее как на взбалмошную девчонку, но потом все же неохотно кивает:
- Час. Всего час.
- Я разберусь.
Она запускает в волосы руки, встряхивает тяжелую копну, а потом поднимается и идет в зал, мимо подсобных помещений и кухни.
Люди в зале потихоньку расходятся. Концерт окончен, всем спасибо. Кабаку работать еще два часа, и она уверенно идет к барной стойке, присаживается на высокий стул. Бармен, подчинившись ее просьбе, уже подвигает к ней стакан с ячменным виски – тепловатый, янтарный напиток. Она достает из пачки тонкую сигарету, и бармен тотчас услужливо подносит зажигалку – яркий язычок пламени скачет секунду, а потом она затягивается, выдыхает дым, смотрит по сторонам. Стакан с виски немного теплый, будто кто-то держал его в руке до нее, и она пробует напиток. Все не так плохо.
Мужчина в паре стульев от нее, он смотрит куда-то вдаль, в руке  его похожий стакан. Она трет одной рукой глаза, второй продолжает сжимать сигарету:
- Кабак и спиртное – не лучшие спутники субботнего вечера, - говорит она хрипло, и допивает остатки виски. Ее стакан тотчас же наполняется снова, но она не замечает заискивающей улыбки бармена.
- Впрочем, - изрекает она, туша сигарету о пепельницу, стоящую неподалеку, - Не мне судить.

+1

4

Ну вот по сути - чем можно прославиться в этом мире? Кажется, что все, что уже можно было - сделано до тебя. Открыты все законы физики, известна наизусть вся эволюция живого, сочинена вся музыка и написаны все истории. Сейчас даже замораживают людей, чтобы потом, когда появятся технологии, их можно было разморозить и жить вечно. Разве что создать таблетку от рака и СПИДа? Обмануть природу и не стареть? Когда-нибудь... Но не в их время.
- Говорят, надо думать о потомках, - подкидывает тему Барни - бармен и владелец этого местечка.
- Когда я умру, мне будет уже все равно.
- Ну а сейчас?
- Сейчас? - он смотрит на блики, играющие в стакане с шартрезом и долго молчит, прежде чем ответить: - Мне и сейчас все равно.
Бармен пожимает плечом и отходит к другому концу стойки, где его уже ждут новые посетители. Беседа не задалась, может, с другими получится.
Джон же поднимает руку, держа стакан кончиками пальцев, и упирается заросшим щетиной подбородком в кисть. А может, наркотики? Почему он раньше об этом не думал? Почему заливался, а не расширял сознание? Если ему все равно и по сути - перед собой можно быть честным - ему и остается что только нагоняться до тех пор, пока он не останется совсем без гроша, то почему не попробовать весь спектр услуг? Это ведь случается - время от времени кто-нибудь сходит с ума, спивается или получает передоз. Люди, которые говорят, что в жизни нужно попробовать все, разумеется, имеют ввиду мексиканскую кухню, прыжки с парашютом и полное собрание сочинений Маркса. Но начать можно с малого, например, каннабис, кислота, попперс, бутират, марки, грибы, психоделики, перейти к коксу и героину, попробовать метамфетамин и морфин, закинуться спидболами и догнаться опиумом. Поставить на себе эксперимент. Возможно, сдохнуть. А если нет - то написать об этом. Только денег нет на весь этот пир наркомана, придется подождать и полизать редакторам журналов задницы, чтобы ему дали пару-тройку стоящих статей. Странные планы на будущее, верно?
- Кабак и спиртное – не лучшие спутники субботнего вечера. Впрочем, не мне судить.
- Это точно, - он отлипает от своего мысленного морока и одним глотком опустошает бокал, аккуратно водружая его после этого на стойку.
Когда обладательница голоса повернется в его сторону через насколько секунд, она увидит Джона рядом и его протянутую руку. На сцену выйдет очередной певун со своим римейком на Dire Straits - On every street, и это не самая лучшая музыка для танцев, но уже поздно.
- Ну? - он протягивает руку, но смотрит в другую сторону. А потом поворачивает голову и заглядывает в ее глаза.
Когда Уэйт был еще молодым, амбициозным, полным сил и только начинал свою карьеру, у него вошла в обиход такая привычка: значение понравившегося слова смотреть в толковом словаре. Будь то "каучук", "небо", "смерть" или же простое "каждый" "охотник" "мечтает" "знать"... Дошло вплоть до того, что он начал таскаться с этим словарем по издательствам и покорял редакторов своей "оригинальностью", когда бухал этот нехилый томик на стол перед людьми и начинал искать нужные ему слова. Ведь мы слишком часто забываем об их значениях. Но это было настолько давно, казалось, что и не было вовсе, и столько воды утекло с тех пор, словарь давно заброшен, а ему уже ничего не интересно и мало что нравится.
Но сейчас, глядя на нее, ему нестерпимо захотелось посмотреть значение слова "красота".
- Да или нет?

+1

5

Сигарета рассыпалась сероватым пеплом, запачкала кончики пальцев. И как она не усмотрела?
Она косится по сторонам, снова отпивает глоток виски, а потом касается кончиком пальца губ  и пепел сигареты остается на них, а она запивает горьковатый привкус алкоголем. Загадывали на Рождество желание? Ну, знаете, потом сжечь и выпить с шампанским. Мое мини-рождество.
Мужчина рядом не горит желанием общаться, и она вздыхает. С облегчением? С разочарованием? Чего она хочет от этого вечера? От всей своей жизни?
Покоя. Да, внезапно ответ приходит, и она вспоминает, что давным-давно отец говорил ей, что на любой, самый неприятный вопрос мы обычно получаем честный ответ. Просто обычно он нам не нравится.
Как не нравится ей слово покой.
Погрузившись в свои мысли, она не заметила движения рядом с собой, она продолжала смотреть в свой стакан, разглядывать отсветы на дне стакана, и только когда бармен многозначительно хмыкнул, обернулась.
- Танцевать?
Она непонимающе смотрит на мужчину, несколько секунд будто примеривается, взгляд ее скользит по его лицу, а потом она принимает решение.
Встает, легкой рукой оправив платье. но шелковое, струится по фигуре, обрисовывает ее, и, по-правде сказать, напоминает дорогую бутылку вина - а само вино, там, внутри, давно прокисло. Любимое "бордо", кажется, если так часто думать об алкоголе, можно упасть в яму, из которой не выбраться.
- Да.
Ее рука в его руке. Где-то там, в подсобном помещении, Роман, вскинув голову, внезапно несется к выходу из зала и жадными глазами ловит отражение этого странного дуэта в грязных стаканах.
Она не знает той песни, что звучит сейчас, и вслушиваться в слова почему-то не хочется. Сказать честно, ей не хочется совершенно ничего - она устала от этой жизни, такой дурацкой и однообразной, от каждодневной рутины и лица Романа, который, кажется, вот-вот сорвется с места и станет грозить своим сухим кулачком ей - ну что ты ведешь себя как шалава? Полезла на мужика, танцевать вот с ним, а ведь нас завтра уже ждут в другом месте.
И она хотела бы объяснить, что нет - не полезла. И нет, не ждут. Не ждут их, ждут фоновый шум на своих обедах, а ей это все так осточертело, что выть хочется от злости, кусая тонкие пальцы, но нет.
Они прошли пару шагов, и остановились где-то в середине зала. Она положила руку ему на плечо, сделала шаг вперед - танцевать на дистанции, как наверняка бы хотелось Роману, неудобно.
- Я Анна.
Почему-то ей кажется, что ему нет никакого дела до ее имени. Он тоже не представился сначала, да и сейчас, видимо, не горит желанием. А ей-то что? Покой, помнишь? Хотела покой, да?
И если бы кто-то посмотрел на них сейчас, он увидел бы довольно красивую пару, которая медленно скользит в тусклом свете искусственных канделябров. А она видела перед собой такого же уставшего, как она сама человека, которому почему-то тоже не хотелось идти домой. Он был похож на нее саму, впрочем, одно отличие между ними все же было - у него был дом, наверняка был, а она была похожа на осенний лист. Вы точно такие встречали - он желтый или красный, да такой красивый, что дышать больно. Но он летает по улицам, и ветер гонит его куда-то, а куда - и не понять. И через пару дней он уже лежит в канаве, смятый и грязный, разорванный напополам, и жизнь его кончена. Ушел за один вздох осени.

+1

6

Где-то здесь начинается другой мир. И его писательская фантазия уже начинает рисовать ему какую-нибудь довоенную эпоху, дворец, Венский бал, постепенно нарастающие звуки звуки вальса и тихие смешки баронесс и графинь по сторонам. Он действительно может все это себе представить, даже с открытыми глазами, даже с этими гнилыми запахами дерьмовой еды и перегара, с этим липким полом, с этими обшарпанными стенами и ужасным освещением. А его дама не одета в роскошное платье, ее сердце не спрятано в надежный твердый корсет, из-за которого трудно дышать, у нее нет замысловатой прически на голове, а шея не ломится от фамильных драгоценностей, но сегодня - она главный бриллиант этого великолепного зала и достопочтеннейшей публики. 
- Я Анна, - но ему же, как водится, нет до всего этого дела. Он, как собственно, и всегда, будет сегодня просто танцевать.
Рукой, между талией и лопатками, прижать ее к себе, не сильно, ровно на столько, на сколько позволяют приличия, другой взять ее ладошку и поднять чуть вверх. И увлечь в танец, единственно реальный в этих декорациях, прижавшись щекой к ее виску. Он задаст тон, и вот, шаг, два, три, кульбит, еще, шаг, два, три, и более чем реальное головокружение... Нет, нет, нет, не терять сознание, черт вас подери!
Увы. Это все происходит только в его мозгах, только в его мыслях все так радужно, как ни странно. Две минуты назад он думал над тем, чтобы подсесть на героин, сейчас же...
Это все сила женского тела и женского же запаха. Мужчины намного сильнее зависимы от всего, что дают им женщины, чем говорят. Мужчины молча восхищаются ими, молча хотят их, молча любят и боготворят, а потом пишут. О любви. Кто написал "Ромео и Джульетту"? А "Мастера и Маргариту"? "Доктора Живаго"? "Собор Парижской Богоматери"? Иные короли меняли власть на своих любовниц, женщинам сочиняли самую знаменитую сейчас классику, за женщин стрелялись, из-за женщин устраивали войны, женщинам поклонялись, как богиням - плодородия и домашнего очага, и продолжат до сих пор.
И это только первое, что приходит на ум, а ведь их тысячи, миллионы, и они продолжают писать, захлебываясь от чувств, опечатываясь на каждом слове, ошибаясь на каждом ряде нот, не ложится рифма, не получаются слова, не пишет ручка, рвутся бумаги, все летит к чертям!..
И мы все равно не может обуздать их, никак, никогда, ни за что. Они ускользают от нас, как миражи, плюют на наши мнения и совершенно не боятся наших наказаний. Даже убивая их, мы ничего не добиваемся. И при всем этом они любят нас - той неизъяснимой любовью, которой мы в ответ их любить никогда не сможем. Любовью матерей, любовью сестер, любовью, на которое способно только женское сердце.
На деле они медленно и тупо вертятся вокруг своей оси и молчат, только разве что между ними нет этой неловкости - каждый занят своими мыслями.
- Скажи, Анна... - он подает голос через какое-то время, медленно кружась с ней на том крошечном кусочке свободного места в этом кабаке. - Если бы тебе дали задание спросить про этот мир пять вопросов, то какими бы они были? - он заглядывает в ее глаза, надеясь увидеть там поражение. Она выглядит аристократкой, но кто на самом деле? - Разумеется, ты не имеешь возможности отказаться, потому что к твоему виску приставлен пистолет, - он бы сделал этот "пистолет" из своих пальцев, но вместо этого лишь глубоко наклоняет ее назад, держа на одной руке. Что-то вроде дула у виска: не ответишь - я тебя уроню.

