Луиза откровенно забавлялась, чувствуя податливые мягкие губы незнакомой...
Вверх Вниз
» внешности » вакансии » хочу к вам » faq » правила » vk » баннеры
RPG TOPForum-top.ru
+40°C

[fuckingirishbastard]

[лс]

[592-643-649]

[eddy_man_utd]

[690-126-650]

[399-264-515]

[tirantofeven]

[panteleimon-]

SACRAMENTO

Информация о пользователе

Привет, Гость! Войдите или зарегистрируйтесь.


Вы здесь » SACRAMENTO » Заброшенные эпизоды » Божественная комедия


Божественная комедия

Сообщений 1 страница 9 из 9

1

До свидания.
Теперь уже точно до свидания,
Драгоценное мое создание, до свидания.
Эти шрамы нам, как напоминания,
О рискованных свиданиях,
Леской горло перетягивай…

Все, о чем вы хотели знать, но боялись спросить.

+1

2

В темном зале, в холодной тишине,
Я на сцене играю Сатане.
- Будь со мной, до Богов с коленей подниму.
Что-то он дал мне, что-то я дал ему

Оставляя с собой не тень, а лед,
Обгоняя меня на шаг вперед…
Сцена меняет, роль врет.


Вечность шепчет: «усни…»
Танцует вокруг тебя, так изящно и гибко, окутывает всего с ног до головы, дышит сонным мороком в твои губы, холодные и почти закоченевшие. Стелется под ноги, как последняя шлюха, в своем платье – белом, боже, как символично…
Ты, уже от рождения утомленный, стоишь перед заросшей могилой и думаешь о пыли веков. О бесконечности вечности и неотвратимости смерти. Тебя не существует так долго времени, что ты уже не можешь точно сказать, какая из этих мириад теней во всепоглощающей пустоте самого себя – и есть настоящий ты. Это твой серебристый, туманный сонный морок; сплин – олицетворение тебя самого. Он-ты отрицает всяческое действие и окутывает дымкой отрешенности, и лишь только облачко пара, с периодичностью в пять-десять секунд вырывающееся изо рта, свидетельствует о том, что ты еще жив.
Тебе хочется отдохнуть, поспать, набраться сил и вдохновения, но ты итак отдыхаешь. Без каких-либо стремлений и желаний, без времени и пространства, в совершенной, всепоглощающей пустоте.
У пустоты нет цвета, нет запаха и вкуса. У нее нет ни ощущений, ни пространства, совершенно ничего. И даже весь тот непроглядный мрак или могильный холод не более чем твои собственные представления, твои фантазии. Она подстроится под тебя – эта многоликая и одновременно безликая пустота – воплотит все самые ужасные страхи в себе, засосет тебя внутрь и заставит переживать все кошмары снова и снова, опять и опять. В пустоте у тебя нет тела: нет рук, чтобы закрыть глаза или уши, нет ног, чтоб сбежать, нет рта, чтобы заорать что есть силы и попросить помощи. Кажется, что если бы рядом с тобой кто-то был, если бы кто-то появился, если бы этот некто протянул руку или просто дотронулся, что-нибудь сказал – незначительное, но просто сказал, то ты бы обязательно пришел в себя, проснулся, скинул бы весь этот неподъемный груз, тянущийся за тобой следом… Но рядом – никого.
Нет. Здесь нет жизни. Это даже не пустота, это Черная Дыра – концентрат пустоты, ее голод, ее разум, ее сердце.
И сейчас ты стоишь в самом центре этого безумного потока, невидимого, неслышимого, невозможного и смотришь на скромную табличку на погребальной доске.

Джонатан Марк Уэйт
1980-1994

Тебе хочется поблагодарить его за все, что он для тебя сделал. Помолиться за его душу и помянуть тело. По запискам небесной канцелярии Джон Уэйт должен был стать неплохим парнем. Хорошо учиться, прилежно работать, создать семью и умереть в глубокой старости в окружении любящих детей и внуков, которые потом устроят резню друг меж другом за его имущество.
Но… На его пути попался ты.
Джон, Джон, Джон… Что за жестокая женщина – твоя Удача, что так изящно повернулась к тебе своим плавным изгибом спины? Кто бы мог подумать, что именно ты окажешься тем, в ком воплотятся все мечты, все стремления и все желания другого человека? Знал ли ты, что твоему миру суждено распасться на триллионы микроскопических атомов, которые кто-то будет собирать заново, но уже так, как хочется ему? Соединить газ с твердым телом, плюс с плюсом, закатать минус единицу в квадрат и разделить этот гребаный ноль ко всем чертям! Ба-бах! Большой взрыв. Неоново-белая вспышка. И твоя выброшенная душа со всеми чертежами мироздания. За пределы времени и пространства, туда, в тонкую ткань междумирья, куда уходят лишь в последний путь.
Та самая точка невозврата. 

На самом деле, это палка о двух концах. Тебе очень больно отдавать его вечности, но еще больнее – носить его в себе. Тебе уже давно, безумно давно, хочется скинуть весь этот груз лжи и притворства. Скинуть так, как это делают змеи со старой кожей. Возродиться, как феникс из пепла.
Новым. 

Но как жить, если ты умер уже дважды? И почему ТЫ никогда не даешь ответов?

Так и было, он дал мне рай небес,
Я на сцене играю сам себе.
- Будь со мной, до Богов с коленей подниму.
В это я верить уже не могу.

Оставляя с собой не тень, а лед,
Я уже никуда не рвусь вперед…
Я поражен, теперь твой черед.   

+6

3

Первый круг ада.
Ode to my family.


