vkontakte | instagram | links | faces | vacancies | faq | rules
Сейчас в игре 2017 год, январь. средняя температура: днём +12; ночью +8. месяц в игре равен месяцу в реальном времени.
Рейтинг Ролевых Ресурсов - RPG TOP
Поддержать форум на Forum-top.ru
Lola
[399-264-515]
Jack
[fuckingirishbastard]
Aaron
[лс]
Oliver
[592-643-649]
Kenneth
[eddy_man_utd]
Mary
[690-126-650]
Jax
[416-656-989]
Она проснулась посреди ночи от собственного сдавленного крика. Всё тело болело, ныла каждая косточка, а поясницу будто огнём жгло. Открыв глаза и сжав зубы... Вверх Вниз

SACRAMENTO

Информация о пользователе

Привет, Гость! Войдите или зарегистрируйтесь.


Вы здесь » SACRAMENTO » Доигранные эпизоды » Мы всегда дорисовываем к точке еще две;


Мы всегда дорисовываем к точке еще две;

Сообщений 1 страница 15 из 15

1

http://s2.uploads.ru/DdRQv.png
Участники:
Liam Flanagan/Ruth Oscar Hansen
Место:
==> Мы не любовный, но явно треугольнык; ==> 1530 N Street / 38;
Погодные условия:
Всё так же жарко, но ветренно, ночь, темно. звезды, месяц, фонарь.
Хотя роли не играет.
О флештайме:
Николас вырезает Рут на плече некого рода тавро в форме быка и якобы отдает её с потрохами Лиаму. И вроде бы их работа закончилась на этом?.. Вряд ли. В жизни вообще не бывает ничего до последнего точно и ясно. Так что всё возможно. А пока что Хансен усаживается в машину к Ирландцу и пачкает сидение своей кровью. Ночь не оканчивает после точки. Мы всегда дорисовываем еще две.

+1

2

- Сознание не теряй, хорошо? – уже на ходу, удерживая руль одной рукой и косясь на дорогу, второй Лиам вытянул ремень безопасности со стороны Рут и щелкнул им, ремень заставил ее прижаться к сиденью машины. Майка, пропитанная сзади кровью, с характерным влажным звуком, прижалась к коже сиденья, - Хотя теперь можешь и потерять ненадолго.
«Ну а на сиденье плевать, отмоем»
Фонарные всполохи мелькали в окнах, «Додж» летел так быстро, как только было возможно лететь по этим улицам. Рут словно опускалась в небытие, но продолжала сохранять себя в сознании. Ну вот мы и вернулись словно на полгода назад. Девушка снова пристегнута ремнем к сиденью рядом, машина снова едет по вечерней улице в отель. Правда тогда пораньше было, да и кровища из девчонки не хлестала.
Лиам знал, что зашивать порезы он не сумеет, а значит, надо было что-то придумать, потому что он знал и то, что близко к белому халату эта девчонка не подойдет, пусть она хоть половину крови потеряет. На очередном повороте он чуть затормозил, увидев огни аптеки у дороги. Включил в салоне свет, придерживая Рут, посмотрел на порезы, сдвинув майку, и решил все-таки обойтись без швов. Однажды, после очередного дела в Вашингтоне, у него было сильное рассечение брови и тогда тоже обошлись без иглы, используя стягивающие пластыри. Бровь в порядке, даже визуально не видно изъянов. Поэтому он все-таки решил пойти в аптеку.
- Сиди, - а она словно и не думала никуда выходить, посмотрев на Лиама исподлобья ничего не говорящим взглядом.
В аптеке было пусто, как и ожидалось, и Флэнаган подошел сразу к прилавку, за которым стоял молодой парень.
- Мне стягивающие пластыри на порез, побольше. Анестетик и что-то обеззараживающее.
- Какие-то проблемы, сэр?
- Нет. Просто в поход собираюсь, знаете.
Пакет с покупками был заброшен на заднее сиденье и через какое-то время машина уже парковалась на стоянке у отеля. Лиам только начал подыскивать себе какое-то другое место, но пока вариантов совсем не подворачивалось, поэтому даже отель и номер были теми же, хотя Элис тут давненько не появлялась. Билл вышел из машины, обошел ее и помог выйти девчонке. Сиденье было в крови, кровь стекала и ей были пропитаны даже ее короткие шорты. Ирландец стянул с себя кофту с капюшоном, одел на девчонку, прикрывая ее спину и половину задницы.
«Ну, более-менее, по крайней мере, сочтут за уличную проститутку, а не за порезанную уличную проститутку»
- Ага, Мири, привет, - все та же мулатка на ресепшене придирчиво вскинула бровь, оглядывая спутницу Лиама, ковылявшую рядом с ним мимо. А ковыляла она уже с трудом.
В лифте ирландец подхватил поплывшую девчонку под мышки и легко закинул маловесное тельце на руки. Ну да ладно, не в первый раз он заносит на руках кого-то в свой номер. Фрида тоже была пострадавшей по его вине.
Войдя в номер, Билл сразу потащил ее в ванную комнату, бросив по пути пакет из аптеки на постель и открывая дверь туда пинком. Рутти начала приоткрывать глаза.
- Какие воспоминания от этого места, а, Элис? – Флэнаган нервно ухмыльнулся и начал укладывать ее в ванну. Нить параллелизма с их первой встречей очень ярко проходила через продолжение сегодняшнего вечера. Билл снял свою кофту, бросил в корзину, стащил с девчонки майку и включил воду, пригнув ее так, чтоб она прижалась к коленям и предоставила ему спину. Теперь-то он увидел, что там изобразил в нескольких линиях Барселонский Бык – запекшаяся на порезах кровь выдавала изображение бычьей головы, - А он тебя пометил. Ублюдок… - слова прозвучали больше себе под нос, чем в сторону Рутти.
Лиам сходил в спальню, достал из пакета бутылек с чем-то вроде перекиси, анестетическую мазь, из бара вытащил бутылку «Джеймсона», открыл, отхлебнув глоток и утащив ее с собой в ванную. Там он сунул бутылку Рутти в руки, буркнув «Пей, и разденься, наверное, полностью», взял губку и стал смывать с ее спины кровь, отчего порезы стали расходиться. Промыв ее лопатку и смыв все со спины, Билл прижал полотенце к порезам, собирая влагу и выступающую снова кровь, после чего вылил содержимое флакона на раны. Наверняка это было больно, потому что девчонка сжалась и вздрагивала, но беззвучно. После обеззараживания, Лиам наложил на порезы анестетическую мазь и подождал какое-то время.
- Легче стало, Рут?
Самая сложная и видимо болезненная часть заняла, наверное, минут 20. Рут стойко терпела, когда Билл стягивал края ее порезов маленькими пластырями, которые как стежки, ложились поперек полос, изображающих тотемное животное Николаса. Когда процедура была окончена, он сложил широкий бинт на площадь порезов в несколько раз и заклеил все полосами большого пластыря.
Отстранившись от тела девочки, Лиам уселся на задницу на пол ванной, оперся о ее край, чуть откинул голову, прижав затылок к руке Рутти, продолжавшей сидеть там, и взял у нее бутылку виски, сделал несколько жадных глотков.
- Пойду найду тебе что-то из одежды, Элис… - ирландец приподнялся и вышел из ванной, пол которой был разрисован каплями и разводами ее крови.

Отредактировано Liam Flanagan (2012-10-28 00:02:52)