+1

7

Шаг, второй, третий - ее партнер не умеет танцевать. А сама она умеет?
Вовсе нет, когда она была посудомойкой, единственный танец, который она могла исполнить - это чечетку между раковиной и кухней, пританцовывая на грязной плитке, удерживая в руках тяжелые подносы. Вены на руках вздулись как канаты, и если бы Роман с его вечной тягой к лепке из нее чего-то, похожего на Богоматерь, мог, он бы непременно постарался убрать эти вены. Он стругал из Анны какой-то идеал – вот здесь волос лежит неровно, а вот у тебя тушь осыпалась, надень это, тебе пойдет.
Наверное, именно поэтому она, чувствуя себя игрушкой для больших детей, так любила несовершенство в своем виде – та самая растрепанная прическа, та самая потекшая тушь, сломанный ноготь… Потухший взгляд.
Она уже и привыкла. Жить по расписанию, подчиняться чьей-то воле, улыбаться тогда, когда скажут, говорить то, чего от нее ждут. Пустой сосуд, да, красивый, бережно завернутый в гофрированную бумагу – а внутри пустота, только паучок совьет себе паутинку, да качается  туда-сюда, тщательно выплетая новые тонкие нити.
Она никогда не была умницей или тонко чувствующей особой. Денег на образование у семьи не было, она пожала плечами и пошла мыть посуду. Чтобы противиться такому, нужно иметь самоуважение, а она… нет, не имела.
Иногда у нее создавалось такое чувство, что за все свои жизни до этой она слишком устала. От всего устала, но хотела явно не покоя. Покой ей не нравился, она просыпалась ночью от крика, потому что снила, как падает в темное Ничто, и вечно парит в нем, задевая звезды. Нет, покоя нам не надо, благодарю покорно.
Да только чего она хотела? Старая душой, но молодая телом, усталая и истерзанная, успешная певица блюза? Знал ли кто-нибудь? Знала ли она сама?
- Стреляй.
Мужчина смотрит в ее глаза, а она – в его, и видит в зрачках отблески огня и какого-то сожаления, какого-то нежелания, и, наверное, усталости…
А потом он отводит глаза, наклоняет ее ниже, к полу – и волосы ее, уже совершенно не держащие прически, касаются грязного пола. Где-то в подсобке Роман тяжело и злобно дышит – но у него не хватило бы смелости подойти сейчас к ним – он слаб телом и душой, некрасив и немоден, и может только кусать локти. Да потом, после, уже вечером, неловко замахнувшись, влепить Анне звонкую пощечину, да прошипеть что-то вроде «Шалава». Как всегда безосновательно – но Роман, как любой мальчик, не любит, когда его красивую игрушку берет кто-то другой, и как любой мужчина, чувствует в себе силу, чтобы эту самую игрушку  примерно наказать.
Но это потом. А пока что Анна поднимает глаза и снова повторяет:
- Стреляй.
Какие вопросы? Он хочет унизить ее? Как и все в этом зале, кто уже разошелся по своим кроватям и мерно храпит, закинув одну руку на жену, хочет блеснуть интеллектом  - мол, что простая блюзовая певичка может знать о жизни?
- Я бы спросила – зачем. Зачем все так, как есть.
Помолчала, облизнула губы:
- И почему. Почему все так, как есть.
Сжала пиджак мужчины в кулаке.
- Вопросы, кажется, кончились.
Почему бы тебе не пойти домой? Зачем ты проводишь время в этом грязном баре? Ты не хочешь спать, ведь уже так поздно?
Она могла бы спросить все это, подчинившись правилам хорошего тона – кстати, любимой теме Романа. Но Анна только выдохнула тяжело.
- Я никогда не видела простора, - внезапно сказала она негромко, - Настоящего простора, чтобы руки раскинь – и растворись. Чтобы свобода. Ты видел?

+3

8

Это всегда очень тяжело - поддерживать кого-то. Это действительно отбирает много сил и нервов. В данном случае только сил, но...
- Стреляй, - один раз. И он дает ей второй шанс, глядя в глаза. Ну же, не огорчай его, не дай в себе разочароваться...
- Стреляй, - он почти жмет на курок, в мыслях готовясь отпустить ее. Она красива, несомненно, и почему с первого взгляда ему показалось, что еще и умна? Приятная иллюзия, которую он сам себе выдумал. Наркотики ждут... 
- Я бы спросила – зачем. Зачем все так, как есть, - стоит задуматься. Его вопросы просты, как дважды два: одиноки ли мы во вселенной? что происходит в мозгу, когда там рождается мысль? действительно ли человек произошел от обезьяны? когда будет конец света? и сможем ли мы жить вечно?
И мысль о том, чтобы "выстрелить" - отходит. Людям всегда, всегда, постоянно, каждый день нужно давать шансы - в этом он убедился на собственном опыте, как тот, кому этих шансов вечно не хватает. Не важно, сколько всего этот человек для тебя сделал или наоборот - не сделал, сколько всего тебе наговорил, напортил, насрал, испоганил, потрепал мозгов и нервов. Если тебе хочется дать ему второй шанс, забудь про принципы, просто дай ему этот шанс. Еще и еще раз. Снова наступая на грабли, но дай.
- И почему. Почему все так, как есть, - в этом во всем тоже есть своя философия. Он обязательно подумает об этом, когда протрезвеет... Или не протрезвеет, не суть как важно, но подумает. А скорей всего, будет опять валяться в луже водки и ничего не помнить. Знаем, любим, практикуем.
- Вопросы, кажется, кончились, - он чувствует ее руку на своем пиджаке. Не-е-ет, установка была на пять вопросов, револьвер все еще у виска, ее волосы касаются грязного пола, а народ странно косится на все это представление. Они привыкли к нему - тихому и незаметному, называли его... Как там бишь? А - "о, эта богема опять пришла". "Богема" заказывала бутылку чего-то не слишком дорогого и не слишком высшего сорта и молча напивалась в самом дальнем углу этого кабака. Иногда с "богемой" приходили люди. Которые, впрочем, быстро уходили восвояси после пары фраз шепотом. А тут - вон оно как...
- Я никогда не видела простора. Настоящего простора, чтобы руки раскинь – и растворись. Чтобы свобода. Ты видел?  
Этот мир рушится. Она получается свою пулю - он легко отпускает руку, а потом второй моментально ловит ее опять, уже у самого пола - чтобы успела испугаться. Женщины дарят мужчинам многое, но и отбирать они умеют.
Он медленно поднимает ее и некоторое время еще держит в своих объятиях, глядя куда-то через ее плечо. Молчит, думает, как сказать, чтобы не выдать слишком много личного, но и так, чтобы она поняла - он знает, что это такое.
- Да, - говорит он и переводит глаза на нее. - Да, видел. Я знаю, что такое свобода, - он косит глаза в пол, чтобы скрыть свои чувства и эмоции по этому поводу. - Но мне пришлось многое потерять, чтобы это узнать. И я совсем не рад ей, - тоном, не предвещающим дальнейшие обсуждения этой темы. 
Он отпускает ее и медленно обходит. И за ее спиной, засомневавшись на миг, только лишь уловив в себе этот крошечный момент сомнения, разочарования, он плавно разворачивается и шепчет ей на ухо:
- Я могу показать тебе свободу. И простор. В том смысле, в котором их понимают в современном мире. Это ни с чем не сравнимое чувство, но чтобы словить его в полной мере - тебе нужно отказаться от всего, - на какое-то время, не добавляет он. Все не так трагично, как есть на самом деле, но вот еще одна проверка - испугается или нет.
Свобода - не такое уж и счастье, на самом деле. Это одиночество и полное лишение себя всех благ цивилизации. И он действительно считает странными тех людей, которые отказываются от всего, чтобы быть свободными. Его же свобода - вынужденная, но это совсем другая история и совсем не та женщина, которой он хочет все рассказать.