Отец

Несмотря на свою работу, Сальваторе Альваро так и не удалось получить квалифицированного образования. До всего ему приходилось доходить своим умом, и порой, этот вот «свой» ум, не захломленный известными всем законами рынка, экономическими теориями и кривыми прибыли, помогал ему блестяще справляться со сложной ситуацией. Там, где типичный выпускник экономического вуза встанет в тупик, потому что сухой науке неизвестны варианты решения проблемы, Сальваторе блестяще справится с поставленной задачей благодаря смекалке и находчивости. И как ни странно, чаще всего неразумный риск окупался миллионами на счет Семьи. Баснословные по тем временам суммы.
Он был действительно значимой фигурой в Сицилийской Коза-Ностре и все прекрасно знали, какие три вещи ценит Альваро: порядок, неспешность и деньги. Сальваторе, бывало, любил неспешно приводить свои финансы в порядок или же неспешно упорядочивать дела, зарабатывая деньги. Большущие лапы экономического зверя, все эти крошечные и гигантские шестеренки финансов, бухгалтерии, бюджетов, банковского дела – все это сходилось на нем. Цифры, сухая математика и холодный расчет – все это было его стихией. Все подкупы, откупы, долги, прибыль, в общем, что хоть каким-то образом касалось слова «деньги» - всем этим заведовал Сальваторе. А в мафии все касалось денег.
Причиной такой любви была молодость Альваро. Он слишком хорошо помнил те времена – сначала война, потом послевоенный голод, когда они со своей семьей в буквальном смысле ели землю. Выкапывали из почвы червей, жарили их на костре – вот и мясо, на гарнир – трава. Запивали всю эту незатейливую баланду водой, пахнущей гнилью. Удивительное дело: они ведь жили на острове, с четырех сторон окруженном водой, но то была морская вода, в ней даже мыться невозможно было.
Уже тогда у всех на слуху было это волшебное слово - «мафия». Их считали Робин Гудами, помогающими бедным, эдакой народной дружиной, но реальность была такова: сицилийцы продолжали голодать, а мафия вершила свои дела где-то там, наверху, в поднебесной. Конечно, те, кто был умнее давно иммигрировали в Штаты, но что делать простым смертным? Откуда взять деньги? Каким образом там жить? Как выучить их язык, если не все даже писать умели?
Гнилое было время – его молодость, и при первой же возможности Альваро занялся воровством, перепродавая потом продукты по высшим ценам, чем было написано на ценниках. Вскоре его заметили и заинтересовались его талантом. Не столько его не слишком выдающимися способностями карманника, сколько его умением выгодно обстряпать дело с выгодой для себя.
Начав с мальчика на побегушках для одного из капо, затем пройдя долгий путь управляющего хозяйством самого дона, став капо, а после смерти младшего босса – андербоссом, закончил Сальваторе тем, что вот уже тринадцатый по счету год он фактически устанавливал свои порядки в Трапани. В какой-то момент его команда солдат отслоилась от главной семьи и образовала свою ветку, заняв еще одну нишу в истории Сицилии.
Банкиры Коза-Ностры - так их называли. Именно они стояли за спиной большей части наркобаронов Сицилии.

Вообще, Сицилия всегда была бедным краем. Это сейчас вдоль ее берегов раскинулись роскошные отели «5 звезд», туроператоры предлагают вам лучшие пляжи Европы, шведские столы ломятся от яств, а от древних достопримечательностей разве что инвалид не отломит кусочек камня на память. Тусовки и пляжные вечеринки для молодежи мирно сосуществуют с полуразрушенными храмами времен Великой Римской Империи.
Все слышали о Сицилии. И для всех слово «мафия» идет неразрывно с этим островом. Мафия – как способ завлечь туристов, мафия – как визитная карточка. Эдакое «альтер-эго». Мафия уже долгое время правит бал на Сицилии, являясь одновременно и главной бедой этого маленького рая на земле и просто гигантским способом наживиться. Многое в Сицилии напоминает о мафии, возможно, туристу, приехавшему сюда на недельку-другую понежиться под теплым средиземноморским солнцем, трудно поверить, что его отель находится в подчинении одной из семей, но это так. Мафия – основная доходная жила Сицилии, главный канал между Востоком и США на пути героина. Остров Сицилия - крупнейшая перевалочная база наркотиков на пути к «черному рынку» Америки и Западной Европы. И соответственно мощный бастион итальянской и международной «героиновой мафии». Как производитель чистого героина и его транзитная база Сицилия поставляет на мировой рынок почти третью часть героина.
США–Сицилия – это крупнейшая наркотическая артерия мира. Из Сицилии в Штаты идут наркотики, а обратно – оружие, дабы эти самые наркотики защищать. Это крепкая связующая нить между двумя континентами всегда будет жива. До тех пор, пока людям нужны новые ощущения – о полном искоренении мафии и говорить нечего.

И сейчас главной задачей Сальваторе было вдолбить эту простую истину своим детям. Он не собирался прятать своих сыновей от преступного мира, наоборот – уже начинал присматриваться к способностям каждого (а у него их было двое) и точно знал: старший – Леон – пойдет по его стопам. Младший же – Данте – скорее всего, встанет на тропу законника. 
Когда первому исполнилось 11, а второму 8, Альваро с точностью мог сказать: стихией первого станет экономика, второго – юриспруденция. Мозг – Леон, сила – Данте.
Впрочем, ломать детей он тоже не собирался. Мягко и гибко он подводил сыновей к этой черте – когда-нибудь вам управлять Семьей. Он не был солдатом, а был дипломатом, и его методами всегда являлись подкупы и слова, но никак не вооруженная угроза, однако он прекрасно знал, в каких реалиях все они живут. Знаете, в иных случаях уничтожить можно и словом. Поэтому и добрым папочкой его назвать было сложно. Он не собирался растить детей капризными наследниками, его целью было воспитать настоящих мужчин, вот как он сам – не растеряться в сложной ситуации, пройти невзгоды жизни и не сломаться от них. Он ведь прекрасно помнил свое нищенское детство, никогда о нем не забывал, и постоянно смотрел на себя настоящего, на свой труд, нажитый методом проб и ошибок, вопреки всему.
Власть держится на страхе. В первом случае страх вызывает уважение, во втором – ненависть. Его главной задачей было не допустить второго. И он прекрасно с ней справлялся.