+1

3

Я поднимаюсь и слегка пошатнувшись иду к машине. Даже не думаю о том, чтоб посмотреть на свое плечо. Просто шагаю до машины и опускаюсь на переднее сидение. Одежда в крови. Я не прекращаю курить. Словно реакция на стрессовую ситуацию. Да я бы прямо сейчас сделала бы себе укол, только прямо сейчас у меня нет шприца. И никак не сварю дозу. Время тикает, я молча сижу в машине. Через открытое окно которой выходит из салона едкий дым. Я в глазах всё начинает попросту плыть. Я не вижу ничего вокруг четко. Как будто в момент упало зрение. Если бы я не была всегда бледной, то сейчас с моего лица пожалуй бы сошло множество красок. В машину наконец-то садится Лиам. Я все еще смотрю куда-то на улицу за стекло. Он пристегивает меня, прижимая спиной к сидению. Неприятно…достаточно говорить больно. Это и так понятно. Без этого никуда. Что же поделаешь. Порезы глубокие, наверное. Не наверное, а скорее всего так и есть. Не знаю куда он едет, куда везет. Я об этом не думаю. Я снова словно не здесь. Не вижу, как свет от фар падает на асфальт, не вижу ничего вокруг машины. Я словно через вату услышала его сиди и вот в первый раз с того момента, как мы едем в машине, посмотрела на него. Я вижу его призрака у него за спиной. Все те же перепончатые крылья злого, мощного дракона. Лиам уходит, но его чудище остается у машины. Я откидываю голову на спинку сидения и закрываю глаза. Все еще не понимаю зачем я вообще затеяла всё так повернуть. Тут было два выбора. И при любом раскладе мое предупреждение Лиаму обернулось чем-то подобным. Хотя…хотя на самом деле я все же думала, что всё будет несколько иначе. Что я все же не переживу в этот раз. Но ты смотри как получилось. Моя тень, обшарпанной бродячей кошкой. Трется у моих ног. Я прогоняю её. Она обижено фыркает и растворяется в тишине. Тишина густая. Такая, что наполнят всё пространство. Наверное, такая тишина может разбивать стены. Толстые такие кирпичные стены. Что? МЫ уже приехали. Я вновь и вновь продолжаю выпадать из реальности. А может быть наоборот? Может быть я просто иногда возвращаюсь в реальность? Лишь иногда покидаю какой-то свой мир. Мир, которым я отгораживаюсь от всех и всего. Мир, где мне на самом деле уютно. У меня в голове, он вокруг меня. Моя страна чудес. Ты же не зря назвал меня Элись, да, Лиам? Открывает дверь, одевает на меня кофту и ведет. Едва перепираю ногами. Земле не хочет быть твердой для меня сейчас. Мы возвращаемся в номер. Я не помню, когда я в последний раз была здесь, зато точно помню, с чего началось наше сотрудничество. Собственно в сознании в номер не удалось попасть. Последнее, что видела это то, как вхожу в гостиницу. Следующий кадр ванная комната. В начале нашего сотрудничества я сделала нам ванну с маслами. Здесь было уютно моим монстрам. Они с таким удовольствием выползали… не рассказать словами. Ничем не рассказать. Это нужно видеть. Все та же бродячая кошка теперь терлась у ног Ирландца. Но он ведь не видит моих монстров, не так ли? Вода с шумом набирается в ванну. Слишком громко. Шум раздражает сейчас. Я чувствую слабость. Я чувствую усталость. Но тут же начинаю доставать из кармана пакетик всученный Николасом. Бросаю его на пол у ванны и дальше абсолютно покорно и обессилено сижу. Не только потерянная кровь играет здесь свою роль. Меня сложно назвать крепкой. Крепкой именно физически. Я всегда много чего терплю. Иногда иду ровно, иногда приходится опускаться на колени, а порой бывает просто падаю и сложно даже ползти дальше, лежа на пузе. Я снова в этом номере с Лиамом и опять же такая же молчаливая. Я не изменяю себе. Пометил? Это на столько несущественно… Плевать. Меня не пугают какие-то метки. Меня не пугают шрамы. Меня бы и не пугало даже то, если бы Билл сейчас собрался шить эти порезы. Ясное дело, что без анестезии. Даже если он не умеет зашивать. Даже если бы после остались неаккуратные рубцы. Обо мне нет никаких документов, нельзя понять где и когда я была. Где-то прочитать на бумагах биографию. Зато глядя на мои шрамы, глядя на рисунки на моем теле, можно узнать больше, чем вы бы узнали из официальных бумаг. Мне не лезла выпивка, так что я попросту стащила с себя оставшуюся одежду. Он обрабатывал мне порезы. Не знаю чем там мазалось и заливалось, но жгло так, словно лил он из бутылки «Джеймсона».
- Не знаю, - отвечаю на поставленный вопрос. Я и правда не знаю стало ли легче. Как должно было стать легче? Может быть лучше. Не хуже точно. Он стал стягивать порезы, что-то там колдовал со спины. Тем временем ванна набралась водой и прекратила шуметь. Вновь стало тихо. Я слышала свое дыхание, его дыхание и тихое, едва уловимое мурчание бродяги. Мелкий предатель. Знаете, есть в этом номере что-то явно необычное. Все мои чудища, попадая сюда, расползаются по углам, выжидая какой-то подходящий момент. Ирландец выходит из комнаты. Он продолжает называть меня Элис даже тогда, когда знает мое настоящее имя. Странное явление для окружающих людей. Я совершенно расслаблено сползаю на дно ванны, полностью погружаясь в воду. С головой. И смотрю через слегка окрашенную моей же кровью воду куда-то на потолок. Я не хочу закрывать глаза. Пузырьки воздуха тонким рядом плывут вверх и разрываются, касаясь мира напротив. И все же стало легче, да. Николас отпустил меня, да? Я не чувствую этого. Я чувствую себя все еще привязанной к этому человеку. Не той меткой, которую он оставил ножом у меня на плече. Чем-то, чем я и сама не могу определить. Может быть потому что сказанные им слова совершенно ничего не значат? Очередной раз когда слова – всего лишь звук, который кто-то создает. Звук, который по своей сути совершенно ничего не весит. Слышу, как дверь ванной вновь открылась…

+1

4

Вряд ли ей с ее комплекцией будут впору хоть какие-то джинсы Лиама, поэтому он остановился лишь на рубашке. Нет, тут может быть и промелькнула мысль о каком-то шарме – девушка в твоей рубашке и все такое – но первичная цель была облачить ее во что-то, склонности Рутти к обнаженке Билл не разделял. А рубашек у него почему-то было всегда больше, чем футболок. Да и рубашки они… подлиннее, что ли.
Элис… Рут… Рутти… его личный Юстас, его информатор, его агент, его инвестиция, его спасение – она лежала в ванной, погрузившись в нее целиком и выпуская воздух из легких тонкой струйкой маленьких пузырьков, когда Флэнаган – ее Алекс - вошел в ванную, держа рубашку. Спокойствие сменило всю тревогу, которая властвовала над ним до этого и он молча подошел, одной рукой приподнял ее голову над водой и посмотрел в пустые, хотя с заметной каплей боли, глаза. Боль, зависимость, беспросветная тоска по самой себе – жуткий микс, дающий в результате пустоту. Вот и пустота ее глаз.
- Не надо было мочить повязку, придется сменить потом. Балда, - взгляд больших глаз Элис подернулся странным огоньком, и ее челюсть еле заметно свело, - Ты знаешь, что не принадлежишь мне, но сегодня я тебя точно не выпущу отсюда никуда. И завтра, наверное, тоже.
Признаки ее ломки были начальными, но все же вполне явственными. Работа с наркоманами требует того, что их нужно знать. Начав работать с Рут, Лиам предпочел знать, чего ждать от нее в моменты, когда она сама себя не контролирует. А получать новые знания – едва ли не лучшее, что у него в жизни получалось. Поэтому к данному моменту ирландец вполне мог считать себя умеющим читать ее симптомы, как симптомы игловой героинозависимой.
- Когда стало ломать? – он чуть отступил вбок и наступил босой ногой на что-то мягкое.
Пакетик. Белый, а значит чистый. Кристально чистый. Хм, звучит, как если называть кристально чистым дерьмо. Ирония она и есть ирония.
Билл поднял пакетик и продемонстрировал его Рут, в глазах которой появился некоторый отклик при взгляде на него. Нет, мысли Лиама о том, что избавить ее от иглы сейчас было бы благим начинанием, были откровенно лицемерными, хотя бы в силу того, что он сам месяцами давал ей деньги, прекрасно понимая, что не только от голода ее спасает, но и от ломок.
И потом – Рут была явно тем человеком, которого стащить с иглы могло лишь ее желание. Как ни странно говорить такое о торчке, но ее воля была велика и крепка, поэтому без ее воли стащить ее откуда-либо было невозможно. Ее воля была в том, что она выбрала для себя тот путь, где любой другой смог бы уже десять раз отбросить копыта, и жила, жила назло всем и себе. Продолжая гнуться как хорошая доска – и не ломаться.
- Тебе нужен грамм, да? – ответили Лиаму снова лишь ее глаза, - Как насчет того, что чем больше проблема, тем сильнее катарсис, а, Рутти? Если не понимаешь меня, скажу проще – ломка у тебя будет ужасной, учитывая физическую боль и изнеможение после сегодняшнего. Но и выход будет сильным. Знаю, тебе плевать на это, ты не хочешь слазить…
Лиам замолчал на какие то две минуты, собираясь со своими мыслями и пониманием ситуации. И сумел выдать лишь то, что действительно было в голове:
- А мне не плевать. Но ты сдохнуть можешь в любой момент, и я точно не хочу, чтоб это было тут. Я не дам тебе вмазаться, пока рядом. По крайней мере, не в вену.
Зачем это пришло ему в голову, Флэнаган не знал. Может быть эгоизм и досада. Желая уберечь ее, так легко давать ей скатываться, просто позволяя вмазываться. А Лиам чувствовал, что теперь она на грани. Не на той грани, где она обычно – между этим миром и ее Зазеркальем, а на грани смерти. И пусть он не вытащит ее, но встряску устроит.