+2

9

Он чуть не уронил ее. Дыхание на минуту замерло в груди, словно тонкокрылая бабочка, крылья которой уже медленно лижет огонь. И бабочка висит на месте, зачарованная красотой пламени, а огонек лижет крылышки и они сворачиваются с еле слышным хрустом. И бабочке больно, она кричала бы, если бы могла, но ее участь – медленно умирать, купаясь в лучах красоты.
А потом он все же поймал ее, поймал у самого пола, и она ничего не смогла с собой поделать. Схватилась за пиджак, как утопающий за соломинку, на минуту показала испуганные глаза, и снова они затуманились усталостью.
Музыка кончилась. Никто кроме них не танцевал, но все почему-то уставились на эту странную пару, а она смотрела куда-то в замысловатый узор на ткани пиджака мужчины. Думать не хотелось, ничего не хотелось вообще. Свободы, доселе невиданной, той самой, что ей не дано познать. Свободы от усталости и условностей, совершенной, когда ничего не держит тебя на земле, и только небо разверзнется – чтобы принять тебя в свои снежные, облачные объятия. Чтобы ты летала там, и пахла дождем. Не суждено.
Ее партнер не смотрит на нее. Мнется, как ей кажется, и прячет глаза. Она смотрит на него с усталой заинтересованностью, разглядывает его ботинки и лацканы рубашки, прическу и сбитые костяшки пальцев. И только в лицо смотреть избегает.
- И я совсем не рад ей.
Так тебе. Последняя фраза бьет ее по лицу почище пощечины Романа, и она отшатывается. Он огибает ее, идет куда-то за спину. Она вздыхает, и рука находит на столике чью-то забытую пачку сигарет – ни дня без никотина.
Она успевает затянуться и скривиться – слишком крепкие для нее, но лучше уж так, чем ничего, когда внезапно дыхание щекочет шею, и волосы шевелятся от внезапного шепота.
- Тебе нужно отказаться от всего.
Она улыбается, потом внезапно смеется – тихо, хрипло, надсадно. Сигарета падает из рук, и она тушит ее носком туфельки.
- Да ведь у меня ничего нет, - говорит она, разводя руками, - Это платье. И все.
Да килограмм усталости, но об этом она уже молчит. Только разворачивается к нему лицом, и наконец открыто смотрит прямо ему в глаза.
Она не знает, что с ним случилось. Он и не расскажет, это она видит точно. Да и не важно это. Ей, в сущности, не важно, как его зовут, кто он и откуда – что лежит на его плечах, и просто давит его к земле. Ей плевать, почему вдруг он заинтересовался размалеванной куклой, которой она является сейчас, ей все равно, почему его взгляд неживой, а сам он излучает вынужденное презрение ко всему – явно не потому, что он так хочет. Что-то заставило его стать таким, но она не хочет узнавать.
Она хочет быть свободной. Или хотя бы живой. Вдруг хоть что-то получится.
И теперь уже ее очередь идти. Сигареты валяются на полу – она и сама не заметила, что сделала шаг назад и смахнула пачку со стола.
Она улыбается, и улыбка выходит похожей на угрюмое выражение злости к миру. Когда рыбу вытягиваешь на берег, она некоторое время тянет в жабры воздух, но потом скрипит как-то жалобно и застывает в огорченной ухмылке. Анна улыбнулась похоже.
А потом сделала шаг вперед, коснулась горячими пальцами руки мужчины – на секунду – и пошла вперед. Роман выбежал из подсобки, и попытался крикнуть что-то о завтра. «Потом, Роман», - отозвалась она и толкнула дверь на улицу.
Небо улыбнулось ей. На минуту. Подмигнуло сотнями звезд, и в ту же минуту пролетела вниз какая-то комета, которую романтичнее называть звездой. Только Анна уже давно не верит в такие вот дурацкие желания.
Она ежится – холодный воздух колется, морозом скачет по рукам, плечам, забирается в волосы. Звезды над головой перемигиваются, будто знают какой-то общий секрет. «Нет-нет, - кокетливо хихикают они, - Мы вам не скажем». А и плевать.
Она стоит и ждет, когда же выйдет из этого полутемного кабака тот, кто обещал ей свободу.

+2

10

- И все.
И все. Он решил.
Вот они вдвоем. У них - ничего нет. У всех этих людей, посещающих подобные заведения - ничего нет.
Но.
У них есть мечты. Людям нужны мечты - как и воздух для жизни, так и мечты - людям нужно постоянно быть во что-то влюбленными, во что-то такое, недостижимое, неподвластное, ради чего ты идешь дальше, борешься, страдаешь, мучаешься, ради всего этого, ради будущей мечты, которая несомненно принесет тебе неземное счастье и умиротворение души. И у этой Анны - тоже есть мечта. Которую он может исполнить. А что дальше? Что будет дальше, когда у тебя не станет мечты? Выдумать новую? Но разве она уже будет так заветна?
Впрочем, это ее выбор. Ее мягкая рука. Ее какая-то волшебная, чудесная аура. Ему плевать - как она устала, как она выглядит и что ее ждет завтра. Кем она работает, замужем ли, сколько у нее детей и какой у нее доход. Ему все равно - потому что сейчас, в эту самую ночь, в этот самый момент, из всех миллионов женщин она кажется самой... Странной. Интересной. Загадочной. Таинственной. Ее хочется решить - не как уравнение, за которое ты получишь пятерку и одобрение ненавистного тобой учителя по математике, но как какую-то тайну, покрытую вековой пылью, как слишком изощренное и красивое убийство без каких-либо улик, как... Как в том мультике про робота, который убирал мусор, а потом встретил эту самую Еву и в первые же минуты знакомства показал ей все, что у него есть. 
- Подожди на улице, - тихая просьба, а когда она выходит, бросив кому-то какую-то фразу, к нему сразу же подбегает тот, кому слова были и предназначены. Этот небольшой человек самой обычной наружности кипит гневом и готов устроить Уэйту взбучку прямо здесь, на этот месте, на глазах у всех, и он уже начинает плеваться словами, но Джон бросает на стол пару измятых купюр и равнодушно проходит мимо.
Воздух. С этого нужно начинать, когда речь идет об исполнении мечты. Свежесть и прохлада.
Ему мечты представляются каким-то сокровищем, спрятанным на Олимпийской горе за семью печатями и огромными амбарными замками. И вот ты добираешься до них, идешь, рвешься вверх, ты безумно устал, стер в крови все ноги и сорвал все ногти к чертям собачьим, открывая замки, и... Нельзя просто так подойти и взять ее. Нужно отдохнуть. Нужно насладиться моментом. Запомнить его: вот он я, стою на самом пороге. Еще шаг - и она в моих руках. Вдохнуть глубоко и сделать этот шаг. Ведь никто не знает - станешь ли ты на самом деле счастлив от исполнения твоего заветного желания. Мир так устроен, что в нем везде разбросаны подводные камни.
Но сейчас он ведет ее темными улицами к более-менее оживленному месту, где можно поймать такси. Тоже странное дело - пьет он на одном конце города, а живет - на другом. И да, он ведет ее к себе домой. Молча, без каких-либо слов, а она следует за ним, как загипнотизированная. Неужели ей действительно настолько нечего терять? Ведь все люди врут, и он тоже может оказаться каким-нибудь маньяком, который сыграл роль печального пьянчуги, пообещал ей молочные реки и кисельные берега, а на самом деле...
Кстати, о доме, которого нет, но в котором есть простор. Но об этом чуть позже, а сейчас небольшая машинка плавно скользит по освещенным неоном улицам, медленно, как-то лениво, словно сквозь сон и морок. И фонари, сливающиеся в одну линию, и люди, размытые от скорости, и дома, проплывающие мимо - кажется, что все это как в каком-то тумане, реальны только салон машины и они трое в ней.

- А деньги?! - орет им вслед таксист, а он резвой трусцой следует вперед, таща ее за собой за руку, снова не говоря ни слова. У него нет их, этих денег. Все его сбережения лежат там - на крыше небоскреба, что виднеется впереди, и сумма их - около двадцати долларов до конца месяца. Насчет того, как жить дальше и каким будет завтрашний день - у него размытые представления, но ко всему этому он привык. У него, как у художника - ноги в холоде, а желудок в голоде. Кажется, так говорят.
Вот двери - черный ход. Главный - для богатых, он отделан золотом и дорожками из красного бархата на лестницах, там тебя встретит швейцар, проведет до лифта, а с верхних этажей твоего пентхауса тебе откроется волшебный вид на весь город. Цены заоблачные, но в этом городе есть люди, которые могут себе это позволить.
Его же квартира не стоит ровным счетом ничего. Когда-то там кого-то убили при загадочных обстоятельствах, и с тех пор никто не хочет в ней жить. А он в то время писал книгу про "очень-страшное-убийство", и эта квартира стала местом его паломничества. Местом его отдыха. А потом и местом, где он остался жить, когда его собственный дом начисто снесло водой.
Он пропускает ее вперед, не просит снимать обувь и не включает свет. По сути - это очень даже шикарный пентхаус, но из-за суеверий... Что же, это проблемы тех людей, а не его.
Все составляющее его жилья - гигантских размеров пространство, разделенное перегородками, за которыми кроется импровизированная гостиная, спальня и кухня. Здесь все осталось от прошлых хозяев, но и его собственный след четко угадывается в обстановке - стоящие у стенок стопками до потолка книги, разбросанные там и тут по столам и полу черновики листов А4, чаще всего смятые в комок, а под потолком натянуты веревки, к которым канцелярскими прищепками прикреплены разного рода фотографии. А еще много пыли. И тишина. Не мертвая, неживая и замогильная тишина, а спокойная, уютная тишина, с еле слышимыми снизу звуками города - в основном машины. Кажется, что кроме него здесь живет еще кто-то - может быть, призрак того самого убитого бизнесмена.
- Закрой глаза, - идиотский посыл на романтику Титаника, но вот. Ему хочется, чтобы она сама сначала нафантазировала, что ее ждет. Просто интересно - какие у нее представления на счет "простора". - Только не открывай, слышишь? - он ведет ее наружу, туда, где большая-большая площадка, и здесь значительно холоднее, чем снизу, все-таки это крыша небоскреба. - Тебе не за чем сейчас смотреть.
Он мягко останавливает ее у самого парапета и делает шаг в сторону, глядя на ее лицо и закрытые глаза. Весь пейзаж впереди он видел сотни раз и мог бы детально воспроизвести его на бумаге, если бы умел рисовать. Но сейчас здесь появилось что-то новое - она. И на нее смотреть интереснее.
- Не бойся, я здесь, - говорит он на всякий случай, и как бы невзначай касается ее плеча своим. - Не открывай глаза, - он дает ей время проникнуться этой невидимой атмосферой и, наконец, спрашивает главный вопрос. - Что ты видишь? - с закрытыми глазами.     
 