+6

4

Мать

У маего бога темные глаза и чорные волосы. Он очинь добрый и самый кросивый. Вчира он памог мне с итальянским, а на прошлай недели научил делать валшебные шары ис бумаги. Он гатовит самую лучшую лазанью в гораде и никогда не переваривает спагети, как это делаит бабушка Ремини. У ниго много имен и нозваний, но я заву иго мама. Д.А.Руки Бьянки дрожали, а глаза щипало от накативших слез. А потом настроение резко сменилось и губы ее расплылись в широкой искренней улыбке. Маленькая записочка, написанная нетвердой рукой ребенка, корявым почерком и с кучей ошибок, этот детский слог, а сколько в ней смысла и чего-то такого, что невозможно описать словами. То, что может понять, пропустить через себя и почувствовать только женское сердце - сердце матери.
Это была старая, как мир история – мальчику понравилась девочка, а девочке мальчик – нет. Шантаж, запугивая и угрозы – и вот, внезапно, мальчик вроде бы и ничего такой, да и дом у него хороший, да и подарки какие дарит, да и родители рады за такую партию, а чем он там занимается – не ее ума дело. Все, что от нее требовалось – вытерпеть пару ночей в неделю с этим сорокавосьмилетним стариком Сальваторе, наплодить ему пару наследников, хранить верность, а дальше – шикуй себе на здоровье. Ей было всего лишь 19, когда она вышла замуж за Альваро, а детские сказки для принцесс в стиле «стерпится-слюбится» - она уже не верила. Она вообще много чему не верила, но предпочитала молчать. Такое чувство, словно ее кто-то бы стал слушать. Ага. Двести раз.
Сколько Бьянка себя помнила, ее жизнь никогда не шла так, как хотелось ей. Не слишком счастливое детство по соседству с криминалом, угробленная на магазин отца молодость и теперь это – брак с Альваро, когда ее снова никто ни о чем не спрашивал.

По меркам тех времен семья Альваро не жила, она в прямом смысле этого слова шиковала. Бьянке было предоставлено все, чего могла хотеть женщина – у нее были лучшие наряды, шикарный особняк, поклонники, муж, который души в ней не чаял. Ее любили, действительно любили – окружающие, дети, супруг, родители, но этого было мало. Красивую птичку посадили в золотую клетку, осыпали драгоценностями до макушки, приставили к ней охрану и сказали: живи и ни в чем себе не отказывай. Нет, вы слышали? Ни в чем себе не отказывай! Каково, а?
И все бы хорошо, но было одно условие: бездействие. Ей нельзя было лезть в дела мужа, нельзя было понимать, что происходит, нельзя было делать совершенно ничего, что принесло бы хоть какое-то разнообразие в ее жизнь. Нет, она не жаловалась – о такой судьбе мечтали многие девушки Сицилии, грезили о спокойной жизни царицы с толпами слуг, телохранителей и кучей денег. Но ей-то это все было абсолютно не нужно. Ей осточертело бояться за своих детей, следить за тем, что ты говоришь и делаешь. Бьянке безумно хотелось, порой, вернуться в отеческий дом – скромный, с магазином на первом этаже. Подъем в шесть утра, работа до тех пор, пока не станут отваливаться ноги, простая мамина еда, подружки и танцы… Она постепенно стала забывать цену всем тем моментам из прошлого, вот когда отец нечеловеческими усилиями достал кусок невероятно красивой ткани, и они с мамой сразу же стали придумывать, какие платья из него можно сшить. Стали представлять, как выйдут в них на улицу и все ахнут. Все это постепенно стиралось, накрывалось пеленой с позолотой и, в конце концов, закрывалось окончательно изящными занавесками из атласа и шелка.
Проблема была в том, что кроме красивой мордашки и своего прямого предназначения – продолжения рода, у Бьянки было еще кое-что. Ум. Все эти догадки, все эти люди в их доме, все эти резкие исчезновения Сальваторе – разумеется, она все понимала. Находила пару раз пистолеты в доме, понимала, к чему все это может привести, куда они катятся и чем на самом деле зарабатывают на жизнь. Уж точно не виноградниками и бизнесом по изготовлению вин, которые Альваро использовали в качестве прикрытия. Понимала и молчала, потому что шаг в сторону – и расстрел. И если на мужа ей было ровным счетом наплевать, то на детей – нет.
А те, увы, преданно смотрели Сальваторе в рот. Это и понятно, мальчишкам конечно было интереснее с разносторонним отцом, нежели с тихой матерью, которая только и умела в своей жизни, что шить и готовить. Куда ей было угнаться за мужем?
В окружении разных людей, во всем этом напускном восхищении ей, Бьянка не чувствовала ничего, кроме одиночества.   
Иногда становилось так плохо и отпускало так не скоро, что, казалось бы, куда еще хуже? И спасали успокоительные, запиваемые литрами воды, эти горькие таблетки, обещающие подарить нирвану и расслабленность, а нет, только самовнушение и невероятной силы внутренняя дисциплина, потому что таблетки ничерта не помогали. Это что-то вроде болезни расшатанной психики, когда ты прекрасно себя контролируешь, когда у тебя все лучше всех, все твои шаги просчитаны на три хода вперед, все так искусно замаскировано под равнодушие и ледяное спокойствие, а потом - бах! – и дыхание резко останавливается, а в глазах застывает пустота.
Потому что все зря. И она совершенно ничего не может изменить.

Но вот сейчас, глядя на эту записку, давя в себе слезы то ли радости, то ли еще чего-то, тщетно пытаясь восстановить нормальный бит сердца и взять себя в руки, Бьянка поняла: не зря. Не зря.

Отредактировано John Wait (2012-11-17 11:56:44)