+1

5

Я смотрю через воду куда-то словно в другой мир. А может быть и не словно. Может быть глядь воды на самом деле умеет разделять реальность на два мира? Так, словно попасть в зазеркалье. Это так привычно. Быть словно в другом мире, всегда. Каждый минуту, секунду, каждое мгновение. Моя изуродованная вселенная куда прекраснее вашего серого мира, за который вы все хватаетесь руками, как за панацею. Цепляетесь за него когтями. Обхватываете ногами, чтоб вдруг не ускользнул. За этим даже наблюдать утомительно. Вы так слепы, вы так глупы, но не мне вас всех судить. Его руки достают меня из воды. Знаете, вода играла роль брони. Своеобразной защиты от окружения. Жаль, что в изоляции так легко задохнуться. Ах повязка, да. Точно. Он же накладывал мне эту повязку, которую мочить было нельзя. Я как-то всегда делаю то, что делать не следует. Просто надо бы попытаться найти что-то, что я творю правильно. Даже не ясно правильно я сделала вот сегодня, когда вместо того, чтоб выполнить данное мне указании пошла и предупредила о надвигающейся проблеме Лиама. Того самого, который сейчас вытащил меня из воды. Который время от времени может вытащить меня из моего зазеркалья. Хм.. а может быть я просто могу время от времени затащить следом за собой. У всех своя правда, каждый волен считать так, как он хочет считать. Я же вообще предпочитала не размышлять на эту тему. Просто выходило так, как выходила и этого вполне было достаточно. Иногда объяснения чего-либо не самая лучшая идея. Если эта информация не нужна, не лучше ли её оставить в неведение, где-то в темной ящике до того, как мне она станет необходима? Я знаю, что я не принадлежу тебе, я не принадлежу никому. Не так ли? У меня нет денег, нет документов, у меня нет собственности движимой, или недвижимой. Ничего нет, ни кола, ни двора. Зато у меня есть свобода. Такая огромная свобода, что если осознать её полностью – можно точно сойти с ума. Может и я сошла с ума. Давно уже и прочно так. Бесповоротно. Застряла где-то на уровнях этой самой свободы. Потерялась в её бесконечных гранях и уже даже не пытаюсь найти дорогу обратно. Я и не хочу искать путь назад. Я то знаю, что я не принадлежу тебе, Лиам. Не смотря на то, я твой котенок на Рождество, ты почаще повторяй себе, как мантру то, что я блудная кошка. Ты знаешь, Лиам, меня уже пытались когда-то не пускать. Кто-то даже успевал считать, что это ему неплохо удается. И мне было бы очень интересно наблюдать за тем, как бы ты меня никуда не пустил при моем желании уйти. Мое желание уйти всегда будет выше того, что мне позволяют. Так же, как и мое желание прийти куда-то. Кто бы и что не говорил. Все те, кто не делает чего-то аргументируя это всего-то каким-то глупым «нельзя», они просто ищут оправдание тому, что они не сделали только потому, что элементарно не хотели. Если бы хотели – обязательно бы пошли, сделали, сказали, написали, поругались, помирились, промолчали. Если бы хотели – не искали бы себе оправданий таким многострадальным нельзя. Он показывает пакетик, всученный Николасом, все еще держа мою голову второй рукой над водой. Я не кололась уже пару дней. Ломать начало понемногу с вчерашнего дня и я бы не отказалась как можно скорее вмазаться. Пока не стало особо накрывать. Знаете ли, лучше умереть от передоза, чем в ломке. Сломайте себе все кости, а уж тогда поговорим о том, что это такое, когда ломает. Тебе не плевать? Тебе не плевать на себя. Или на возможную проблему от избавления от трупа. Хотя тогда можно было бы и вовсе не везти меня сейчас сюда. Мало ли что могло со мной быть. Я же хилая, не так ли? Могу отбросить коньки в любое время. Так лучше уж подальше, в подворотни где-то. Нет? Вот и все не плевать. Знаю же, не дура. Только вот мне плевать на то, как бы тебе вдруг пришлось избавляться от моего трупа только так же, как и плевать на то, что даже эта доза могла бы быть последней. Я смотрю на пакетик, там хватит ни на один раз. Каким бы падлом не был Николас, но плохой дури не подкладывал. Забота такая? В придачу в множество раз сломанным ребрам, или разбитому лицу. Я понимаюсь из ванной, слегка покачнувшись. В глазах на время потемнело от общей усталости и резкой сметы положения. Я ловко забираю из рук Билла пакетик с героином и обращаю внимание на рубашку, которая лежала на полу. Поднимаю и набрасываю на себя. Всё? Теперь никого не смущаю? Рубашка забирает на себя влагу с моего тела и быстро намокает, прилипает к коже. Застегиваю пуговицы.
- Если не хочешь здесь, - я вступаю в диалог, хотя могла бы молча просто уйти. Ну, что он бы стал прямо таки силой удерживать? Да, я бы не смогла поднять шумиху по этому поводу. Себе дороже. Но прямо таки бы не выпустил? Даже не смотря на то, что он сказал, что не отпустит сегодня никуда, я слабо представляла это в исполнении.
- Я могу в другом месте ширнуться. Да, я не собираюсь слазить.
Ну, а кроме нежелания Лиама в том, чтоб я пустила себе по вене была еще одна маленькая загвоздка. В некоторой мере даже куда более весомая, чем его взгляды на это всё. У меня не было шприца. Ну, и для того, чтоб сварить герыч мне бы пришлось одолжить кое что у Лиама. Ну, вот не было у меня с собой ничего кроме ложки. Ложка у меня с собой есть всегда, это так, к сведению.
- Это, как с жирными – если толстый, то это навсегда. Ты будешь возвращаться к этому и отходить от этого. Я дважды слазила.
Я выдыхаю громко я тяжело. На самом деле… нет бывшим наркоманов. Вот нет и на этом всё.

Отредактировано Ruth Oscar Hansen (2012-11-05 19:32:36)

+1

6

Напускной эгоизм Лиама, который он прикрывал свое тупое и зудящее желание заботы – такое, как больной зуб – сыграл дурную шутку. Эгоизм был воспринят именно как эгоизм, и это даже задело его. Нет, он был не из обидчивых, иногда тот факт, что он выглядит самовлюбленной свиньей, был даже полезен, но с ней это царапало душу.
Ну да ладно, сам виноват. Акцентировал внимание на том, что не хочет ее передоза тут, вот она и акцентировалась на этом «тут». Хотя о чем можно говорить, она вряд ли о чем-то конкретном думает, она плавает там, где и всегда – в себе. И сейчас, кажется, сильнее, чем обычно, судя по тому, как плывут ее глаза.
- Дура… - Лиам часто шептал себе под нос что-то, что адресовано было другим.
- …Я дважды слазила.
Это оказалось не то чтобы неожиданностью, скорее непохожим на нее. Та Рут, которая рядом сейчас – такая бы слазить не стала. Понятно, что деградация личности не стоит на месте, но воспринимать эту Рут той, что стала бы слазить, Лиам не мог. Хотел верить в это, но не мог. И это отдавалось определенной болью – потому что она сама уж точно не верит в такое, если не может поверить даже он, стоящий чаще с другой стороны ее Зазеркалья.
- Дура, - повторил он уже с улыбкой, от которой, по мнению Билла, веяло теплом, хотя он не мог утверждать, чем от него в принципе веяло для Элис.
Вот Элис он и мог попытаться ухватить в ней, зацепиться за этот сегмент ее души и вдолбить ей что-то с этого бока можно бы попытаться, хотя Лиам откровенно разрывался в себе – что вдруг толкнуло его быть матерью-настоятельницей для человека, выбравшего свою судьбу? Нет, не понимал. И не хотел понимать. Но знал одно – Элис в Рут поселил он сам, а значит, и манипулировать через нее может сам.
Не собираясь доказывать ей что-то словами, он взял ее за плечи и увлек с собой в комнату. Повязка, мокрая, но все же крепко сидящая на пластырях, проступала влагой через его, висящую на Рут, рубашку. Усадив девушку на кровать, на этот раз Лиаму понадобилось не очень много времени, чтоб заменить бинт и пластыри. Она сидела перед ним, спустив рубашку до поясницы, склонив голову с влажными волосами лицом вниз и глядя перед собой все так же безучастно, руки держа в рукавах.
- Дура, - определенное ощущение дежа вю возникло у Флэнагана, когда он трижды сказал ей одно и тоже. Ах да, однажды он в одном судьбоносном монологе умудрился трижды сказать ей спасибо.
Но проблема продолжала висеть у него в голове и была действительно противоречивой – дать ей вмазаться «напоследок» будет глупо, но она дико страдает, плюс эта боль. А уровень ломки сейчас будет возрастать по экспоненте. Лиам был человеком, который болтает дохера и больше в сильные эмоциональные моменты, но даже болтая, он не говорил, что будет делать, говорил что попало, а делал по-своему. Вот и сейчас, видя ее отношение к вопросу, решил, что сделает так, как сделает, не водя лишними словами по воде ее безразличия. А еще он не видел у нее машины. Ложку в куче кровавых тряпок, валяющихся сейчас в ванной, заметил. Шприца – нет. Пусть мелочь, но и на этом можно сыграть.
- Рут… кхм… Элис, порошок чистый, его через слизистую носа можно, - не то чтобы вкрадчиво, но тихо и чуть сдавленно произнес он, доводя повязку до совершенства, на которое был способен. Говорить ей, что тупо физически в ближайшие часы не отпустит ее от себя, он не стал, чтоб не раздражать, но такое решение уже принял. Пусть и увидит ее в худшем состоянии, которое только может у нее быть. Пусть вся эта грязь окажется на его руках. Просто потому что он взял ответственность за нее на эти руки. Взял в этот вечер. Ведь и у Быка было не столько единоличное обладание, сколько ответственность, Лиам понемногу понимал этого человека и их с Рутти взаимоотношения. В голове было лишь одно «но» - удержит около себя, если увидит в ней или внушит себе хоть каплю ее осознанного желания остаться здесь, когда у нее будет ровно один шанс уйти. Как вывести Рут на эмоции, он лишь предполагал… И хотел предполагать верно. Пусть это и похоже со стороны на дешевый драматизм.
Свет в комнате был лишь от прикроватной лампы, освещавшей ее спину, пока Лиам колдовал над лопаткой. Сейчас ирландец выключил и этот последний источник, прошел через небольшой проходной кабинет и примыкающую к спальне номера еще одну небольшую комнату, он открыл дверь в номер, чтоб свет пробивался оттуда, и вернулся к своей Элис. Да, в голове она воспринималась сейчас «своей».
- Туда можешь попытаться уйти, - Билл встал перед ней, его голос был глубоким и тихим в темноте, - Уйти туда, там даже светло. А я хочу, чтоб сейчас осталась в этой темноте, потому что в этой темноте я, - он склонился к ней, взял в правую ладонь ее руку и его голос прогремел над ее ухом, хотя по сути звучал тихо, - Ты знаешь, что в темноте около меня тебе нечего и некого бояться вообще, ты прекрасно знаешь это, Элис. А там, - он мотнул головой в сторону выхода, - Там ты забьешься в какую-то дыру и будешь одна. Ну, с иглой. Возможно, будешь так одна в последний раз. Твоя жизнь была легкой, м, Рутти? Думаешь, небо даст тебе легко подохнуть? Здесь, - ирландец выпрямился, ну отпуская ее пальцы из ладони, - Здесь будешь около меня. И я буду рядом долго.
Лиам бросил на тумбочку пакетик так, чтоб она услышала это и поняла, что в данный момент ее силой не держат. Но знала ли она, что если даст ему сейчас надежду или самый маленький повод – и он удержит ее как физически, так и морально? До самого конца и через всю грязь и боль, от которой их отделяли вряд ли даже пара часов.