хата

http://static2.flaker.pl/static/images/flaker/user_submitted/f_1125775_1299228223_1_755.jpeg
http://gsnrf.ru/wp-content/uploads/2012/03/loft1.jpg

+2

11

Она стоит на улице, обнимает себя руками, водит по плечам, но мурашки прорываются сквозь пальцы, торопливо, горохом, рассыпаются по телу, вниз по спине. Она ежится, дергает плечами, а сама думает, что Роман наверняка пошел разбираться, но мужчина, который подарит ей мечту сегодня, явно сильнее, и как бы не вышло беды. Она внезапно вспоминает тонкую, как петушья нога, шею Романа и  думает, что свернуть такую – ничего не стоит. Какие дурацкие мысли, никогда раньше она не задумывалась даже о том, чтобы уйти от своего агента, не то, что убить.
Это все предчувствие свободны – приходит внезапно в голову. Как только ты понимаешь, что тиски могут разжаться, что ты можешь вздохнуть спокойно – сразу появляется… нет, не гордость, скорее, отголосок ее, и не хочется уже возвращаться в серую обыденность. До чего же ты глупа и наивна.
Но вот он выходит, и вроде даже целый, крови на нем нет, а значит – все обошлось мирно. Ее ладонь в его ладони, его рука теплая, а ее – как лед. Все в мире прячется за знаками.
Она идет за ним хвостом, будто собака, а про себя думает, что с ее везением станется нарваться на психопата. Но если он все же перережет ей горло и бросит в канаве – она не сильно расстроится. Глупо жила, рано умерла. Все закономерно и логично, и только Роман будет стоять над ее могилой и скорбно покачивать головой – говорил я тебе, дуреха, чего ж ты меня не слушалась.
Впрочем, Роман скорее будет переживать из-за денег, нежели из-за самой Анны. Она что, таких певичек – пруд пруди, но не каждая позволит собой командовать. Она была одна такая – блюзовая певица со взглядом тухлой рыбы и полным нежеланием жить.
А потом такси, и они оба сидят на заднем сиденье, неловко жмутся по углам, а таксис хмыкает, разглядывая их в зеркало. Наверняка, не то подумал. Парочка любовников спешит на вечернее рандеву.
Она рассмеялась своим мыслям. Уж она скорее похожа на дешевую путану, а ее спутник вроде как стесняется ее самой. Вещи на первый взгляд могут показаться совсем другими, нежели они есть.  На самом деле она едет за счастьем, а он… куда едет он, зачем он везет ее с собой, почему он решил ей помочь – все это тайна, покрытая мраком, и она не уверена, что это тайну знать хочет. Поэтому она прижимается лбом к холодному стеклу и проводит пальцами вниз до пластика на двери. Смотрит на город за окнами, но даже не старается запомнить пейзаж, потому что таких городов – бесчисленная сотня, тысяча, а сколько их еще будет?
А потом такси тормозит, и мужчина тянет ее за руку – она спотыкается и чуть не падает, но поспешно летит вперед.
- Я могла бы дать свои серьги, - говорит она, запыхавшись, указывает на дешевые жемчужины в ушах – много  на них не заработаешь, но на поездку бы хватило. Но мужчина ее не слушает, только тянет вперед, в полутемный подъезд богатого дома, и она думает – все же психопат.
Умирать в темной парадной на грязном полу, задыхаться и зажимать рваную рану на горле руками – чтобы кровь не покидала так быстро тело. И ловить глазами последние всполохи в темноте, замыкающиеся на глазах того, кто обещал подарить простор.
Но нет. Быстро наверх по лестнице, вот она, дверь, он толкает ее, потом сторонится, и Анна проходит внутрь.
Квартира поражает ее своим великолепием. Она оборачивается несколько раз, но так и не может уловить, где же конец этого дворца.
За свою жизнь она повидала много номеров в отелях и квартир, но такую видит впервые. У себя дома, в Нью-Йорке она живет в небольшом съемном дюплексе – и раньше он представлялся для нее роскошью. А теперь она понимает, что по сравнению с этим мужчиной – она бедна, будто церковная мышь.
И в это же мгновение она понимает – нет никакого простора. Он погряз в вещах, он богат и единственное его желание – это устроится на ней сверху, да быстро сделать свое дело, чтобы потом лежать и выдыхать колечки дыма от дорогой сигареты. Потому что все они – все мужчины, что у нее были, видели в ней только красивое тело, и никто не потрудился заглянуть дальше, в глаза. А я уж подумала, что ты другой.
В квартире непорядок – повсюду книги и какие-то листы, смятые и не очень. И фотографии, фотографии, они повсюду, и маленькие изображения давят ей на психику, она отворачивается.
- Закрой глаза.
Снявши голову, по волосам не плачут. Она послушно закрывает усталые глаза, протягивает вперед чуть подрагивающую руку – веди меня, не дай упасть.
И он с готовностью хватает ее за руку, ведет куда-то, а куда – она не может понять. Шаги их разбиваются о мягкий ковер, мы с тобой – как две звезды, которые сошлись слишком близко и вспыхнули, одна в жаре другой. Убивать друг друга, но все равно не разжимать руки.
- Я не открою, - говорит она и слышит, что свежий воздух растрепал ее волосы, уютно заснул на плечах. Куда ты меня привел?
- Не бойся, я здесь.
Но рука его больше не держит его руку, и она снова шатается, а ветер, кажется, и рад подхватить ее и унести куда-то к морю, куда-то…
- Я вижу… - она неловко запинается, подносит пальцы к губам, касается их, будто не дает словам упасть вниз, - Я вижу океан. Он пахнет солено, и… и чайки, я, кажется, их слышу.
Она совсем неловко хихикает, а потом, внезапно для самой себя, набирает побольше воздуха. И впервые в жизни она поет не за деньги и не потому, что так надо. Впервые в жизни она поет для кого-то. На поет для него, и для себя тоже.
- Это конец.
Задержи дыхание и досчитай до десяти.

Она раскидывает руки, осторожно, потому что ветер уже готов схватить ее и опрокинуть на пол, и вдыхает полной грудью.
-  Почувствуй вращение Земли, а затем
Услышь, как мое сердце взрывается вновь.

Ветер рвет волосы, а черное легкое платье вздымается почти до колен, но она не чувствует, только стоит, с закрытыми глазами и открытым сердцем.
- Это конец.
Я тонула и мечтала об этом миге.
Но он настал слишком поздно... Я в долгу перед ними.

Анна делает последний вдох, голос ее дрожит и прерывается – она не старается петь хорошо:
- Я в сметении, я захвачена.
И открывает глаза.

На видео не смотри, но Аня поет именно эту песню и именно таким голосом. Слова в тексте - русский перевод.

+1

12

- Я вижу океан. Он пахнет солено, и… и чайки, я, кажется, их слышу, - его легкая улыбка. Немного вымученная. С толикой разочарования. Зря, все зря... И почему ему вначале показалось, что в ее глазах есть что-то особенное? Простой пример того, как она видит простор - как и миллионы похожих друга на друга людей - и ему становится неинтересно.
Тяжелый выдох, и он отводит взгляд от ее лица, смотрит на ночной город, чувствует ветер сквозь себя, он проходит как раз через грудную клетку, не задерживаясь в органах, не натыкаясь на стену из ребер, мышц и кожи. Там вообще ничего нет, в его груди - большая дыра. Тихим шелестом ветра свистит его свобода. Она совершенна. Как...
Как голос.
Он резко вскидывает голову на нее и не верит своим ушам. Как такое посредственное создание может обладать таким прекрасным голосом? Почему она солгала - ведь у нее есть это, этот голос. Должны быть и песни, которыми ты хочешь, должен что-то сказать. Когда у тебя есть такой дар - невозможно его не использовать.

[mymp3]http://dl.dropbox.com/u/104702199/Michael%20McCann%20-%20Main%20Menu%20.mp3|![/mymp3]
И тут она открывает глаза. Ему безумно интересно, какой эффект на нее произвел открывшийся перед ней пейзаж, но он снова отводит от нее взгляд. Медленно, молча садится на холодный бетон, вытаскивает сигареты и закуривает, прикрывая ладонью хрупкий огонек зажигалки. Он ничего не говорит - ему вообще не нравится разговаривать в принципе, а тут тем более нужно помолчать, дать ей время.
Вот его простор - мрачный, тяжкий, темный, и, наверное, она будет разочарована. Ну что же - по крайней мере, он хотя бы попытался. По крайней мере, ее никто не изнасиловал и домой - если у нее есть дом - она вернется целой и невредимой. Правда, если у тебя орлиное зрение - то впереди можно увидеть океан. До него полчаса езды на машине. Его можно почувствовать - иногда до сюда доносится свежий морской воздух. 
Но ему нравится. Нравится смотреть на эту часть города. Там, за ними - квартал небоскребов, и вид, открывающийся отсюда... А впрочем, эти воспоминания одни из худших, которые могут быть у человека.
...когда он сидел здесь, на этой крыше, смотрел вниз и видел только одну воду. А в ней - плыли трупы. Когда все небо заволокло дымом от пожаров, а дышать было невозможно от гари. Когда болели руки и ноги от влажности, от сырости, от ржавчины, а кожа постоянно была холодной и сморщенной от воды. Когда погибли все друзья, родные, все планы на будущее - все это унесли волны цунами. И только трупы... Много разбухших от воды трупов, белых, как снег, или зеленовато-синих, как будто покрытых тончайшим слоем плесени. И когда все это некуда было девать, когда нечего было есть, когда их все бросили, сославшись на то, что техника не может проехать через завалы и воду... И когда ему отчаянно хотелось поджечь эту квартиру вместе с гребаным небоскребом, и сгореть в ней, надеясь на то, что хоть перед смертью ему станет немножко теплее. Потому что было безумно холодно. Здесь. Везде. Вода. Тонны этой воды. Грязной, инфицированной из-за тех, кто утонул, соленой, потому что из океана, непригодной для питья, ненавистной чертовой воды...
- Меня зовут Джон. И я потерял все вместе с Катриной, как и многие в этом городе. И в других тоже. У меня нет ничего. Когда-то у меня были друзья, амбициозные планы на жизнь, мечты, обязательства... Теперь этого ничего нет. Совершенно. Мне не нужно никуда идти по делам, меня никто не ждет дома, и дома у меня тоже нет - это не моя квартира, - он делает затяжку, и следующие слова выходят из горла вместе с дымом. - Теперь мне все одинаково безразличны. Мне на все совершенно плевать. Я ни к кому не привязываюсь. Я не скрываюсь от людей за масками, не строю вокруг себя стен и никому не вру ради каких-то целей. Меня ничего не удивляет. Я вижу все таким, какое оно есть. Я не слежу за новостями и ни за кого не голосую. У меня нет кумиров, нет семьи, за которую нужно волноваться. От меня ничто и никто не зависит. И поэтому ничего не может побеспокоить моего умиротворения, - он говорит очень тихо, еле слышно, это даже не шепот, это еще тише, а последнюю фразу он вообще произносит одними только губами, немо, выталкивая дым из легких. - Все это и называется "свободой". Одиночество в толпе. Одиночество, когда вокруг тебя десятки, сотни, тысячи человек, но...
Его профессия - разочаровывать людей, рисуя все таким, какое оно есть. Нельзя писать слишком много правды, разрешалось только какую-то четвертую, восьмую, шестнадцатую - тогда тебя поймут, тогда ты станешь знаменит, и сам погрязнешь в том выдуманном мире с деньгами, женщинами, машинами и хэппи-эндами. Шестнадцатая часть правды... Но все-таки это лучше, чем совсем ничего.
- Разочарована?