+5

5

Незнайка

Пару месяцев назад Леон рассказал Данте о радоне. Он вообще много чего знал, этот Леон, а сомнений в том, что он выдумывает, у младшего брата никогда не было.
Так вот, о радоне. Леон сказал, что это такой радиоактивный газ, который есть везде. Сам по себе он находится под землей, но пытается через любые щели выйти наружу, чтобы отравить своими парами людские легкие. Вот такой злой газ. И больше всего его скапливалось в домах, преимущественно в подвалах, но и в комнатах его было предостаточно. Такие дела.
Данте еще тогда удивился, мол, а почему я его не вижу? На что у Леона нашелся ответ: потому что он бесцветный, как воздух. И запаха у него тоже нет. Как и у воздуха. Он вообще хорошо маскируется под воздух. Такие дела.
Но как же мы тогда живем с ним? – думал Данте. Если он опасный и отравляет наши легкие. Почему прадеду уже скоро стукнет век, а ему ничего? На что у Леона снова нашелся ответ: в таких количествах организм может переработать радиацию. Ну и еще потому, что мы постоянно проветриваем помещения. Такие дела.
Этот плохой радон так сильно отпечатался в мозгу Данте, что теперь он постоянно открывал нараспашку все окна, хотя и не понимал толком, что такое эта загадочная радиация. Открывал всегда, как только вспоминал о том рассказе или вдруг понимал, что дышит. Мы обычно не замечаем этой функции организма, но как только кто-то напомнит, сразу начинаем считать, например, сколько раз в минуту мы вдыхаем или что-то типа того.
А сейчас на улице стояла зима и бабушка Ремини очень кричала на него за открытые окна. Сама она катала тесто для пиццы и закрыть не могла, вот и орала во все горло про сквозняки – у нее же там печь греется. А Данте смотрел в распахнутое окно на улицу Палермо и пытался посчитать, сколько людей проходило мимо, но сбивался каждый раз, когда слышал новый бабушкин крик.
Вы вообще представляете себе зиму на Сицилии? Самый минимум температуры – 10 градусов выше нуля, и это уже считается просто дичайшими холодами. Ласково греет солнце, дозревают овощи и фрукты на полях, а сицилийцы укутываются в теплую одежду и, выходя на улицу, непременно повторяют: какие морозы, Дева Мария! Доходило даже до конца света. В этом году погода как-то особенно взбесилась – то ли какой-то циклон, то ли еще черти что, но и море было неспокойным, и небо постоянно хмурилось, а ночами непременно плакало. И приходилось давить эту грязь на улицах ногами, морщиться от неприятной мороси и плотнее запахивать теплую шерстяную кофту. Брр. Впрочем, на своем недолгом веку – всего-то 11 лет – Данте этих концов света пережил уже штук пять, не меньше. Ну, набожные люди были эти итальянцы, что с них взять.
На самом деле, было действительно холодно. По рукам Данте ползли мурашки, но злой радон никак не выходил из головы. И еще это слово…
«Война».
После того, как папа произнес его вслух, у них сразу куда-то делись и их мерседесы, и перестали приходить учителя, и пришлось переехать в Палермо из их особняка, а две недели назад исчезли мама и Леон. Данте очень скучал по ним, но папа сказал, что так надо, а если папа говорит, что так надо, значит, так действительно надо. И баста.
Он часто видел черные машины рядом с их домом в Палермо, а иногда по ночам слышал эти странные звуки – какой-то треск. Выстрелы, но он пока не знал. Он пытался понять, что такое «война», куда делись папины друзья, почему они больше не приходят, почему папы постоянно нет, и вообще, в его голове крутились миллионы вопросов, но ни Леона, ни отца рядом не было, чтобы на них ответить.
Одно Данте знал точно: каким бы взрослым, сильным и храбрым он не казался внешне, внутри он очень хотел, чтобы война как можно быстрее закончилась и все стало как прежде. Чтобы вернулись мама с братом, а папа свозил их на Этну, чтобы посмотреть на снег, как он обещал.
А с кухни уже пахло салями, и бабушка что-то напевала себе под нос. Она постоянно пела, когда готовила. Иногда даже забывала про еду со своими песнями и у нее неизменно переваривались спагетти и подгорала лазанья. И в голове Данте появился новый вопрос: как, как она может петь, если «война»?
Хотя пару минут спустя ему уже пришлось закрыть окно и пройти на кухню. Нет, решительно невозможно было думать о войне, когда дом наполнялся такими запахами.

+4

6

Прощание

Что для вас значит отец? Или может быть все-таки папа? Какие различия между отцом и папой? Как его нужно называть?
Почему-то такие вопросы редко возникают, когда дело касается мамы. Называть родительницу «матерью» кажется слишком грубым и неуважительным. Мать – если ты ее никогда не видел, мать – если тебя бьют и не считают за своего ребенка, мать – если ей наплевать и так далее. Поэтому мама и никак иначе. Разве я не прав?
Но вот с отцом немного сложнее. Папа – это нечто доброе, не строгое и веселое. Папа не будет ругать за разбитую вазу. Папа отвезет в школу. Папа сводит в зоопарк. Папа расскажет в сказку и поиграет в «войнушку». Папа даже завтраки готовить умеет, только он очень хорошо это скрывает.
Отец же – это что-то, что вызывает непрекословное уважение. Он не будет с тобой играть, сделает выговор за разбитую вазу и может быть даже назначит тебе наказание. Отец не будет тебя жалеть, а твоя двойка за математику – это еще один повод сделать тебе выговор.
Потому что папа любит тебя таким, какой ты есть. Отец же… Нет, он тоже любит тебя со всеми твоими недостатками и детскими шалостями – в конце концов, он и сам таким был. Он хочет, чтобы ты стал еще лучше, чем ты есть. Хотя на самом деле для него ты итак самый лучший ребенок. Но отец никогда этого не покажет. Ему не все равно, просто никто об этом не догадывается. 
Отец сидит с трубкой или сигарой в своем кабинете за дубовым столом, и у него всегда много дел. У папы же никогда нет никаких дел, кроме тех, что связаны с тобой. У него нет ни кабинета, ни трубки, только дешевые сигареты, и то, при тебе он считает кощунством их курить.
По всем меркам и канонам Сальваторе был именно отцом, но как он ни старался, Данте вслух и про себя упорно называл его именно папой. Сальваторе курил, сидел за дубовым столом, у него было много дел и мало времени на детей. Но он все равно был папой. Возможно потому, что дети редко его видели, и каждый раз он рассказывал и показывал кучу всяких интересных вещей. С ним никогда не было скучно, вот как с мамой, которая не могла придумать, чем заняться ее вечно канючащим «нам скууучно!» детям.
И сейчас, уже месяц находясь в Палермо с бабушкой, не видя ни папы, ни мамы, ни Леона, не зная, где они, что с ними, как они там, для Данте все равно оставались именно два этих слова: мама и папа. Не мать и не отец.
Но этой ночью «папа» раз и навсегда превратился в того самого «отца».

Его вырвали из постели около трех ночи. Просто взяли и бесцеремонно подняли на ноги, предварительно включив яркий свет в комнате. Бабушка суетилась с вещами, по спальне ходили двое людей не слишком приятной наружности, а за окном как-то особенно громко лаяли собаки. В 30-40-е годы в Советах именно так НКВД забирало людей на своих «воронках» в тюрьмы – по ночам и совершенно внезапно. Это Данте тоже рассказал папа, он вообще очень любил военную историю, особенно почему-то русскую. Правда, младший Альваро ничего не понимал в этих контрразведках, СМЕРШах, КГБ, власовцах, бендеровцах и так далее, но слушал, разинув рот. И сейчас, с истинно детской наивностью спросил:
- Вы посадите меня в тюрьму?
Бабушка засмеялась, а вместе с ним и люди, снующие по комнате.
- Одевайся, - послышался знакомый мужской голос. Глаза Данте, постепенно привыкая к свету, сумели разглядеть в одном из мужчин своего крестного – Морино – младшего папиного брата. – Мы с тобой уезжаем.
- А бабушка? – отчего-то спросил Данте.
- Я останусь здесь, милый, - улыбнулась Ремини, протягивая мальчику одежду. – Давай, времени мало.
- А куда? – натягивая штаны, снова поинтересовался Данте. – И где папа? А мама с Леоном? С ними все хорошо? Они куда-то исчезли, но я ничего не спраши…
- Послушай, - Морино присел рядом с ребенком и заглянул тому в глаза. – Ты знаешь, что происходит. Сейчас здесь не только оставаться, но и разговаривать опасно. Я объясню тебе потом.
- Ну так куда мы едем? – не унимался Данте.
- Потом, потом, - шикнула бабушка. – Давай, одевайся.