+1

7

Он улыбается…впервые я ловлю себя на мысли о том, что меня раздражает его улыбка. Я становлюсь ужасно раздражительной тогда, когда начинает ломать. Слишком много агрессии вдруг выходит в один момент, а потом наступает отчаянье. Рывком, как выброс отходов. Я молчу и смотрю на него все так же не меняя выражения лица. Жду чего он станет делать? Не имею понятия чего я жду. Может быть того, что он сам мне сварит и уколет. Было бы совсем неплохо. Но это уже что-то не из этой оперы. Совершенно не из этой оперы. Черная кошка предательски трется у его ног, оставляя вместо своих следом черную дымку. Мои чудища сейчас не смеют меня защищать, поглядывая на эту хвостатую. Словно жду тогда та мяукнет им сигнал о том, что следует выползать. Только есть одно маленькое но – эта кошка совершенно нема. Эта кошка слепа и совершенно ничего не слышит. Она прислушивается только к тому, что может  почувствовать. Эта кошка является для меня загадкой. Я не могу её понять, я не могу предугадать того, что придет ей в голову. Она слишком сама по себе. Это не пугает меня, это вызывает к ней недоверие. Почему она трется у его ног? Мне тяжело стоять, я больше ничего не хочу говорить. Чего ты улыбаешься? Что тебя улыбнуло в моих словах? В них нет ничего умилительного. Я дважды слазила, да. Вот только во второй раз это случилось как-то уж больно принудительно. Знаешь что? Я слишком не люблю закрытых дверей. Я слишком не люблю эти четыре стены, которые встраивают вокруг меня словно гроб. Я даже могу быть послушной для того, чтоб скорее вернуться обратно к себе. Для того, чтоб снова быть той, кем я есть сейчас. И кем я была вчера. И несомненно буду завтра. Он заводит меня в комнату, опускает рубашку. Я не сопротивляюсь. Если он хочет сменить повязки, то я все же могу предоставить ему данную любезность. Мой взгляд все еще преследует эту кошку. Я бы смогла её увидеть даже в абсолютной тьме. Расхаживающую так совершенно вольно и мягко. Ей не нужно видеть или слышать для того, чтоб решать куда ей было бы верно пойти на данный момент. Ей не нужно слышать или видеть для того, чтоб решить к кому возвращаться. И все же я вижу в ней предателя. Она всегда оставалась у моих ног. Единственный  верный немой спутник. Порошок, ах, да. Его можно и через нос. Знаешь, как же все начиналось? Это так…так унизительно было среди них всех вмазываться через нос. Я особо и не думала о том стоит ли браться за иглу. Я совершенно не думала тогда. Я просто взяла и сделала укол. Первый раз самостоятельно. Никому не позволяю делать мне уколы. Меня аж передергивает от данной мысли. Всегда своей рукой. Хоть и поначалу не всегда с первого раза могла попасть в вену. Иногда дрожащие руки приносили дополнительные неудобства, но и это меня не останавливало. Получать укол от кого-то сравнить можно разве что с тем, чтоб заставить меня взвеситься. С детства меня данная процедура то ли пугала, то ли раздражала. Весы, врачи и уколы. Я даже не думала от чего оно все так в рядом сложилось. Он выключил свет, а я натянула обратно рубашку, которая собрала с моей кожи, как могла, капли воды. Мне совершенно уютно в темноте. По крайней мере здесь я чувствую себя именно так, где мне и место. Темнота, пустота, где нет определенных рамок. Совершенная темнота не имеет начала, в ней нет окончания. Она огромная и безграничная. Она ничья и я ничья. Две безнадеги, две бродяги, две грешницы. Я собрал в себе так много порока, что не могу дать точное число этим всем грехам. Это явно бы стало заботить мою съеженную душонку, если бы я верила хотя бы во что-то. Если бы я верила в Рай, или в Ад, или хотя бы в Бога. Я не верю в чудесные сады и вечное наслаждение, я не верю в вечные муки на адской сковороде. Я не верю в жизнь после смерти. Я не знаю, что будет потом. Но я не питаю каких-то дурных иллюзий. Мне не надо во что-то верить. Мой Ад здесь, мой Рай тоже здесь. Там, после смерти…да ничего там нет. И быть не может. Людям нужны рамки, людям нужны ограничения, им нужен страх, им нужно что-то, что может дать им возможность страдать. В этом мире каждый мазохист. Не те, что истязает тело в поисках муки. Им необходимо терзать себя морально. Изводить. Смешивать себя в дерьмом. Им, как стаду тупого скота, нужно пособие, которое укажет, что делать и куда идти, кому кланяться. Им нужен конвой для того, чтоб вечно жаловаться на свою тупую жизнь. Для того, чтоб мечтать о том, как бы они вели себя, если бы были вольны делать то, что пожелают. Да вот же! Руки развязаны. Делайте, что хотите. Но вместо этого они все просто ненавидят тех, кто не идет следом, кто не держится за кандалы. Я смотрю на него, сидя на кровати. Я смотрю на него и не понимаю кто он…тот кто выстраивает стены, или тот, что идет не замечая их. Не надо ставить меня перед выбором. Ровно так же, как и пытаться держать перед этим. Я не знаю что мне надо, но делаю то, что хочу. А может быть только думаю, что хочу. Свет или темнота. Он знает, что есть для меня второе. Знает же, как давно удалось нащупать эту уязвимость. Странная странность. Вроде как нет у меня больных мест, и крайне мало чего-то, что я бы сочла хотя бы в малой мере важным или значимым. А тут.. а тут так умело сказано, так удобно использовано. Только есть один единственный противовес тому, чтоб остаться. Я не боюсь быть одна. Я куда больше боюсь оставаться с кем-то. Это плохо у меня выходит. Рядом и долго…я оборачиваюсь на себя в прошлом. В моем отношении эти слова звучат уж до боли абсурдно и нереально. Мои пальцы путаются с его. Держусь его руку. Какой-то момент. И отпускаю. Вторая рука тянется за пакетиком. Я все так же молчу. Встаю с кровати и направляюсь к двери. Меня совершенно не волнует то, что я одета всего-то ничего в одну его рубаху. Когда меня вообще волновала одежда, или же её отсутствие? Останавливаюсь в проходе, облокотившись о дверной косяк. Оборачиваюсь и смотрю все на ту же кошку. Я жду, пока она пойдет следом, но она мурчит в ногах у Лиама, подняв пистолетом облезший хвост.