Отредактировано John Wait (2012-10-29 06:19:18)

+1

13

Она пораженно молчит, разглядывает то, что видит перед своими глазами. Сейчас они находятся высоко-высоко над землей, и там, внизу, люди снуют по тротуару, как муравьи, погруженные в свои горести и печали. Внизу, там, далеко, светятся неоновыми цветами вывески, ездят машины, там наверняка шумно и шум этот никогда не стихает. Но сюда - сюда не доносится ни отголоска. Здесь тишина, и прерывает ее только голос. Она поет и, возможно, хотела бы замолчать. Но больше у нее нет такой власти, ее голос ей не принадлежит, он летит куда-то в небо, взлетает к луне, молочным пятном застывшей в небе.
- Пусть небеса обрушатся.
Когда они разверзнутся...

Она стоит близко к краю, который отделяет ее от свободного парения, и ей внезапно хочется сделать шаг вперед. Она уверена, что сейчас не упадет вниз, нет, но взлетит как птица, чтобы навеки замереть в этом воздухе, купаться в луне, ловить ее лучи на своей коже.
Она делает большой шаг вперед, так, что ограждение упирается в талию, разбрасывает руки, запрокидывает голову вверх. Она совсем позабыла о том, кто привел ее сюда, но ведь он исполнил свое обещание. Он показал ей простор, он дал ей свободу. Она делает глубокий вдох, и поет, адресуя эти слова ему, хотя в них нет никакой подоплеки:
- Мы не дрогнем,
Мы выдержим это вместе.

Она испытывает невероятную эйфорию, граничащую с безумием. Наверное, сейчас она готова на все, сейчас под ее ногами лежит весь мир, и весь этот мир готов покориться ей, и если так - не будет больше кабаков, не будет Романа, не будет грязных мотелей. Будет лишь она одна, она - королева этого мира, царевна своего одиночества.
- Меня зовут Джон.
И тотчас ее спина каменеет. Лопатки сводит судорогой, и ветер, который здесь беспощаден, утихнув на минуту во время ее эйфории, снова набрасывается на нее, рвет за волосы, приподнимает платье, и снова становится холодно. Она слушает его слова, и каждое из них падает на нее, будто нож гильотины. Обрубает какие-то нити, которые давали ей силу жить... нет, за которые дергал Роман, чтобы она ходила и пела, она - его маленькая марионетка, усталая игрушка больших детей.
- Теперь мне все одинаково безразличны.
Если бы она могла заплакать от жалости к этому человеку - она бы заплакала. Но она не умеет, не хочет, не любит плакать, а больше того - ненавидит жалеть, ненавидит жалость. Она сказала бы ему, что у него все, по крайней мере, было, хотя терять - наверняка больнее. Но хотя бы было что-то, что помогало ему жить, ради чего он существовал. Ради чего просыпался каждое утро. А у нее - не было отродясь. никогда. И теперь - эти воспоминания о свободе будут жечь ее душу, выжигать остатки, потому что никогда больше она не почувствует, что небеса разверзлись над ней, никогда больше она не услышит поцелуя на своих щеках, никогда больше не искупается в свете луны. Никогда.
Но он говорит - и она видит все то, о чем он рассказывает. Видит, как мечты амбициозного человека растоптаны в пыль чьими-то грязными башмаками. Видит сначала боль, потом злобу, потом смирение и покорность. Все видит, то, что он хотел показать, и то, что показать страшился.
- От меня ничто и никто не зависит. И поэтому ничего не может побеспокоить моего умиротворения.
- Ты счастлив, - шепчет она неслышно, наверняка, он не услышал или недопонял ее слов. Потому что они разные. Потому что они никогда не поймут друг друга. Потому что он погружен в печаль, и проводит дни в праздном безделии, сокрушаясь по повод того, что было. А она...она с радостью забрала бы его боль себе, его боль и его воспоминания. Чтобы чувствовать хоть что-то, кроме бесконечной усталости.
- Разочарована?
И тогда она поворачивается обратно, оторвав свой взгляд от молочной луны. Она протягивает руку и замечает, что пальцы ее дрожат. Не сильно, но все же это заметно. И не от холода, хотя здесь и правда очень ветрено. Она сама и не знает, почему? От страха? От скорби? От сожалений? Это неважно. Она не уверена, что он хочет слушать ее пение. Но она все же заканчивает свою песнь, посвященную сегодня лишь только им двоим.
- Я вижу то, что видишь ты...
Вложи свою руку в мою
И мы выстоим.

Ее рука протянута. Она не будет его жалеть и сокрушаться. Потому что она ему завидует. Сейчас она просто ждет - и тянет руку.  А в глазах - боль и страх. А усталости нет.

+3

14

Огонек сигареты меркнет, но не от того, что она уже докурена до конца, а потому, что он забыл про нее, глядя в звезды. Пепел покрывает половину никотиновой палочки, а огонь спрятан где-то там, под ним. Как и он. Покрыт пеплом, серый и неприглядный, но где-то там внутри...
Ни во что он не верил. Уже давно. Уже и цифр, как ему кажется, таких нет, чтобы вспомнить, когда он хоть во что-то верил, а главным образом - в себя. Можно было до бесконечности вглядываться в небо, пытаясь высмотреть там или докричаться до Старпера-В-Простынке, можно было сколько угодно перечитать священные писания, написанные, кстати, языком не самым лучшим, сидеть и думать над этим всем, иногда восклицать "Господи!" от удивления или "О боже" от ужаса, можно было... Если бы его что-то удивляло или ужасало.
И эта девушка, поющая у него на крыше - тоже вроде бы как нечто само собой разумеющееся, а вместе с тем...
- Я вижу то, что видишь ты...
Вложи свою руку в мою
И мы выстоим.

Он скептически ухмыляется. Он тоже может блеснуть своими познаниями в поэзии, только зачем? Стряхивает пепел с сигареты, а потом поднимает глаза. И черт... Сколько лет назад хоть кто-то подавал ему руку? Сколько? Уже и не вспомнить.
Он берет ее холодную ладошку и тянет на себя. Одним плавным движением, чтобы села рядом. Плевать на холодный бетон, кажется, они не те люди, которых это беспокоит. Он протягивает ей пачку с сигаретами, докуривает свою и берет новую для себя. Снова мигает хрупкий огонек зажигалки, и тут же гаснет от ветра. Он повторяет движение снова, заботливо прикрывая искру от угасания, ждет, пока она прикурит, затем затягивается сам, и глядя в небо, импровизирует:
-  Я видел многое, но не думал об этом.
Не представлял даже, что есть такие моменты.
Ведь можно все исправить – нужно только захотеть,
Но я захотел терпеть.

Очередная затяжка, пару секунд на мысль для следующего четверостишья. В его голове живут много Вселенных и Миров, осталось только найти там нужные.
- Здесь никто не хочет ничего делать,
А потом будет жалеть и винить свою веру.
Ведь ты не ценишь то, что есть под рукой,
А ценишь лишь когда смотришь один в окно.

Ты думал что? Все так и будет дальше?
Но ты боялся сказать, боялся стать старше.
Боялся стать выше, чем ты сейчас есть.
Поэтому остался там, где теперь лесть.

Где теперь ложь, где теперь боль,
И вновь один на один ты держишь бой.
А может быть все можно было изменить,
Начать все заново и оборвать нить?

Выходит коряво, но отшлифовывать он не собирается. Он вообще его забудет через каких-то пару часов, стихи унесутся из головы вместе с пьяным мороком, от которого кажется, что на небе две луны.
- Я терял друзей, я терял смысл жизни,
Но находил его вновь, как леса находят листья.
Я находил бога там, где его нет,
И теперь бога содержит каждый мой куплет.

Закончить на этом? Может быть. Но писательский перфекционизм не дает покоя. Нужно сделать последний аккорд.
- Каждое мое слово - это моя молитва,
Каждая строчка прошлого текста сиквел,
Каждая буква – частица меня.
И это все, что я создал после себя.*

Он замолкает. По большей части все это придумывалось не для нее, а для себя самого. Эдакий кривой реквием без какой-либо цели, который никто больше никогда не услышит. Ну да и пусть.
Это похоже на разговор с Богом. Раньше ему рассказывали, что Бог - это нечто невероятно доброе, которому можно поведать абсолютно все. И когда по Орлеану прошелся ураган, он вспомнил о Боге. Он просил у него счастья для всех тех людей, которым плохо - не для себя, нет. Он-то уж как-нибудь выкрутится, но помогать нужно тем, кому хуже, потому сам ты им ничем помочь не можешь - ведь у тебя, так же, как и у них - а б с о л ю т н о н и ч е г о н е т. Ты можешь только слушать. А потом написать про это.
Только Бог не помог этим людям. И ему тоже. Он как и Джон - просто слушал, но даже не написал. Сначала ты перестаешь верить в Санту, а потом ломаются и все те засаленные догмы, а монашки скидывают с себя рясы и одевают рваные джинсы. Вот так вот. 
А эта девушка, эта Анна - первая за года три, кажется, кто заговорил с ним первым...
Его как будто встряхивает. В кармане лежат последние деньги, он роется по ним и достает все эти монетки и рваные купюры. Мелочь летит за парапет - жаль только, что невозможно услышать, как она прозвенит об асфальт, ну да ладно, какие-нибудь попрошайки скажут ему спасибо.
- Оставайся. И я покажу тебе огонь в его первозданном виде, - что-то настроение у него сегодня скачет, как будто он беременная баба. Вот сейчас на лирику понесло. Впрочем, это алкоголь отходит, а когда он отходит у него всегда начинается тихая меланхолия. В таких случаях он начинает разговаривать сам в собой, ну а тут - собеседник, боже мой! - Смотри, - он протягивает ей руку, на которой лежат двадцать три доллара в бумажном эквиваленте. - Это все, что у меня есть до конца месяца, - а потом рвет их на мелкие кусочки и пускает в воздух, разглядывая как обрывки денег медленно спускаются фейерверком на них. - Салют в твою честь. Действие первое, - улыбается он. - Дальше будут только чудеса. Оставайся, - просит еще раз и почему-то думает, что она не откажется.   