Все валилось из рук и трещало по швам. Последние сводки показывали, что каждый второй из тех, кто остался жив – был крысой. Те люди, чья верность раньше была что называется «до гробовой доски», теперь продавались за пару лишних лир.
Раньше помогали откупы, но бюджет Семьи медленно, но верно иссякал со всеми военными заморочками. А как только у Альваро закончились деньги, сразу куда-то делись и старые друзья. Ну, вы знаете эту историю. Наверняка и у вас такое было.
Чтобы остаться на плаву, Сальваторе пришлось начать грязную игру. Он и раньше не отличался честностью – когда имеешь дело с такими деньгами, ты так или иначе где-то схитришь, чтобы урвать побольше. Но сейчас… Как мы уже и упоминали, Сальваторе не был солдатом, а его дипломатия в резне кланов никому там нахер не сдалась, так что вместо союзников Альваро нажили себе еще больше врагов, и круг, эта зажимка из колючей проволоки вокруг горла, постепенно смыкалась, мерно перекрывая им кислород.
И пока хоть какие-то лазейки еще были видны на кровавом горизонте, ему необходимо было вывезти как можно больше людей заграницу.
Бьянка и Леон покинули Сицилию первыми, на корабле. Через какое-то время Сальваторе получил записку, что они благополучно добрались до Нью-Йорка и пытаются как-то там обустроиться. Он был против того, чтобы жена и сын ехали вместе – слишком большой риск, ибо в мафии было полно тех, кто, погнавшись за двумя зайцами смог пристрелить обоих. Но это была такая истерика со стороны Бьянки, что он, взяв грех на душу, отправил в Штаты их вдвоем. Впрочем, и сама Бьянка не была в восторге от своего решения – ей пришлось оставить младшего, но когда живешь в такой семье, ты постепенно привыкаешь чем-то жертвовать ради Общей Цели. Даже своими детьми.

Аэропорт Палермо «Пунта Раизи», расположенный в местечке Пунта Раизи, откуда он, собственно, и получил свое название, в эту ночь был необычайно загружен. Через год аэропорт назовут в честь – какая ирония – двух главных борцов с мафией, но сейчас именно мафия переправляла своих людей за океан, туда, в далекую и неизвестную Америку. Повсюду стояли мафиози в штатском – из клана Альваро, они призваны были обеспечить охрану, как можно сильнее сливаясь с толпой. Таможня, багаж и регистрация – все было подкуплено. Данте должны были незаметно провести прямо к самолету, не тратя времени на формальности.
Сам Сальваторе стоял у входа, курил и в нетерпении ходил туда-сюда-обратно. Одному Богу известно, сколько нервов он потратил на все проволочки с билетами и подкупами персонала, но теперь дело было сделано и осталось только самолично провести сына в самолет. Он уже давно перестал корить себя за свои же противоречия – мол, я не допущу, чтобы моим детям плохо жилось, но кто же знал, что все вот так повернется? Хотя кому, как ни ему знать о том, что чем выше взлетаешь, тем больнее падать.
Наконец, на горизонте показались заветная машина, а через пару минут она припарковалась у самого входа. Первыми по традиции выходили телохранители, они же проверяли периметр и если все чисто – открывали двери, но в этот раз задняя дверь распахнулась сама и оттуда пулей вылетел Данте в направлении к Сальваторе.
- Папа! Что происходит? Куда мы летим? Морино ничего не хочет мне рассказывать, - тут и сам Морино выполз из машины и с небольшим чемоданом наперевес и быстро присоединился к группе людей, окружающих босса.   
Сальваторе сто раз представлял себе этот момент. Он готовил речь, у него даже на бумажке были где-то записаны слова, но сейчас, когда до вылета – до расставания – оставалось двадцать минут он совершенно не знал, что говорить. Сердце стучало внутри безумной канарейкой, а вся строгость куда-то испарилась. Разве можно врать сыну? И разве возможно ему НЕ врать?
Остаться честным можно, но надо ли?
Он не стал ждать остальных, резко повернулся к дверям, где внутри их уже ждал «проводник» по аэропорту, и, кивнув своим людям, быстро направился внутрь с Данте на руках.
- Ты летишь в Америку с дядей Морино, я обо всем договорился. Калифорния, там тепло, похоже на Сицилию, тебе должно понравиться, - на ходу еле выговаривая слова, пытался как-то отмазаться от не слишком приятного разговора Сальваторе.
- Что значит «ты летишь в Америку»? Ты остаешься? А мама? Где мама и Леон? Папа! – и тут случилось страшное. То, чего Сальваторе больше всего боялся в своей жизни – детские слезы. Конечно, Данте все понял. Его снова куда-то увезут, бросят одного, ничего не объяснят, а потом появятся незнамо когда и незнамо как. Если вообще хоть кто-нибудь появится.
Впрочем, шли они действительно быстро, почти бежали, пробираясь через толпы, как ледоколы через льды. Всюду сновали люди, и Сальваторе казалось, что каждый, каждый из них хочет причинить им вред. Он несся вперед, прикрывая уже не маленького, кстати, Данте, руками, словно бы они могли действительно его защитить от пули или чего-то подобного. Весь аэропорт был похож на большой муравейник, а они, Альваро, были тем самым жуком, на которого тут же ринулись миллионы этих крошечных насекомых.
Но самолет уже виднелся через большие окна, он сверкал огнями, пока туда загружали последние чемоданы, и казался единственным безопасным местом на этой планете.   
- Все будет хорошо, - спустив ребенка на землю, через силу улыбнулся Сальваторе. Ему даже пришлось присесть на колени перед ним, без слов прося прощения за все ошибки. – Ты мне веришь?
- Папа, скажи… Ну скажи, что происходит?! – вместо отца Данте на руки подхватил Морино, но ребенок упорно не хотел отпускать отца. От держался за него руками, рискуя порвать одежду, вырывался, брыкался, плакал, и кричал, кричал. – Папа! Я хочу с тобой! Пааааап!   
И Сальваторе пришлось самому отпустить руки сына. «Проводник» говорил, что нужно быстрее идти к самолету.
- Идите-идите, - шепнул Альваро, глядя, как крепкий Морино резко развернулся и с его сыном под мышкой заспешил к трапу. – Все будет хорошо! Только не оборачивайся!
Конечно же, Данте обернулся. Это ведь было так по-человечески.
Этой ночью он видел уже «отца» в последний раз в своей жизни.
[mymp3]http://dl.dropbox.com/u/104702199/Machine%20Vandals%20-%20Black%20Dawn%20(Prince%20Mix.mp3|---[/mymp3]