+1

8

Лиам не знал и не хотел вдумываться в то, кто эта девчонка для него. Ему было всегда плевать на это. Ярлыки позволяют другим людям знать тебя лучше чем им следует знать, а открытость и простые межличностные отношения для него были непозволительной роскошью.  Разбираться во взаимоотношениях и искать их подоплеку ему тоже казалось бессмысленным занятием. Но Ирландец славился тем, что он упертая сволочь. Поэтому он действительно ждал лишь повод, чтоб поступить по своему.
Первый повод был тем, что ее руки не теряли ни нежности, ни желания быть в его ладонях до самого конца их касаний. Пусть это лишь искра сомнения, но упрямству Билла часто хватало и такого. Мысли об упрямстве невольно вернули его снова к образу Барселонского Быка, и Флэнаган невольно ухмыльнулся где-то внутри себя. Эмоции, которые отразились еще одними искрами в глазах Рут – на этот раз тусклые искорки гнева и непонимания – стали вторым поводом для упрямства.
На самом деле, притягивать за уши поводы и причины легко. Лиам давно знал это, понимал, возможно даже осознавал своей слабостью. Но разве желание сделать по-своему в этом случае было неправильным, разве попытка встряхнуть и чуть оттолкнуть Рут со дна – это неразумно? И правильно и разумно, если сам нырял с ней в эти потемки.
Лиам стоял на месте, когда она уходила в его рубашке в сторону полоски света к двери. Стоял до той минуты, пока Рутти не дала ему третий повод – она развернулась и посмотрела сначала на него, а после – куда-то в его ноги. Билл даже сам наклонился, чтоб понять что там такое, но ощущал лишь дуновение сквозняка по ногам со стороны открытой двери. В следующую секунду Флэнаган уже преодолел те несколько шагов в сторону его Элис. Ему не хотелось, чтоб она уходила сейчас, не хотелось отпускать, поэтому для самого Лиама решение было уже принято.
Одна рука ирландца легла на ребро открытой двери, вторая на ткань рубашки на талии Рут, он толкнул дверь, которая легко проплыла около нее и с легким щелчком захлопнулась. Лиам медленно покачал головой – туда и обратно. Простое и понятное «нет». Простое и понятное «ты остаешься». В принципе, этой молчунье все должно быть понятно и без слов, но Билли без слов не умел
- Не-а… - и, легко сложив руку ей на плечи, увлек за собой.
Уже доведя ее до своего рабочего стола, Лиам предоставил Элис еще один намек – он протянул ей ладонь, побуждая отдать пакетик.
- Уж прости меня, Элис, но лучшее, что я смогу для тебя сейчас сделать – это позволить нюхать и все, - Рут не проявляла никакого желания идти навстречу, - Не отдашь.
Последние слова не были вопросом, скорее мирным утверждением.
- Ну что ж, не отдаст. Не хочет по-доброму, - Лиам буркнул кому то за секунду до того, как приподнял ее, закинул легкую тушку на плечо и понес в собственную спальню.
Хотелось действовать быстро и настойчиво, потому что ожидать от находящейся на грани наркоманки можно было все что угодно. Как и когда-то, ирландец опрокинул Элис спиной на кровать. Понятно, что постель была мягкая, но наверняка это отразилось болью в свежераспластанной спине Рут, потому что ее лицо исказила легкая гримаса.
- Ты не уйдешь, Рут. И это не блажь, это мое упрямство, осознанное и осмысленное. Я твою задницу не оставил в той подворотне в луже крови, поэтому делай что хочешь, но в ближайшее время хер ты от меня отделаешься. Сегодня ты никуда не пойдешь.
Видя попытки Рут подорваться с постели после первого удивления, Лиам встал одним коленом на кровать около нее, заломил ее руки так, чтоб она словно обнимала сама себя и стал удерживать их за запястья на уровне талии, заставив уткнуться ее лицом в подушку.
- Тише. Не уверен, что в итоге ты скажешь мне спасибо, но я попытаюсь.

+1

9

Он закрывает дверь. Хотела ли я на самом деле уходить? Да не захотела я уходить, но при поставленном выборе я выбирала героин. Как бы не печально эту прозвучало. Выбирая между номером, в котором можно было побыть некоторое время в полном комфорте или улицей? Какой-то грязный переулок, заброшенное здание, чердак или подвал. Я конечно бы с удовольствием осталась в номере. Просто выбор предоставленным мне не давал выбрать комфорт. Пакетик, в котором ютился белый, абсолютно чистый героин склонял чашу весов в обратном направлении. Я не отдам ему пакетик. Даже если он закрыл дверь, тем самым показывая, что мое решение было совершено пустым. Этим самым показывая, что он сам всё решил. Может быть. Может быть он всё уже и сложил у себя в голове. Какую-то определенную картинку, какой-то своеобразный пазл. Но я же упрямая. Упрямая в своем решении. Я сама знаю что будет для меня вернее. Я знаю как мне следует жить и как для меня будет лучше в той или иной ситуации. И если я считаю, что мне надо ширятся – значит я так и буду делать, даже не сомневайтесь. Это моё решение, моя шкура, моя жизнь. И мне её травить и убивать именно так, как я посчитаю нужным. Мы же все одинаково сгнием в земле. Такие, как я, и те, кто бегает по утрам и правильно питается. Мы одинаково будем мертвы. Ускоглазые, негры и белые. Всё превратимся в перегной. Станем удобрением для почвы. Хотя кто знает вообще сколько лет потребуется для человека, чтоб тот окончательно разложился. Если взять в расчет то, сколько дряни в нас самих. Сколько консервантов. Мы сами уже, как консервы. С неопределенным скором годности. И даже после его истечения будем сохранять относительно товарный вид. Хотите отрицайте данный факт, хотите нет. Я сама знаю, что лучше для меня. Я знаю, что мне нужно, а что не нужно. И мне совершенно не нужно слазить с иглы. Мне не нужна..да, мне не нужна чья-то забота.  Забота – такое себе утопичное слово. Просто кто-то делает для тебя что-то лишь для того, чтоб рано или поздно по тому или иному поводу получить для себя определенную выгоду. Бизнес да и только. Каждый человек частный предприниматель. Он вкладывает в других людей какие-то эмоции, вкладывает свое время и силы. Он работает на собственный риск, грозясь оказаться в убытке. Но вместе с этим он делает все для того, чтоб максимизировать собственную прибыль. Он делает всё, чтоб потом, когда ему это будет нужно и когда это ему будет удобно, получить наисильнейшую отдачу. Я и так являюсь время от времени какой-то определенной оборотной единицей. Каким-то малоценным товаром с не особо большим сроком использования. Я инвестиция. Или денежная валюта. А может быть и отельный обменный пункт. Я товар. Я меняю роли, очень гибкая и податливая. Как пластилин, пока я это позволяю. Он бросает меня на кровать. Спина болит. Болит и не от особо приятного приземления. Он говорит, что я не уйду. Словно доказательно в обратном, мне хочется подняться и уйти. Уйти быстро, наплевав на черную кошку. Кошку, которая предательски ходит за ним по пятам. Трется хвостом и так хочет ласки. И я поднимаюсь на локтях. В этот раз я не собираюсь останавливаться у порога. Я не буду ждать, пока эта облезлая хвостатая пойдет за мной следом. Я не буду ждать и своих монстров. Пусть следуют за мной вдогонку. Потому что сказать мне, что я не уйду – это все равно, что бросить мне вызов. Что он делает и зачем ему это надо? какой смысл Лиаму сейчас это творить? Какой смысл ему пытаться меня удержать, или не давать пустить по вене. Я не вижу в этом никакого смысла. Разве ему не выгодно то, чтоб я как можно сильнее сидела на дури? Я буду делать любую работу, которую бы он мне не подбросил лишь для того, чтоб быть уверенной в том, что я смогу ширнуться до того, как начну совсем загибаться. Я чувствую, как накрывает. Как трясет. Как ломит, ломает, сгибает пополам. Как хочется скорее воткнуть иглу в вену и почувствовать расслабление, почувствовать наслаждение. Как спокойствие и умиротворение растекаются по телу. Он скучивает меня, забирает попытки уйти. Ужасно болит порез. Но уж поверьте боль от него ничтожно мала в отличии от всего прочего. Мое тело осознает то, что его травят. Мое тело осознает то, что его убивают. День за днем, каждый раз погружают в непонимание. Опьяняют. Делают всё, чтоб мое тело не понимало то, что его попросту уничтожают. Полностью до каждой клеточки. Боль – реакция на это саморазрушение. Это сигнал об опасности, о том, что нужно что-то предпринимать, что необходимо что-то делать. И чем сильнее разрушаешь это тело, эту оболочку, тем сильнее боль. Боль – это страх. Страх смерти, страх конца. Абсолютно бесповортного. Страх скоро конца. Смерти, которая натачивает свою косу за углом, насвистывая веселую песню. А я безумная, громко смеюсь ей лицо и раз за разом показываю то, что мне абсолютно все равно. Что он а не вызывает у меня страха. Не вызывает у меня уважения. Мне не хочется в ужасе ползать у неё в ногах и лизать пятки. Я ни во что не ставлю эту старуху с косой.
- Мне нужно принять дозу, - мой голос приобретает цвет. Он приобретает краски по мере усиления той дрожи, которая сотрясает мое тело.
- Мне нужно принять эту блядскую дозу. Ты это понимаешь?
Мой голос наполняется агрессией. Агрессией к человеку, к которому я бы в меру того, что он сделал для меня и как всегда ко мне относился, должна была бы, как минимум ощущать уважение и благодарность. Хотя какое уважение? Я работаю на него так же, как и работаю на Ника. И в первый раз он попросту снял меня. Так же, как меня цепляем множество других, совершенно неизвестных мне мужчин. Мужиков, лиц которых я чаще всего даже не запоминаю. Сквозь боль и ломоту я пытаюсь высвободить руки. Порезы уже давно растревожились и кровоточили так, словно их и не думали обрабатывать. Мне плевать на это. Мне плевать на всё и на всех. Мне нужен шприц. Мне нужно сварить себе героина и сделать этот укол. Больше меня ничего не волнует.