* это что-то меня ночью пронесло, не принимай всерьез.   

+3

15

Он помогает ей сесть рядом с собой, хотя ей почему-то хочется сесть на ограждение и болтать ногами над пропастью. И если суждено будет упасть, то это, по крайней мере, будет красиво.
Когда-то давно, когда она жила в Арканзасе, маленькая девочка с задумчивыми глазами, она видела, как в дыру в земле на месте землетрясения упал человек. Яма была очень глубокой, и он умер, старый мистер Одд, но пока летел… Он перевернулся в воздухе несколько раз и пару секунд был идеален. Идеален в своем падении. Потом он ударился об землю с тяжелым стуком, и сразу прекратил быть Оддом, стал просто бездыханным телом, распластанным на земле, но та пара мгновений.… Она всегда будет вспоминать их, и ей кажется, что если она сейчас повернет голову, то он увидит в ее зрачках темный силуэт который падает, падает вниз, идеальный в своем парении.
А когда она садится рядом, и когда он предлагает ей сигарету – вновь слишком крепкую для нее, но она не отказывается, а только вдыхает дым, будто пьет его, маленькими глоточками – огонек зажигалки пляшет в его глазах. Темных и забитых потаенной болью, кажется, будто сейчас плотина рухнет, и она будет погружена в пучину уныния и тоски. Огонек танцует и в ее глазах – зеленых, совершенно пустых. И нет в них ни понимания, ни сожаления, ни грусти – ничего. Пустота и усталость.
Но в этот самый момент огонек роднит их – совершенно разных людей с дырой в груди вместо прошлого, с полным отсутствием будущего. Пока он горит – они едины, и нет всего мира вокруг – только она в тонком платье, да он – похожий на взъерошенного воробья.
И в тот самый момент, когда огонек слизывает ветер, он начинает читать. Хрупкое стекло тишины растрескалось и опало, когда он заговорил. Он говорит не ей, потому что… она просто понимает. Это не для нее он придумывает или придумывал эти стихи. Нет, кажется, слова только сейчас рождаются в его голове, катаются мелкими песчаными камешками, и он строит свой замок. Немного небрежный, но от этого не теряющий шарма.
И она слушает, зачарованная. Даже сигарета, опущенная вниз медленно тлеет, и пепел ее уносит ветер, но курить не хочется. Ничего не хочется.
Его голос успокаивает, убаюкивает, и хотелось бы положить голову на его плечо – и просто уснуть. Вместе скользнуть в сон, и быть там вместе, держаться за руки, плавать в небесах, или под водой – но только вместе. Он и она. Его стихи и ее песни.
А потом он заканчивает, и она встряхивается, словно больная собака, силится поймать его взгляд, но он прячет глаза, отворачивается. Думает о своем, и она, зная, как важно иногда просто подумать, не мешает ему. Она просто находит его ладонь и сжимает.
А он вырывает свою руку, лезет в карман, вытряхивает мелочь, и она летит вниз, так, как могла бы лететь Анна, раскинув руки, в тщетных попытках обнять все вокруг себя – но ей не нужно это. Она никого не любит, она ничего не чувствует к этому миру – ни сострадания, ни тоски, ни желания помочь. Ничего.
- Оставайся. И я покажу тебе огонь в его первозданном виде.
Он рвет все деньги, и она только прижимает пальцы к губам – она не пыталась его остановить, она вообще не думает о будущем. В конце концов, что есть деньги? Бумажки, за которые можно купить что-то, чтобы продлить свой срок безнадежного существования. А вот салют в ее честь – никто и никогда не делал чего-то просто для нее. Чтобы порадовать ее, сорвать с лица мимолетную улыбку – никто и никогда.
Поэтому она смотрит, как бумажные  обрывки, кружась, опускаются на холодный, каменный пол, и глаза ее почему-то щиплет, как-то странно, как будто в них насыпали песка.
Она поднимает голову, смотрит на того, кто подарил ей свободу, того, кто сделал для нее что-то в первый раз в жизни.
Голос хриплый – от сигарет и непролитых слез.
-  Оставайся.
- Я не уйду.
Она подвигается ближе. Она не знает, какой сюрприз он еще приготовил для нее – совершенно незнакомой девушки, да и плевать. Она просто подвигается ближе.
Руки заледенели, но это все равно. Она просто кладет голову ему на плечо, как и хотела. Придвигается тесно, и складывает руки на коленях. И одно слово:
- Спасибо.

+3

16

- Я не уйду, - слова, оказывающие просто ошеломительное влияние. Невероятные по силе, простые и незатейливые три слова, семь букв, а такой смысл.
И это значит, что ему нужно подготовиться к тому, что этим утром он проснется не один. Как это будет? Странный вечер, перетекающий в ночь, странная девушка, странные ощущения. А когда в последний раз кто-то клал голову ему на плечо? А когда в последний раз кто-то говорил ему "спасибо"?
Нет, есть в этом мире еще вещи, которые могут его удивить.
Но портить момент - не комильфо, он лишь тихо отвечает:
- Не за что, - на ее благодарность. Совершенно не за что, как ему кажется, но...

Ему долго не удается уснуть. Он валяется на ковре, разглядывая потолок, курит, стряхивая пепел прямо на пол, слушает тишину, а рядом лежит толковый словарь. Да-да, который он, когда убедился, что она заснула на его (то есть не совсем его) кровати, рискуя свалить целую гору книг, вытащил из самого низа. Потрепанный, толстый, старый словарь. Открыт он на букве "к", а именно, слово - красота, чье значение ему так хотелось узнать пару часов назад.
Все красивое, прекрасное, все то, что доставляет эстетическое и нравственное наслаждение. Первое и главное значение - наслаждение. Женщины - красивы. Красота создана для наслаждения. Женщины равно наслаждение.
Куда же повести эту женщину завтра?

Орлеанцы обожают праздники. А Марди Гра - это отдельная песня, чисто орлеанская, типа "House of rising sun" - эдакая визитная карточка города, его фишка.
Аналог знаменитой русской православной Масленицы не менее знаменитый католический Марди Гра празднуется во многих местах, но нигде так роскошно и пышно, как в Новом Орлеане. В этот день никто не работает, все надевают свои лучшие (хотя с этим можно поспорить) одежды и идут развлекаться до утра. На улицах выставляются палатки с едой, а в особенности блинами, и питьем - все это практически задаром. По всему городу разносятся звуки оркестров - кто-то играет марши, кто-то посовременее, а кто-то - вечный джаз. Фестивали, выставки, гуляния, концерты - все это планируют с тем расчетом, чтобы захватить этот день. Правда, есть одно но: Марди гра должен завершиться до полуночи, до наступления среды. Причина кроется в легенде, от которой праздник и пошел, и, разумеется, там замешаны любовь и нечистые силы - все, что так любят люди.
Если вкратце, то жила-была на свете красавица Роз. В день праздника она отказалась танцевать своим со возлюбленным Габриэлем, который затаил на девушку обиду из-за этого. Стоял и смотрел на танцы издалека, а потом увидел, как с Роз начал танцевать некий незнакомец вида надменного и мрачного. То был сам Сатана. Он знал: что если до двенадцати часов ночи ему удастся удержать девушку в танце, то еще одна душа будет в его распоряжении. И вот, разгоряченная танцем Роз уже не замечает ничего, остервенело кружится, глаза ее пылают огнем, и осталось каких-то пару моментов до триумфа Люцифера, но в последние секунды Габриэль успевает выхватить возлюбленную из рук Дьявола. Вот поэтому Марди Гра празднуется только до полуночи.
И именно поэтому орлеанцы просто обожают играть свои свадьбы именно в этот день. Это считается великой удачей - пожениться на Марди Гра, а если жениха и невесту еще и выбрали "Королем" и "Королевой" города, то неземное счастье, свора маленьких очаровательных детишек и любовь до гроба вам обеспечены.
Впрочем, орлеанцы любят играть свадьбы просто так, и без Марди Гра. Они с регулярной постоянностью женятся, ссорятся, разводятся, мирятся, потом женятся снова, снова разводятся, заводят новые романы и так до бесконечности.
- Я просто на часах покажу тебе историю одного орлеанца, а тут все такие, - выпивая очередной кубок вина за молодых, шепчет он своей спутнице. О том, откуда родом Анна - он понятия не имеет, но по ее поведению и повадкам точно знает, что не из Орлеана. Рассказ его выходит ладным, он когда-то писал заметки об орлеанцах для одного "НатГео" местного разлива для туристов. - Влюбился он в 6 часов 25 минут вечера в леди, к которой подошел на набережной. К половине 7-го они уже были знакомы и дружески беседовали. В 7 часов 15 минут леди заявила, что она замужем и ни за какие бриллианты не полюбит никого другого. В 7 часов 30 минут она была тронута сильным чувством и постоянством своего собеседника, а в 7 часов 45 минут ее верность стала колебаться и трещать по швам. Около 8 часов она согласилась пойти с ним в ближайший ресторан, и то, только потому, что до этих пор ее никто не понимал и она была одинока, а теперь не одинока и ее понимают. Медовый месяц влюбленных продолжался до 9 часов 45 минут, после чего отношения вступили в фазу тихой, прочной, спокойной привязанности. Привязанность сменилась привычкой, за ней последовало равнодушие в 10 часов 50 минут, и к 11 часам, после замеченной с одной стороны попытки изменить другой стороне, этот роман был закончен. А я предлагаю еще один тост за молодых! - после тихого рассказа Анне кричит Джон, поднимая свое тело и бокал из-за праздничного стола.
Приглашенными гостями они не были, и это, к слову, уже третья свадьба, на которой они ели-пили и веселились. План был прост: смешаться с толпой родственников и друзей молодоженов и присоединиться к веселью как ни в чем не бывало. Главное - побольше наглости и имитации "своих в доску". Они смеялись, шутили, без конца поздравляли молодых, во всех красках восхищались банкетом и культурной программой, Анну даже удалось раскрутить на пару песен в качестве подарка. Носились из одного места в другое, танцевали до "не могу больше!", отдыхали пару блюд, а потом шли по новой. Он даже не упустил случая пригласить на танец вторую невесту, хоть и видел эту девушку впервые в своей жизни, задаривал всех без разбору комплиментами, вмешивался в семейные разговоры, звал Анну на конкурсы, в общем, целый день прошел в счастливых хлопотах и беготне. И при этом они не потратили ни единого цента, которого у них итак не было.
Они были сыты, немного пьяны, проникнуты атмосферой всеобщего счастья, обсыпаны серпантином и лепестками цветов до ушей и разговаривали, хохотали, пели пьяные песни, подтрунивали друг над другом так, словно знали друг друга целую жизнь, а может быть и больше.
Чудеса всегда начинаются с любви.