+4

7

Второй круг ада.
We're all living in Amerika.


Жук в муравейнике

Пару недель спустя, когда все утряслось, Морино выдал Данте все подробности. Он рассказал абсолютно все, не утаивая ни одной детали, при этом не выставляя Сальваторе героем, а показывая все таким, какое оно есть на самом деле. Морино рассказал младшему из Альваро про мафию, про бизнес, которым отец зарабатывал на жизнь, про то, каким образом он сколотил такой невероятный капитал и куда они сейчас ушли, все эти деньги. Морино честно сказал, что не знает, что ждет их в будущем, не имеет понятия о каких-либо дальнейших действиях с их стороны и совершенно не в курсе того, сколько им придется просидеть в Штатах. Но одно Морино знал наверняка – полагаться на него Данте не стоит. В любой момент ему придется вернуться обратно, чтобы помочь Сальваторе, поэтому он пытался научить мальчика самостоятельности в тех пределах, в которых это было возможно для 11-летнего ребенка. А еще он просил Данте не злиться и не обижаться на родителей. Легко сказать, трудно сделать. Хотя пару месяцев спустя мальчик простил им абсолютно все грехи - у него просто не было сил ни злиться, ни копить в себе обиду. Очень хотелось есть, больше ничего.
Морино сразу запретил Данте разговаривать с людьми – вообще с любыми. Общаться он мог только со своим крестным отцом, вместе же они пытались учить английский язык, вместе жили в небольшой квартирке на окраине Сакраменто – странного, очень странного города с не менее странным названием. Оказались они там по чистой случайности, это называлось «ткнуть пальцем в карту» и попасть в американскую «золотую долину». Нет, сначала они прилетели в Лос-Анджелес, но город был слишком знаменит и велик, чтобы там можно было оставаться, и они решили уехать в какое-нибудь более тихое место. И палец Данте уткнулся в Сакраменто.
Он ненавидел этот город, который сам же и выбрал. Он ненавидел эту страну и людей, живущих в ней. Приучаясь к самостоятельности, Альваро часто гулял по улицам Сакраменто, особенно облюбовав одну лавочку в самом центре города, куда садился отдохнуть. Он, бывало, сидел на ней целыми днями, практически не двигаясь с места, и смотрел, смотрел, смотрел на этих странных американцев. Он учил их язык и повадки, слушая разговоры мимо идущих людей. Он пытался понять их образ мыслей и оказалось, что все их проблемы настолько мелочные и бессмысленные, что непонятно вообще, как они умудрялись раздувать из этой мухи такого огромного слона.
Вот прошла пара, обсуждая, какие обои клеить в кухне, чтобы понравилось ее маме, которая скоро нагрянет с «инспекцией». Пробежала пара девушек, щебеча о дне рождения третьей, на которой должен быть парень, который нравился им обоим. Компания парней дискутировала на тему нового фильма. Три молодые мамашки весом в тонну каждая степенно проплыли мимо с колясками как танкеры, нагруженные нефтью; разговор шел о подгузниках, врачах и диатезах. И вроде бы действительно – проблемы одни и те же, но Данте никак не мог их понять.
Американцы были горластыми и любопытными, они не умели хранить секретов, поэтому Морино и заставлял Данте молчать. Какая-то девушка, подсевшая к нему на лавочку, сразу же выдала ему все подробности своей интимной жизни со своим мужем, потом звала его с его семьей к ним на ужин, а потом ушла, с ног до головы облапав и посетовав на то, что ребенок оказался немым. Их дружелюбие было ненастоящим. У них все складывалось как-то поверхностно и быстро, и не факт, что американец, сегодня называющий тебя лучшим другом, завтра сможет вспомнить твое имя.
Еще один американец долго втолковывал им с Морино, что он – итальянец, потому его прапрапрадедушка был итальянцем, правда, то, что он слова не понимает по-итальянски – не считалось. Ведь он умеет готовить спагетти – вот это оказалось главным.
У Данте пухла голова от их гомона, беготни и безумия. Итальянцев тоже не назовешь тихой нацией, но американцы переплевывали всех. Они громко ржали – не смеялись – а именно ржали, плевались, постоянно ссорились, доказывали друг другу свои права и были так эгоистичны, так самодовольны, так самолюбивы, что Данте было страшно.
Американцы страдали какой-то слишком извращенной формой индивидуализма – каждый из них мечтал открыть свое дело, но мало кто это делал. Америка была безумно богатой страной, но американский народ по большей части оказывался беден, и каждого американца с рождения приучали ненавидеть себя за это. Они боготворили, обожали богатых, но вместе с тем завидовали им и ненавидели всех богачей на свете. Данте никогда в жизни не видел столько бедняков без чувства своего собственного достоинства. Они не любили себя, и как следствие не любили никого вокруг. Такой была эта страна – без своих сказок, преданий, легенд, без мудрецов и героев. В ней жили одни дети, иначе американцев назвать было нельзя.
Но он все равно продолжал наблюдать за ними. Он постоянно думал, хоть о чем-то, даже не об американцах, а просто думал. Вот смотришь на ноги человека, он идет по грязи и от левой ноги след остается глубже. Поднимаешь голову и видишь, что человек хромает. Потом мысль быстро перебрасывалась на лающую на всех и все подряд собаку. А что, если в кусок бифтекса засунуть пружину и скормить этой скотине? Сколько времени она будет корчиться в муках? Или лучше накормить таким обедом ее хозяйку, которая не выдрессировала щенка как следует? Гудят вдалеке машины – пробка, значит, время около восьми вечера.
Заурчал живот.
Все эти мысли, размышления и наблюдения, скачущие в черепной коробке Данте, как мячики для пинг-понга, имели только одну цель: не думать о еде. Очень хотелось есть. Потому что денег у них с Морино почти никогда не было. И самое страшное – никто не знал, когда все это закончится. И сколько времени им еще придется провести здесь, скрываясь от врагов отца и ни с кем не общаясь.
- Знаете, молодой человек, я, конечно, знал, что старость – скверная штука, - Данте резко развернул голову, осоловело глядя на обладателя голоса. За раздумьями он не заметил, как к нему снова кто-то подсел. – Но не думал, что настолько.
Рядом с ним сидел старик – лет сто, не меньше, он был сморщенный, как орех, такой противный и от него жутко несло какой-то вонью, мочой и этим неприятным старческим запахом. Но выглядел он очень опрятно – на нем был аккуратный выглаженный костюм и начищенные ботинки. Старик крошил батон, пытаясь покормить птиц, но руки его не слушались – дрожали и метались из стороны в сторону, а скрюченные артритом пальцы еле держали куски хлеба.
- Вы мне не поможете? – Данте засунул руки в карман, поднялся с лавочки и без ответа медленно побрел прочь, подальше от этого запаха. Он не имел никакого желания не то, что помогать этим людям, а просто с ними разговаривать.
Он мечтал сбросить атомную бомбу на эту страну.