+1

10

Одержимость часто сравнивают с шизофренией. И Лиам точно был сейчас уверен, что это херня. Чем бы ни была одержимость в библейском смысле, а зависимость от своих желаний тут лучше подходит. Психологический излом, в любом случае остающийся у всех наркоманов, делает тех, у кого стаж побольше, действительно одержимыми. Рут билась в нарастающем истеричном темпе и ее голос срывался на крик.
Ее слова, ее голос, ее интонация вызывали в Лиаме жалость, желание отпустить на все четыре стороны, желание дать ей желаемое. И это злило его, злило, что он сам способен и хочет сейчас ответить ей слабостью на слабость – позволить ей все. А поэтому именно злоба к себе заставляла его удерживать ее руки, костяшки на кулаках которых побелели от напряжения.
- Не скули, Рут! – Билл толчком ткнул ее головой в подушку, встал над ней уже на оба колена, уперевшись ими в обе стороны от ее боков. Удерживать ее так было достаточно легко, и можно было бы делать это долго, без излишнего утомления с его стороны.
Но здесь он недооценил смертельное желание торчка ширнуться. Желание, стоящее выше усталости и слабости. При надлежащей мотивации взрослого выносливого мужчину может утомить даже к примеру котенок, который не способен ровно сидеть на месте. А мотивация Элис была сильнее желания котенка поиграть. За те 40 минут, которые она, практически не прекращая, конвульсивно пыталась вырваться, Флэнаган вспотел так, словно провел очередной вечер в тренажерном зале. С самой Рут пот валил уже просто градом, когда она стала успокаиваться. Хотя перед этим сказала ему больше слов, чем за весь период их знакомства. Большинство из них были ругательствами в адрес Лиама. Вполне себе однообразными, но искренне злыми. В принципе, он воспринимал это спокойно, даже не чувствуя необходимости объяснять себе тот факт, что у нее эти слова вырываются под действием ломки. Похер, даже если они и просто от нее. Билл не был рафинированным, чтоб обижаться на слова. А агрессия девчонки точно не была тем фактором, который бы его остановил, скорее только раззадоривал.
Ирландец и сам до конца уже не понимал, откуда растут ноги его текущего поведения и можно ли оправдать это чем-то крое какого-то отеческого желания того, чтоб Рут если и будет истекать кровью сегодня, то рядом с ним и без дозы, чем под дозой и на улице. И он бы действительно дал ей уйти, не замешкайся она и не обернись у двери. Пусть это был очень локализованный, но выбор, и выбор честный. Пусть она и не понимает этого, пусть для нее он сейчас – основная преграда к тому, куда рвутся все те демоны, одержимость которыми теперь стала слишком явной.
И все-таки Рут успокоилась, взмокнув и истощив все силы. Ее запястья, за которые держал ее ирландец, были покрыты широкими браслетами синяков от его пальцев. Лиам чуть ослабил хватку, посмотрел на вымотанную, но все же злую Элис, и попытался перевести дух. План, вызревший в его голове по поводу ее ломки, предусматривал, что с физическим и моральным потрясением событий сегодняшнего вечера и в совокупность с тем, что ломка должна быть сухой и безмедикаментозной, это будет запоминающийся и действенный опыт.
Склонившись над девчонкой на четырех костях, Лиам прохрипел:
- Воды? Лучше смирись… - и не дожидаясь ответа, пошел к холодильнику, вытащил оттуда бутылку минералки и пиво себе. Почему-то был уверен, что Элис не прыгнет на него сзади с целью перегрызть сонную артерию и убежать.
Вернувшись к постели, он уселся, разведя ноги к спинке кровати, уложил Рут себе между ног, прижав ее  спиной, чуть согнул колени по бокам от нее, обнял ее щуплую тушку, сунул в руку бутылку минералки, умостился так, чтоб ее попытки ударить его локтем по яйцам или в печень не остались незамеченными, сложил подбородок ей на макушку и глубоко вздохнул. Та темная пелена, или крылья, или на что там похож этот образ больше в его голове, словно показались у него из-за спины и плотно накрыли судорожно дрожащую в его руках девочку. Девочку, которая так ищет чего-то около него и так хочет от него же убегать.
Лиам хотел было что-то сказать, но промолчав, понимая, что текущее затишье – это просто перерыв, все самое веселое еще впереди.

+1

11

- Пусти меня, твою блять мать! – наверное, громко говорю, но звук утопает в подушке, в которую меня Лиам уткнул лицом. Я вырываюсь и бранюсь самым благим матом, который только приходит на ум. Точнее как, я совершенно не думаю о том, что вообще сейчас ему рычу. И окажись я его сильнее, я бы уже ширнулась. Понимание того, что доза есть и она совершенно близко. Оно сводило с ума окончательно. Это так, словно держать кусок мяса перед голодающим, на не давать его съесть. И этот самый голодающий, он слышит запах прожаренной отбивной. Он уже просто ощущает её вкус у себя во рту. Облизывает губы и давиться слюной. Желудок болезненно сводит. Он так хочет есть, но не может дотянуться до того, что находится у самого носа. Я знаю, что героин здесь, в этом номере…да он мне необходим! Это невыносимо. Не понятно от куда вообще берется столько энергии для того, чтоб вырываться. И удивительно как вообще Лиам это терпит. Не в том смысле, что меня было бы сложно удерживать. Тут понятно, что взрослый здоровый мужик с легкостью справиться с полудохлым нарком. Пусть и сейчас показывающий все признаки сопротивления. Как Лиам вообще терпит…меня? Меня сейчас. Проще было бы выбросить меня за дверь куда-то, избавиться от этого геморроя. Я ему никто и ничто и вообще…ну, в любом случае незаменимых людей нет. Он бы спокойно смог бы отыскать другую шестерку. Другую девочку или мальчика на побегушках, которые бы искали и рыли информацию. Но нет же. Лиам удерживает меня, хотя я прокленами ору на него, кричу, чтоб отпустил меня. В конце концов я начинаю хрипнуть. Я устала, явно устала, но в общем состоянии эта усталость какая-то уж больно неприметная. Мне непередаваемо хреново. Вокруг меня нет той укромной темноты. Мне негде спрятаться. Словно выброшенная на берег рыба. Хлопаю ртом, ищу воду и не нахожу её. Страх, злость, боль…боль, боль, боль и еще раз боль. Совершенно отравленное тело кричит о том, что оно разваливается. Сердце сходит с ума от скорости ударов. Оно бьется так, словно готово разовраться на куски. Разорваться, остановится, сдаться. Каждая клеточка начинает осознавать то, что каждый день. Каждый сраный день её отравляли, они погружали как будто в наркоз. Все тело было опьянено и каждый раз, когда пыталось трезветь показывало всеми силами то, как ему плохо. Это чувство…оно так знакомо. Словно ты умираешь. Твое тело берет дрожь и ты уже точно не понимаешь чего ты хочешь на самом деле. Ты хочешь выкарабкаться и продолжить это пустое, дебильное существование. Или же ты больше всего на свете желаешь поскорее сдохнуть. Пырнуть себя ножом или получить пулю в висок. Хочется биться о стены, словно это как-то поможет. Хочется удавиться, повеситься, выброситься из окна. Хочется выпить серной кислоты, утонуть в ней. Всё что угодно, лишь бы скорее прекратить эту невыносимую боль. Где моя темнота? Она расползлась по углам, спряталась по щелям. Мои монстры испуганными глазами наблюдают за тем, как мое тело бьет дрожь. Я оказываюсь в лапах Лиама, я чувствую его темноту. Она при нем и я тянусь к ней. Но сейчас это не утешает. Он является преградой. Он тот, кто держит и не дает избавиться от этого состояния. Мне нужная моя панацея, мне нужна моя темнота. Она прячется, чувствуя всю эту боль. Я только и успеваю, что отклониться. Блею на пол. Билл придерживает меня. Невыносимо смердящая то ли слизь, то ли что. Неопределенная субстанция растекается на полу. Блею пока есть чем.. и даже когда уже нечем просто, все равно остаются позывы. Меня изворачивает, как гадюку. Каждую косточку, каждый сустав выкручивает. Всё тело, словно в огне.
- Убей меня! Задуши, прикончи уже! – состояние в некотором мере напоминающее агонию. Абсолютно непередаваемое словами. Срывает крышу. Убивает те последние крошки более или менее здравого сознание. Выкручиваюсь так, что голова оказывается у спинки кровати. Я бьюсь головой со всех сил и возможностей об эту дурацкую спинку. Так словно это каким-то образом поможет, словно это уменьшит боль. Но мне и правда кажется, что это спасет каким-то просто невероятным образом.
- Пристрели меня! Перережь глотку! Это невыносимо!
Как зверь, который не знает в какую сторону бежать. Это не первая моя ломка. Но от этого не легче. Каждый раз всё тяжелее. Каждый раз все ближе к тому, чтоб попросту не пережить её. Каждый раз всё больше вероятность того, что сердце не выдержит. Каждый раз всё больше вероятность того, что если я и выживу после всего этого ужаса, то просто не смогу вернуться к здравому рассудку. Если мое видения мира вообще таковым является.  Я царапаю его руки, которые все еще держат меня. Если бы я могла. Я бы и из окна выбросилась. Это невозможно…НЕВОЗМОЖНО терпеть. Вы не понимаете. Никто не понимает каково это, пока не ощутит на собственной шкуре. Лучше умереть. Проще умереть, чем терпеть.