[mymp3]http://dl.dropbox.com/u/104702199/demo%20team%20-%20growl%20.mp3|___[/mymp3]
Закат светится зелено-золотым и уже начинают проглядывать первые, самые яркие звезды. Несмотря на зиму* здесь тепло, здесь вообще очень мягкий климат, и их обдувает ласковым ветром и отзвуками саксофона откуда-то издалека. Уже зажигаются первые огни и Новый Орлеан медленно погружается в предсумрачное состояние - люди постепенно расходятся по домам, кто-то допивает последние бутылки вина и шампанского, а дворники ужасаются от того, каким увидят этот город завтра. Но им плевать на мусор, метелящий набережную вместе с ветром. Им плевать на то, что будет завтра. Они идут, сегодня, сейчас, только в этот момент.
Она плывет по поребрику, обделяющему пешеходную зону от воды реки. Плывет одними носочками, каблуки он давно несет в руках, плывет так легко, как будто сама сделана из этого ветра, шуршания воды и нот блюза, разлетающегося по улице.
Он неспешно идет рядом, по каменной мостовой, держит ее за руку, чтобы не упала, смотрит вперед и ни о чем, совершенно ни о чем не думает.
Так и бредут куда-то сквозь вечер и молчат - каждый о своем.
- Я играю с тобой в игру, - начинает тихо напевать он. - Что когда-то найду, тебя когда-то найду. Я играю с тобой в игру, что когда-то найду, тебя когда-то найду... И заберу с собой в странный мир, где лишь ты и я, лишь ты и я, в этом мире чужи-и-их...
Откуда-то дует карамелью, и он вспоминает, что где-то здесь должно быть кафе, где подают лучший в городе глинтвейн. Одним процентом меньше, одним больше.
- Давай по чизкейку перед сном? - указывает на вывеску кафе. - Во-он там - лучшая кондитерская города, - и цены там заоблачные, стоит добавить, но он знает, что делать, когда у тебя нет денег. - И это будет просто оскорблением моей чести, если я не заставлю тебя попробовать их булочки.      

*Марди Гра праздновалось 21 февраля в этом году.

+1

17

Пока еще звезда моя горит,
Пока еще чуть-чуть нужна я людям,
Давайте вместе с Вами до зари,
Хоть чуточку, но рядышком побудем.
Успеем покурить, испить вина
И даже искупаться на рассвете.
Вина не Ваша, не моя вина,
Что я одна и Вы один на свете.
Пока еще горит моя звезда,
И Ваша – на соседнем небосклоне,
Я Вас не позабуду никогда,
Я навсегда мгновение запомню.

К чему размышления о прошлом и о том, чего никогда не было? К чему сожаления и слезы над непрожитой жизнью? Когда перед тобой чистое пространство, когда кто-то держит тебя за руку, и не дает упасть – отринь все мысли. Забудь о том, что ты знала, сотри из памяти все, что было досегодня. Беги.
Странная вышла ночь. Все эти предметы вокруг, в обычной ситуации они давили бы на нее, не дали бы расслабиться и забыться, улететь куда-то подальше, убежать. Раньше с такими проблемами она справлялась вместе с парой затяжек травкой. Только она вот уже полтора года чистая, ничего кроме слабых, ментоловых сигарет. И все, что вокруг, кажется таким правильным и обыденным – книги и фотографии – и лица их смотрят, жадно ловят взгляды, а воздух натянут до предела – тронь и зазвенит.
Сегодня ночью они вдвоем искали гармонию. Книги и фотографии, сколоченная простыня под ними, настоящий бардак – и такой порядок одновременно. Мое маленькое земное счастье.
Сегодня она была его отражением. Она тщательно запоминала его, каждую черточку на его лице, каждую мелкую и незаметную деталь, все-все, чтобы оставить его жить в своей памяти.
А потом дремала, подложив под голову какую-то книгу – Петрарка? Апполинер? Какая разница? Просто ей снились хорошие, и впервые в жизни, цветные сны.
Утром они ушли из дома с пустыми животами и пустыми головами. Она порывалась набрать номер гостиницы, где ночевал Роман, сказать ему, что все в порядке, и остановил ее только ее ночной визави, который сообщил, что он давным давно не платил за телефон, и теперь от него никакой пользы нет. Пора выбросить мысли о Романе из головы – внезапно подумала она и пожала плечами. В самом деле. Она сама сказала вчера – «меня не волнует, что будет завтра». Зачем же тогда думать о том, кто в здравом уме никогда не будет думать о ней?
Так что они просто пошли – во вчерашних нарядах, перемятые и взъерошенные, но – как ни странно, довольные. Ну она точно была довольна, потому что внезапно порвались все нитки, связывающие ее с тухлым существованием собаки на привязи – и теперь уже никто не мог указать ей, куда ей идти или что делать. Она впервые в жизни не знала, что ее ждет, то есть, в обычном своем существовании она тоже не знала, какой отель ее встретит, что будет за публика, но все ее действии были заботливо прописаны Романом, пережеваны и вложены куда-то в ее голову, да еще вот этот командный тон: «Повтори, а то забудешь!».
А теперь она не знала, куда ведет ее Джон, не знала, что он хочет ей показать. Одно она знала точно – он не злой, а значит, ее не ждет ничего плохого.
И она нырнула в омут с головой, забылась и просто оставила призрак Романа который настойчиво визжал в ее голове, в квартире.
Они весь день шатались по городу. Весь день бегали с одного торжества на другое. Анна искренне не могла понять, почему эти люди так веселятся, и везде, где они побывали, их сопровождало веселье и громкий смех. Странные люди, такие разные, они были счастливы одинаково.
- Этот роман был закончен.
И вот ее собеседник, необычайно легкий и веселый – и тут она поймала себя на мысли, что думает о нем так, будто знает его уже двадцать лет – снова вскочил вверх с бокалом.
- Маленькая история жизни, уместившаяся в сутки, - задумчиво говорит она, разглядывая пузыри в шампанском, которые катаются по дну бокала, - Зато у них было чувство, которое не успел съесть быт. Может быть, и у мотылька-однодневки не такая уж плохая жизнь?
Наверное, он не слышит ее, потому что пьет спиртное, а потом сразу тянет ее танцевать. Она со смехом отнекивается, но он кричит что-то вроде: «Но ведь я тоже не умею танцевать!». И тогда они пляшут, а потом партнеры начинают меняться со скоростью звука, под разухабистые мотивы какой-то местной музыки, и она уже не помнит, сколько мужчин держали ее в объятиях. Ищет глазами Джона, и находит, он только одними глазами улыбается, заканчивает комплимент какой-то особе, тотчас нашедшей успокоение в объятиях другого, и вытаскивает Анну из этой бешеной карусели, из сумасшедшего вертепа.
И вот они бегут еще куда-то, новая свадьба, и снова крики, снова песни и танцы, счастливые объятия. Потом ее внезапно толкают к сцене, мол, давай, спой, и она, отплясывая босиком на деревянном помосте, поет свои и чужие песни, замахивается даже на «Аллилуйю», а потом спускается обратно к Джону – и вновь все повторяется: еда и спиртное, и снова танцы, смех. Это было так хорошо, так живо и так по-настоящему, что аж сердце щемит. Никогда еще Анна столько не смеялась, и к концу дня пресс буквально взрывается, когда она начинает хихикать, но она будто только сегодня родилась, и поэтому она продолжает улыбаться, хотя щеки болят.
И когда они покидают последнее веселье, на город медленно опускается ночь, будто она того и ждала. Укрывает темным покрывалом дома, засыпает на крышах зданий.
Туфли в одной руке, его ладонь – в другой. Она переступает ногами по тонкой полосе бетона, балансирует, хотя падать-то всего ничего, пара сантиметров, но ей так хочется удержаться. Они идут вместе, молчат и дышат свежим ночным воздухом.
Она не знает, о чем он думает, но она сама – о, она испытывает невероятное блаженство и покой. Знаете то чувство, когда эйфория от радостного события уже улетела, но вот сладкий вкус остался? И когда в голове пусто, там только бабочки порхают, и петь хочется от счастья?
Так вот. Анне было лучше. Она открыла рот, чтобы начать петь, но…
- Я играю с тобой в игру…
Как он может чувствовать то же, что и она? Почему он поет? Внезапное смятение заставляет ее съежится, но она заставляет себя расслабиться – потому что нельзя всю жизнь ожидать подлянки и удара в спину. Теперь все будет хорошо, Аня, теперь все будет в порядке.
- Давай по чизкейку перед сном?
Она улыбается, смотрит на него, жмет плечами. Вообще-то, я не ем мучное, да и есть не очень хочу, гораздо больше мне хотелось бы…
- Да, давай. Хорошая идея.
И они, все также взявшись за руки, бредут к кофейне, чья вывеска болтается на ветру – а ветра-то и нет, он небольшой совсем, но вывеска все равно поскрипывает на цепях, старая, как в Кашмене, городе детства Анны, куда ей очень не хочется возвращаться.
И когда дверь в кофейню открывается, их обдает запахом еды – хотя они за день съели столько, что кажется, возьми еще кусочек в рот – и лопнешь. Но пахнет так вкусно, и красный кончик носа Анны постепенно перестает быть таким красным – она немного замерзла в этом тонком платье.
Она радостно оглядывается на Джона, и первая заходит внутрь, буквально затягивая его за собой, хотя он идет своими ногами и вроде не упрямится.
Сейчас ей все хочется выбрать самой, и он без слов идет к столику у стены – он надежно спрятан от посторонних глаз стойками с одеждой, барной стойкой – самое место для тех, кто не хочет, чтобы его подслушали.
И они садятся друг напротив друга, и Анна, наплевав на все правила приличия, ставит локти на стол, подпирает ладонями голову – и просто смотрит на Джона. И молчит. Только улыбается – как-то совсем просто, без тайной подоплеки или смысла.