+5

8

Генералы песчаных карьеров

Сначала по ногам – чтобы он упал на колени, даже не упал, а грохнулся, всплеснув руками. Данте уже тогда начал кричать, и не от боли вовсе, а от дикой обиды. От незнания. От непонимания. От тех вопросов, на которые Морино всегда отвечал молчанием.
Дальше – ногой в кобчик. Данте успел упереться руками в холодный мокрый бетон, но руки – эти две бессильные палки костей, обтянутых кожей – дрожали, как осинки на ветру, и им сложно было удержать тело. Со следующим залпом пинков по ребрам он свалился на землю, глотая слезы. Не пытался закрыться руками или дать сдачи – на это просто на просто не было сил, поэтому и лежал, прижавшись щекой к холодному бетону и глухо скулил от боли. Морино старался на славу – Данте казалось, что его внутренности выворачиваются наизнанку, а кости трещат как спички под тяжелыми армейскими ботинками.
Еще один удар – живот, куда-то, где желудок, и он не выдержал, закашлялся, чувствуя, как к горлу подкатил мерзкий ком тошноты. Что-то схаркнул прямо себе на руки – какую-то смесь крови вперемешку с чем-то желтым, видимо, желчь из пустых кишок и почувствовал, как теплая капелька крови потекла из носа. У Данте гноились глаза, а потом Морино двинул его по голове, и красная пелена смешалась со слезами и гноем, все вокруг раздвоилось, растроилось, увеличивалось и уменьшалось в размерах, и инстинкт самосохранения заставил его куда-то поползти, вымазываясь в собственной крови и грязи с земли, но он ничего, совершенно ничего не видел.
Изо рта капала кровавая пена, глаза жгло от песка, забившегося в них, засохшие гнойники на ногтях ободрались об бетон и тоже стали кровоточить – весь он сейчас был похож на иссохшую тушу теленка, с которого сняли всю кожу, но он почему-то продолжал жить и куда-то ползти. Капля за каплей из него вытекала жизнь. Такая тупиковая жизнь, без единого ответа и объяснения. У Данте тогда пронеслась в голове мысль про кошек – он много раз наблюдал за тем, как они уходят куда-то подальше от людей, в укромное место, чтобы там бесславно и тихо умереть, оставляя свое тело гнить от времени на съедение червям. Сколько жизни личинкам насекомых мог бы подарить он, умерев?
Но он не умирал.
От ударов, сыпавшихся сверху, было невозможно убежать, никак, никогда, ни за что.
Морино умел бить – так, чтобы было нестерпимо больно, но и так, чтобы человек не терял сознание и продолжал вынашивать этот жгучий ад боли в себе.
Потом Данте схватили за волосы и что есть силы впечатали лицом в асфальт, он даже услышал, как захрустел его нос, раскалываясь на маленькие кусочки, а может, это был лоб или челюсть, не важно, потому что его вынесло из реальности так, что он просто свалился на бок и наконец-то потерял сознание. Вот тогда-то за его плечом и встала эта Сука с косой, и ее холодное дыхание в некоторые моменты он чувствует до сих пор, но она почему-то упорно не решается посмотреть ему прямо в глаза.
Где-то там, далеко, страдала Сицилия, и Данте страдал вместе с ней.
Но на самом деле, если быть до конца честными, то они оба – и Морино, и Данте – считали, что им просто запредельно повезло.