+1

12

Маты, грязь, гнев, попытки вырваться, попытки сделать ему больно – морально и физически Лиам был готов к тому, что все дойдет до этого. Как был готов и к тому, что в итоге ее начнет выворачивать. Посетовал лишь на то, что не приготовил ничего для этого заранее. Это было словно метание сумасшедшего зверя в тесной клетке – он бьется, натыкается на прутья, делает себе больно, но не останавливается. Вот и Рут. На минуту все ее тело судорожно скрутило и она освободила свой желудок, оставив его скудное содержимое на коврике у кровати. На эту минуту она перестала сопротивляться и дала небольшой перерыв Биллу, который уже не первый час удерживал ее около себя.
Ее ломка граничила с ее сумасшествием. Безумие Лиама знало эти грани, знало последствия и огонь ненависти, подхлестываемой этим безумием. Флэнаган вроде достаточно знал о переламывающихся наркоманах – но тут было слишком ярко, слишком взрывоопасно. Но он же у нас самый, блять, благородный. Он же свой род деятельности чем-то оправдывать хочет, хочет помочь неприкаянной душе, хочет помочь и вытащить. Ирландец откровенно жалел, что натянул это одеяло на себя – шла бы и упарывалась где угодно и чем угодно. Но мешала уже собственная гордость – мешало то, что он знал, что если он отпустит ее, и, когда отхлынет эгоизм, то сам себя возненавидит за это. За то, что сломался и оставил девчонку наедине со всем тем, что у нее было годы до него, а что-то ему подсказывало, что дерьма там хватало. Поэтому особого выбора ему не оставалось – надо было держать и держать крепко.
Рут орет благим матом, своим загрубевшим голосом заполняя пространство номера. Наверняка ее кто-нибудь рано или поздно услышит, и тогда всем будет неприятно, но Лиам сейчас не думает об этом. Он думает о том, сколько волн и сколько часов вот так им предстоит продержаться до ее полного опустошения, когда она, возможно, отключится, и можно будет соображать, что делать дальше. Элис начинает биться головой о деревянную спинку кровати и допусти он еще пару таких ударов – голову бы она себе разбила.
- Заткнись, - Билл подхватывает ее, сковывая руки, за живот, чуть приподнимая над полом, перешагивает через смердящую лужу рядом с кроватью и уносит в ванную. В ИХ многострадальную ванную комнату, где толкает на колени и перегибает головой в саму белоснежную ванну, в которой еще пару с лишним часов назад приводил ее спину в порядок.
Здесь поспокойнее в плане всей грязи, способной благодаря этой наркоманке появиться, и в плане того, что звук локализован. Рука, сжимающая рукоятку головки душа, белеет от напряжения, так как все усилия по удержанию брыкающейся и орущей наркоманки возложены на вторую. Лиам включил напор и окатил голову Рут теплой водой, направив его и на лицо. Было горько поступать с ней вот так – как с затравленным зверем, но другого выхода ирландец не видел – метод пряника и ласки тут не пройдет.
Самое любопытное, что постепенно в нем возникал гнев к ней, что и не удивительно – когда отталкивают откровенные попытки помочь, а ты сраный упрямец – другого и быть не может. Что еще более странно – гнев вызывал и желание. Хотя это странным не назовешь – эмоциональность в любом проявлении всегда лучший катализатор. В голове Флэнагана промелькнула мысль, что если удивить или добавить совершенно неожиданных эмоций в происходящее, то это отвлечет ее. Хотя, скорее всего, это было лишь очередное оправдание для себя всему тому, что произошло позже.
На Рут была лишь его рубашка, которая задралась и обнажила ее полностью ниже пояса. Таз удерживающего ее Лиама упирался как раз туда, к ее бедрам, и он сделал ровно то, что сделал, будучи возбужденным – расстегнул ширинку и пуговицу джинсов и одним грубым толчком вошел в нее, продолжая держать руками ее выкрученные назад запястья.
Изнасилование или попытка отвлечь, в действительности-то? Лиам не знал, что ощущала при происходящем Рут, и, наверное, не хотел знать, он просто сделал то, что было итогом какого-то внезапного порыва. Хотя в результате его действий Рутти затихла. Затихла, лишь сдавленными вздохами глухо отвечая на его движения…
Лиам не довел дело до конца, он просто отсранился от вдруг успокоившейся на физическом уровне Рут, застегнулся и упал задницей на кафель рядом. Девчонка сползла со скользкой стенки ванны и ненамеренно упала рядом. Видимо случившееся было последней каплей, чтоб таки опустошить ее и заставить смириться.
Билл не знал, просят ли в таких ситуациях прощения и что вообще это было. Он знал для себя лишь то, что все то, что он в общем сделал этим вечером и этой ночью, идущей к рассвету, все это было ради какой-то тупой как злоба заботы о ней. В конечном итоге, только ради нее. Его человек – его ответственность. Он приподнялся на ватных ногах, прошел до коврика у кровати, свернул его и вынес в коридор, уложив у двери номера. Хрен с ним, пускай вычитают со счета.
Вернувшись, Лиам обнаружил Рут в том же положении, лишь слегка приподнявшуюся на ладонях. «Черт, ты много дерьма в жизни делал, но то, что заставляет тебя делать эта девчонка, это же только все более безумно».
- Элис… Пошли в комнату. Все… Все это слишком странно и дико для меня. И выматывает, не доставляя никакой радости, поверь. Пошли в комнату, если ты хоть немного успокоилась.

+1

13

Я не понимаю, просто не понимаю от куда у меня есть силы на то, чтоб столько времени оказывать сопротивление. Но и они тоже когда-то закончатся. И поверьте, это куда хуже. Куда хуже чувствовать себя опустошенной. Совершенно ничтожной. Жалкой. Мерзкой. Гадкой. Ни на что не способной. Куда хуже ощущать себя нулем, ничем.  Куда хуже чувствовать себя ребенком, у которого забрали всё то, что у него было и оставили наедине с собой. Куда страшнее чувствовать какой-то страх, ощущать безысходность. Это всё куда страшнее, чем злость или ярость, которые наполняли всё это пространство. Я соображаю, но соображаю как-то через туман. Заторможено. Тело действует вне зависимости от меня. Я не хочу орать, но тем не менее ору и вырываюсь. Перемещаемся в ванную, вода. Я понимаю, что происходит вокруг. Но меня убивает мысль о том, что мои монстры. Мои внутренние чудища, сейчас запрятались по щелям и скулят от страха. Им страшно. А мне просто ужасно от их скуления. Я сорвала голос и теперь едва хриплю. Далее происходит совершенно не ожидаемое. Я скорее думала, что он перережет мне горло, нежели начнет трахать. То ли от неспособности кричать, то ли силы на сопротивление и правда окончились, но я более не брыкаюсь, как конячка, больная бешенством. Наступает то самое опустошение, о котором упоминалось раньше. В итоге я оказываюсь на полу. Я проваливаюсь на дно. Ниже и ниже. Осознание себя ничтожеством. В нормальном состоянии, та вечно спокойная и равнодушная ко всему Рут, она бы сказала, что ей плевать. Плевать, что она на дне, что она ноль, или пустота. Или кем бы она не была. Но вы совершенно ничего не понимаете, если скажите, что то, что это убивает, морально убивает факт собственной ущербности сейчас, это странно. Человек во время процесса ломки становится кем-то, но точно не собой. Разве нет? Ведь мать вполне спокойно смогла бы убить ребенка в подобном состоянии. Да и не только ребенка. Люди убивают свои семьи. Или же кончают самоубийством в подобных порывах. Когда тебя ломает существует только одна важность – наркотик. И любые способы его достать. А когда ты долго, долго-долго не можешь получить то, чего так желаешь, вот тогда и приходит усталость, апатия, депрессия. Это всё чем-то схоже. Это всё имеет некоторые точки соприкосновения. Я хочу умереть. Это действительно невозможно терпеть. Залезть куда-то в укромное место. Спрятаться. От Лиама, который не пускает к желанному, спрятаться от себя самой, от тела, которое предает в меня в первую очередь. Спрятаться в какому-то темной углу и либо получить желанное, либо попросту отправиться на тот свет. Едва приподнимаюсь, когда возвращается Билл. Я не хочу идти с НИМ. Как ребенок, который обиделся на того, кто забрал последнюю конфету. Злость, обида хоть и перекрылись моем моральной истрепанностью, но все же они были, они оставались и никуда не пропадали. Ему приходится снова тащить меня в комнату. Я чувствую себя сломанной. Разорванной на мелкие куски. На лоскутки. Я чувствую себя сожженной. До черна. Я не чувствую себя живой, но и не могу сказать, что я мертва. Потерянная. Совершенно потерянная. Совершенно пустая. Во мне не осталось ничего. Загнанный зверь. Мне страшно. Мне гадко. Мне больно. На смену крику, матам и ругательствам приходит…плачь. Жалкая. Нет ничего красивого в слезах. По крайней мере в моих. Да, существуют женщины, которые умеют плакать красиво. Так, как показывают в голливудских кинофильмах. Словно поставленные каким-то режиссером. Словно на них настроен свет, и даны указания чуть ли не до каждого взмаха ресниц. Я же скулила, как собака и обливалась солеными слезами. Буря эмоций. Взрыв спокойной и холодной Рут. Кто вообще меня видел вот такой? В клинике, или в сумасшедшем доме. Но что там, что там не одна я вот такая. Николасу за всё время работы со мной не доводилось видеть меня вот в таком вот состоянии, ни одному барыге не доводилось, ни одному хахалю. Никаким побочным людям. Лиам получил эксклюзив. Да он сам на него и напросился. Он сам возжелал увидеть меня во всей своей «красе». Видимо просто невероятно желал увидеть, как я блею и обливаюсь потом, как я ору, как меня трясет, как я корчусь от боли и на сколько жалкой я могу быть. Куда более жалкой, чем он считал меня ранее, до этого всего. Он действительно хочет, чтоб я больше не кололась? Какой нахрен в этом во всем смысл? Смысл… Я не знаю что страшнее: быть одной в эти моменты, или быть, как сейчас рядом с кем-то. Когда тебя ломает ты об этом не задумываешь. Я никогда не придавала размышлениям этот момент. Есть кто-то рядом или нету. Мне всегда было плевать. Я слышала от девочек, которые лечились со мной когда-то давно в наркологическом центре о том, как они благодарны родителям, родственникам, любимым или друзьям за то, что они были рядом в то время, как их ломало. А я всё не могла врубиться за что хоть благодарны? Люди слишком часто мне не поняты. И их поступки тоже. Билл среди их числа.