+1

18

- Да, давай. Хорошая идея.
Разумеется, чизкейки и глинтвейн - это всегда хорошая идея. Все хорошие идеи начинаются с алкоголя. Впрочем, ими они и заканчиваются, на утро ты уже чувствуешь, что идея-то и не была так хороша, как казалась вечером, да еще и безумно стыдно за то, се, третье, но похмельный ужас определенно стоит того, что было до него.
Внутри почти никого нет. В обычные дни здесь не протолкнуться, но сегодня праздник и за столиками сидят две парочки явно туристов, и можно только пожалеть бедных официантов, которых заставили работать в такой праздник. Но они все равно идут в самый дальний угол, туда, где никто не тронет, где уютно и комфортно, как... У мамы в животе, пожалуй. Наверное так.
А все-таки интересно, что чувствует ребенок там, в утробе? Теплое тесное место, ни воздуха, ни проблем, ни ужасов реальной жизни. Только ласковый мамин голос и ее заботливые руки. Можно лежать и представлять, какие у нее глаза, как она выглядит - конечно же, самая красивая на свете, самая добрая и самая понимающая. Джон смотрит на Анну, на танцующие в ее глазах звезды, на ее теплую улыбку и завидует ее детям. Если они у нее есть. Или будут.
- Добрый вечер, что будете заказывать? - и что с ним, несчастным ребенком, происходит, когда ему приходит время появиться на свет. Какая это, наверное, адская боль - первый вдох, как ужасны все эти крики вокруг, ослепляющий свет в глаза, холодное помещение, чьи-то чужие руки, вертящие его как куклу - на живот, на спину, вверх, вниз, и слишком громкий голос, и легкие горят... Плач. Так вот почему они плачут.
- Два глинтвейна, два чизкейка. С праздником, - ему, как и ребенку, хочется, чтобы этот нарушитель нирваны как можно быстрее ушел и вообще никогда не возвращался, ему хочется туда, опять в ее глаза.
Официант уходит, и они снова остаются наедине. Ребенка кладут к маме на грудь, и он успокаивается. Все закончилось. И он теперь в безопасности.

- ...и вот к режиссеру в этом безумном городе уже приходит писатель, приносит свою рукопись на несколько сотен страниц, и режиссер отвергает ее, крича, что это слишком много. Писатель возвращается к себе, урезает рукопись до пяти страниц и снова идет к режиссеру, а тот в свою очередь снова кричит, что это слишком много. Тогда писатель, разозлившись, прямо при нем пишет: главный герой - офицер, героиня замужем за полковником, сумасшедшая любовь, в конце кончают с собой. И что здесь интересного?! - кричит режиссер. Действительно, - он тушит сигарету в пепельнице, смотрит в окно и понижает голос. - Действительно, здесь ничего интересного, - отвечает ему писатель.
Мимо проходит официант, Джон спрашивает у того время, и оказывается, что уже без четверти одиннадцать вечера, а им еще нужно успеть добраться домой до полуночи. Ну, вы помните историю Марди-Гра?
- Вышлите счет на имя Джеймса Кроули, - называет он имя своего редактора, одним глотком опустошает стакан с остатками уже остывшего глинтвейна и снова смотрит на Анну. - Это была Анна Каренина. Слово в слово, - заканчивает он свой монолог. - Пойдем, нам пора.

По пути домой (странно, что он стал называть ту квартиру своим домом), им встречается какой-то счастливый, но бухой вдрызг мужик - опахивая пару ароматом перегара, он торжественно сообщает, что сегодня у него родилась тройня, и это, черт подери, действительно повод, чтобы как следует отметить. Мужчина дарит Джону нераскрытую бутылку Джека Дэниэлса и уходит делиться радостью со всеми остальными.
Джон улыбается. Кажется, материала для статьи у него предостаточно. И все благодаря этой девушке.

[mymp3]http://dl.dropbox.com/u/104702199/%D0%91%D0%B8%D0%BE%D0%BF%D1%81%D0%B8%D1%85%D0%BE%D0%B7%20-%20%D0%A7%D0%B5%D1%81%D1%82%D0%BE%D0%BB%D1%8E%D0%B1%D0%B8%D0%B5.mp3|с третьей минуты[/mymp3]
Все это кажется странным. Странным потому, что он ни с кем так тесно не общался уже года три, не меньше, а сейчас они сидят на ковре, друг напротив друга, пьют виски и снова разговаривают. Совершенно ни о чем, погода, книги, фильмы, страны, обычаи - ничего личного, но так интересно и уютно.
Снова не горит свет, и их освещает только луна. Открыты большие окна и в помещении прохладно, но вместе с тем - пахнет свежестью, а не гнилыми уже книгами. Может, стоит их разобрать?
На каком-то моменте рассказы заканчиваются. Джон сам подводит беседу к этой черте, хладнокровной крепкой рукой разливает виски по бокалам и загадочно улыбается, и уже буквально через пару секунд небо взрывается.
Всполохи зеленых, красных, фиолетовых и желтых огней освещают небеса, город и их вдвоем. Темнота вселенной озаряется затейливыми фигурами и виражами, там появляются и исчезают маленькие галактики, а за ними еще и еще, и еще, и так до скончания времен. Танец звезд, туманностей и метеоритов. Вселенная полна магии. Прекрасно, ужасно, не оторвать глаз.
Фейерверк начинается ровно в полночь, и обычно он длится минут двадцать. И каждый год Джон традиционно его наблюдает. Только сегодня он смотрит не в небо, а на ее лицо, обращенное к звездам. Все двадцать минут.
Итак, что там означала "красота"?

Отредактировано John Wait (2012-11-14 11:13:45)

+3

19

- Вышлите счет на имя Джеймса Кроули.
Он снова берет ее за руку, и они выходят в ночь из этого уютного места. Она уже поняла кое-что о нем: не задавать вопросов. Все, что он хотел или хочет, он расскажет сам, а давить на него не надо. Она, конечно, любопытна, как и любая женщина, но она молчит и загадочно улыбается – потому что портить то, что получилось из обычной поездки в Орлеан, не хочет. Именно поэтому она не спрашивает, кто такой этот Кроули, не предлагает расплатиться сама – но это и понятно, у нее нет ничего с собой, только платье, да и все. Вот интересно, приходит внезапно в голову мысль, а что там поделывает Роман? Небось уже весь город на ноги поднял? Анна, конечно, не великая звезда блюза, и поэтому особо рьяно ее искать никто не будет, но все же…
Они идут по улице и мимо проносится полицейская машина. Она только улыбается своим мыслям – было бы самонадеянно думать, что это ее ищут по городу полицейские. Поэтому она только трет висок тонкими пальцами и прижимается щекой к плечу Джона – ей немного прохладно.
Потом какой-то незнакомец со смешным акцентом – хотя ему показался бы смешным акцент Анны – дарит им бутылку виски, и, пошатываясь, уходит прочь. Анна и Джон переглядываются, улыбаются.
- У вас всегда люди так добры? – интересуется она, пока они идут мимо набережной и магазинов. Мелкие камушки залетают в открытые носки туфель, и иногда ей кажется, будто она как Русалочка – тоже ходит по острым ножам. Впрочем, у Русалочки появились ноги, а у Анны – немного смысла, чтобы еще пожить. Не такая уж это и дорогая цена, правда?
Они вваливаются в квартиру, негромко смеются, пытаются нашарить выключатель на стене, чтобы увидеть, куда идти, но потом решают, что темнота даже уютнее, чем безжалостный, яркий свет.
Джон разливает виски по стаканам, которые нашел где-то в вещах – Анна не уверена, что он знал, где искать, скорее, он просто наткнулся на них и сам удивился – они чокаются, пьют спиртное, а потом говорят, говорят, говорят. Все абстрактное, и  все такое свое, и внезапно становится ясно, что счастье – это не машины и дома, не море денег и возможность реализовать себя как личность, не большая семья и любящий муж – что там еще у нас принято считать счастьем? Счастье – это возможность забыться, отринуть все, что у тебя было, есть и будет. И просто сидеть вот так – на теплом белом ковре, пить и разговаривать. Потом молчать, но не ощущать неловких пауз.
Я в полусне, в ожидании рейса
Может из дома, может домой.
Слишком много было всего этого в жизни Анны, слишком надоело и опротивело. И она вдруг понимает, что не хочет никогда уходить отсюда, хочет все время быть с этим мужчиной – пусть она ничего не знает о нем, а он – о ней. Просто вдвоем они слишком целые, и было бы варварством разделять их, раскалывать и отодвигать подальше друг от друга, обворачивать папиросной бумагой и укладывать в коробку, словно елочные игрушки – до следующего года. До следующего раза.
В комнате селится тишина, отдыхает на спинках кресел и диванов, листает книги, раскрытые на разных страницах, а Джон разливает остатки – неужели, они выпили почти целую бутылку на двоих? Или померещилось?
А потом раздает шум, и Анна даже вздрагивает от неожиданности. Она смотрит на небо – а на нем расплываются краски. Может быть, вы помните, в детстве так учили рисовать – мокрой кисточкой по белому листу, а потом ставить кляксы красками – и получаются невиданные узоры?
Анна зачарованно смотрит на небо, и в глазах ее отражаются разноцветные осьминоги в небе, слишком красиво, чтобы быть явью, а не сном.
Красные отблески гуляют по плечам Анны, зеленые скользят где-то у шеи Джона, всплески красок, водопад эмоций, будто танец звездочек.
Она молчит, и только судорожно вздыхает – почему-то сегодня весь день она чувствует все очень тонко и пронзительно, и сердце щемит от красоты небес.
А потом она поворачивает голову. Он смотрит на нее, не отрываясь, он пропустил все зрелище, и если только успел увидеть что-то в ее глазах…
Анна тянется вперед, совершенно не думая о том, как будут сочтены ее действия. Ее губы касаются его щеки, и она отстраняется на мгновение, но потом возвращается – терять уже нечего. Может быть, даже не терять. Кто знает?
С юга дуют молодые ветра.
Разрывая в клочья облака,
Не забыли, шлют издалека,
С дома, мама, и не последняя любовь.
А по небу бегут, видишь, чьи-то следы,
Это может быть я, это может быть ты,
Это может нас ждут, это может нам поют свои.

+1


Вы здесь » SACRAMENTO » Заброшенные эпизоды » I don't care about tomorrow