+1

14

Опустошение в такие моменты едва ли бывает только у одного. Лиам тоже остался до боли пуст, до боли наедине с самым нехорошим в себе. То, что держало на ногах его – так это именно та боль, которую должна была ощущать Рут, и которую он, пусть не подавая вида, пропускал через себя. Иначе вряд ли получилось бы, если брать в расчет то, что Билл взял на себя ответственность за нее, осознанно решился отдалять то мгновение, когда небо возжелает ее забрать. Дико и еще раз дико. И больно. Это Элис свою боль выплескивала, Флэнаган же намеренно ее ловил и заставлял себя шевелиться, подгоняемый тем, что надо выдавить что-то, дожать. Не желая сомневаться и думать, что дожать не сможет.
Ну вот правильно, тут ты умница…
Ирландец напрягся, прижался весь к ней, уткнув лицо девчонки себе в грудь. И только не сдерживайся, пусть выходит то, что должно выйти.
Между этими двумя столько всего, что, вероятно, никогда не будет понято и принято до конца вторым. Но делая ей больно, совершая совсем уж неадекватные вещи около нее, Лиам знает – есть зона комфорта, где можно быть искренним до конца. Его зона комфорта в этом вот тут – рядом с такой упертой и такой самоубийственно самозабитой Элис. В том числе и из-за этого хочется сохранять эту зону комфорта такой, какая она есть. Именно поэтому ее слезы – это не то, чего хочется избежать, хоть он и уткнул плотно ее горячее и мокрое лицо в свою футболку.
Он верит им, этим слезам, верит, потому что так эта кошка лгать не может. Это для нее уже за гранью возможности. И это уже не скуление – это не безысходность, это та опустошенность, которая дается ей самой через боль.
Анализируя произошедшее уже после, в моменты, когда Лиам старался отгонять слова в голове «Вот упертая сволочь!», он понимал, что именно тут совершил ошибку, не дожав до конца. Слезы подкупили, честность подкупил до конца. Но, он не оценил масштабы зависимости и масштабы безысходности, которая оставалась в душе Рутти и с этими слезами не вышла, хотя в остальном она и осталась пустой. Но, в конце концов, ничто не делается в одиночку. В одиночку Флэнаган может тащить Элис до какого-то предела, но дальше шаги надо делать самостоятельные.
Ошибка возникает оттого, что вычленить этот момент сложно. Особенно около чужих слез. Горячих, а от нее – просто обжигающих. Есть какая-то теплота, есть какая-то нужность, необходимость происходящего, и Лиам снова усаживается так, чтоб она прижималась к нему спиной – вся съежившаяся, под покровом его рук, накрывающих ее.
- Я не специалист, Рут, и ты действительно можешь ненавидеть и ни во что не ставить меня сейчас, но какая-то тупая мораль во мне говорит, что однажды ты действительно найдешь в себе мысли поблагодарить за то, что я делаю.
Билл бросает взгляд на окно и видит, что ночь сходит на нет, видит пятна рассвета и приближение того периода суток, который он так ненавидит. Дважды в сутки – солнце собирается показаться, но еще не показалось. И собирается сесть – но еще не село. Такое брожение по краю – это слишком давит на нервы, на расшатанные происходящим с Рут сейчас, происходящим между ними – давит еще сильнее.
Не хочется думать о том, что сейчас неприятно смотреть в окно, хочется остаться и окунуться в то, что у них вдвоем с Рутти общее – в возможность ходить вместе по той стороне, в возможность прыгнуть вместе. Самое мерзкое, что самый легкий способ сделать это – это пакетик, которого он лишает ее. Доверительность слез делает свое дело, Лиам чуть расслабляется и какая-то часть его просто отключается, он откидывается назад, притягивая за собой девчонку, и медленно окунается в сон, бормоча что-то ей в ухо и не замечая, что пакетик предательски маячит на полу рядом с кроватью, где и оказался брошенным во время всего, что у них происходило.
А сейчас Билл верит ей и отчаянно хочет верить в то, что у него все получилось. Что, будучи около нее, он сумел подействовать так, как ему хотелось. Что тот путь, который, по сути, для них двоих только начался, приобрел какой-то весомый результат.

+1

15

Цепляюсь за него, прижимаюсь, обливаюсь слезами до тех пор, пока совсем не опустошаюсь. Пока не становлюсь абсолютным нулем. Пустым местом. Слезы – последнее, что оставалось во мне сейчас, но даже и они имеют место прекратиться. И вот! Вот то, что было внутри меня. Всепоглощающая пустота. Маленький испуганный комок темноты. Я, слушая, не слышу слов, которые мне говорит Лиам. Он видел меня слишком раскрытой. Видел мою душу на изнанку. Это страшнее любой ломки, страшнее любой боли. Это ужасно – знать, что кто-то смог пробраться под кожу. Он засыпает. Он такой же измотанный, как и я сама. Двое людей, который потерялись. Точнее как, потерялась то я. Только падая на дно, тащу следом и этого человека рядом. Тащу не потому что это нужно мне, а потому что он сам решил так. Он сам пожелал каким-то образом оказаться рядом. Всё что не происходит или происходит с нами – это исключительно наш выбор. Наш и только наш.  Мы сами решаем каким людям быть рядом с нами, мы сами решаем кого предавать или любить, кому быть верными и против кого выстраивать интриги. Более того, мы сами решаем, выбираем тез людей, которые в итоге нас предадут. Чувствуем подводные камни, но все равно лезем в это болото. А потом страдает. Сами обрекаем себя на какие-то мучения. Каждый из нас несчастен ровно на столько, насколько хочет быть несчастным и точно так же с возможностью быть счастливым. Кто-то это осознает и принимает, а большинство предпочитают отрицать. Большинство предпочитают обвинять в собственных неудачах плохую погоду, понедельники, пробки, других людей, обстоятельства. Всё, что угодно, но только не брать ответственность за свою жизнь, за свои поступки и свое состояние на себя. Он засыпает. Перестает бормотать мне что-то невразумительное на ухо и засыпает. Расслабляется. Я смотрю на пакетик с героином. Не отвожу глаз. Не смотря на весь тот ужас, который я пережила и всю ту боль, всё то истощение. Морально, но куда более физическое. Я все еще не хочу и не буду слезать с иглы. Эта зависимость – это часть меня. Я радо или поздно умру, скорее всего именно вот из-за кого-то очередного вот такого пакетика с порошком. Но ведь все когда-то умирают. И какая тогда уж разница от чего? От старости или от какой-то болячки. Или от какой-то зависимости. Выбираюсь из рук Билла, нахожу свои мокрые, грязные шорты, натягиваю их на зад, забираю пакетик и ухожу. Выхожу быстро, словно впопыхах, словно меня кто-то подгоняет. Или же так, словно я снова влезла в чью-то квартиру и теперь нужно убраться как можно скорее, ведь вернуться хозяева. Я убегаю из номера, не оглядываясь. Бросаю ту кошку, которая мирно спит, свернувшись клубком, в ногах у Билла. Бросаю её в том номере. Один раз она меня заставила обернуться. Остановиться на какой-то момент, обернуться в двери. Один раз эта кошка сделала меня совершенно беззащитной и я не хочу, чтоб из-за неё я вновь осталась рядом с Лиамом. Ухожу тихо. Покидаю гостиницу. Я не знаю куда меня сейчас понесут ноги. В какую сторон и к каким людям. Я приму дозу и некоторое время буду где-то точно не в этой вселено. Я вновь буду обретать контуры. Появится скелет, обрастет мышцами и кожей. Моя пустота станет совершенно ощутимой. Столько усилий Билла потрачены совершенно впустую. В никуда.

Послушай, кошку эту ты не обижай.
Она, конечно, вовсе не ручная.
Она сегодня спит в твоих ногах,
А завтра спрячется за ночью и печалью.

Эй, слышишь? Кошку эту не гони.
Она же тоже очень хочет ласки.
Так сонно нежиться теплом твоей руки.
Идет к тебе и пусть не без опаски.

Ты лучше кошку эту береги.
Она тебе нужна ничуть не меньше,
Чем нужен ты ей ночью или днем.
При солнце или в лунном свете.

Ты кошку эту лучше обогрей,
Прижми к себе и обними покрепче.
И жди её, когда она уйдет.
Вернется же к тебе попутным ветром.

+1


Вы здесь » SACRAMENTO » Доигранные эпизоды » Мы всегда дорисовываем к точке еще две;