Три тупых и бессмысленных года тянулись, словно века, если не тысячелетия. И все эти три года они еле перебивались какими-то заработками Морино, жили тише мышей и продолжали ждать вестей из-за океана. 
Но там было глухо. Ни привета, ни ответа, вообще ничего. И пора уже начать думать о том, что там возможно все давно подохли и начинать придумывать, как жить дальше (что, собственно, и делал Морино), но детская вера в чудеса была сильнее взрослой прагматичности. И эта вера наконец-то окупилась.
В один из зимних дней крестный прискакал домой, словно током ушибленный. Данте еще тогда сидел и заучивал американские идиомы из газет – «время от времени», «телячьи нежности», «тертый калач», «не упускать из вида», «попасть на удочку» и так далее. Сакраменто Таймс представляли полный отчет происшествий за день, подавая их на красивом блюде из хорошо поставленной литературной речи вперемешку со сленгом. Он уже знал весь язык наизусть. Он уже научился думать на нем. Научился говорить без акцента. Но всегда был собой недоволен – а вдруг, проскочит итальянское словечко? Или наоборот – а вдруг, он забудет итальянский? Сложно жить на два фронта, но детям проще приспосабливаться к обстоятельствам, чем взрослым, в которых привычки вросли крепкими корнями. Данте знал, что Морино сейчас тяжелее. Хотел помочь. Пойти работать. Или учиться. Или еще что-нибудь, не важно, что. Но не решался заговорить с ним на эту тему. Привык молчать, пожизненно заклейменный Омертой, и молчал дальше.
От идиом его отвлек Морино, который, как уже говорилось выше, ворвался в дом как ошпаренный кипятком. В руках у него была новая, сегодняшняя газета, а глаза горели звериным блеском. Данте сразу почувствовал этот ветер перемен – он витал в воздухе, был в ауре крестного, светился в его зрачках, таких, какими они были раньше, когда он работал с Сальваторе.
- Нам сегодня очень крупно повезло, Дани! – на итальянском (чего Альваро не слышал уже давно, ибо уговор был говорить только на английском) закричал Морино и все ему выложил.
Неделю назад крестный встретил человека. Из Сицилии. Точнее, это человек его встретил – рассказал ему, что ищет их уже второй месяц по всему штату, и по чистой случайности зашел в тот бар, где Морино работал вышибалой. Узнал сразу и поведал, что дела хуже некуда, Сальваторе в тюрьме, вырезали всех, кто не успел скрыться, и теперь враги нацелились на Америку. Рассказал про Леона и Бьянку, которые живут в Нью-Йорке, по отдельности, правда, но все в добром здравии. Бьянка под охраной, а Леона… И тут эта гениальная мысль засела в башке у Морино – Леона подселили в другую семью, как подкидыша. Чьего-то ребенка похитили, и впихнули старшего брата Данте вместо него. Все, оказывается, было просто и ясно, как божий день!
Морино нужно было возвращаться, чтобы оказать посильную помощь оставшимся в живых из их клана, а Данте просто подселить какой-нибудь американской семье. И такая семья нашлась. Верно говорила бабушка Ремини – как только встанешь на верную дорогу, у тебя все сразу будет складываться. И люди нужные на пути попадаются, и дела начинают идти в гору, и в жизни порядок появляется.
И Данте заглянул в свою новую жизнь.
Газета от 8 декабря 1994 года сообщала, что в розыске некий Джон Уэйт – подросток 14-ти лет, пропал два дня назад, в последний раз видели там-то, одет был в то-то, особые приметы такие-то. Альваро посмотрел на фотографию, приложенную к заметке. Мальчик был безумно похож на него самого.
- А если он найдется?
- Не найдется, - радостно ответил Морино. Жутко было слышать триумф в его голосе, когда он говорил следующую фразу, но жизнь любит преподносить нам неожиданные сюрпризы. – Он мертв. Тот человек, с которым я встретился, имеет связи в полиции, и тело нашли вот только что. Я, как только узнал, сразу к тебе помчался. Пару ошибок в документах, и о нем больше никто никогда не услышит.
- Но… это же… - Данте даже не знал, что сказать. Бесчеловечно? Дико? Все это слышать, все это понимать, во всем этом участвовать, но… Выживают сильнейшие. А он родился в мире тех, кого мало волнуют чужие жизни.
- Не волнуйся. Мы все устроим. Все будет хорошо, - кажется, в последний раз эту фразу ему говорил отец, а сейчас он сидит в тюрьме, и то, наверное, только потому, что там безопаснее, чем на свободе.
Но как ни крути, это было чудом. Ну? Детская вера в чудеса сильнее взрослой прагматичности?

[mymp3]http://dl.dropbox.com/u/104702199/Sigur%20R%C3%B3s%20-%20Flj%C3%B3tav%C3%ADk.mp3|___[/mymp3]
So stay alone
With all your fears
Now can't you see
I do mind
I’m so alone
You might never see it

Поток холодной воды заставил его очнуться. Данте лежал в луже собственной крови, не в силах ни пошевелиться, ни что-либо сказать. Только заскулил тихо и сразу же затих, прижимаясь щекой к холодному бетону.
- Поднимайся, Дани, - ласково попросил его Морино, но ответа не услышал.
Все эти избиения имели одну только цель – разыграть спектакль перед лицом новой семьи Данте. Он придет к ним домой, расскажет, что его украли плохие дяденьки, избили, обокрали, хотели вырезать почку или изнасиловать, но потом увидели, что он совсем дохлый, и решили, что уже помер, наверное. И оставили в подворотне гнить. А он, сильный духом американец, поднялся и доковылял до дома. Ну, примерно так. Все заботы о придумывании пыток Морино возложил на подростковую фантазию Данте, а тот уже решил, что ничего рассказывать не будет. Мол, эта черная страница моей биографии и давайте думать, что этого вообще не было. Они должны понять. Они ведь родители. Кому будет приятно такое вспоминать?
- Черт, сильно же я тебя… - крестный выругался про себя, приседая рядом. Аккуратно развернул тощее тельце на спину, промыл каким-то платком лицо и уселся рядом, закуривая. – Полежи, приди в себя чуть-чуть. Я тебя потом отнесу к их дому.
Данте молча смотрел в небо. Ему сейчас казалось, что его душа вознеслась туда, к звездам, и в нем нет ничего, кроме пустоты. Ему хотелось закричать, но истошный крик, последний вздох непременно поглотит эта пустота. Только луна улыбалась. Говорила, что впереди еще борьба и скоро откроется второе дыхание. Что не нужно бояться.
Что все. Будет. Хорошо. 
Душа вернулась в тело.
- Помоги мне подняться, - хрипло выдохнул Данте. Морино сорвался с места и подхватил Альваро.

Дом был небольшой. Но от него сразу повеяло уютом и чем-то домашним. Ни собак, ни калиток, ни резных фасадов там не наблюдалось, это был самый обычный среднестатистический двухэтажный дом серого цвета с газоном на заднем дворе.
Данте кое-как дотянулся до звонка, держась за живот. Кровь уже запеклась, но тело болело нестерпимо.
Дверь открыла женщина. У нее были нереально красивые и добрые глаза. Данте вдруг понял, что безумно завидует этому Джону Уэйту, реинкарнацией которого он сейчас стоял перед ней.
- О боже… - женщина закрыла рот руками. Из ее глаз брызнули звезды. – Мальчик мой… Марк, срочно собирайся, нам надо в госпиталь!
Тут подоспел и отец семейства. Их глаза… Нет, этого нельзя было передать словами. Это просто надо было видеть, прочувствовать на себе, запомнить и никогда не забывать.
Данте Альваро рухнул в их теплые объятия. Этот мальчик умер. Через пару часов в больнице очнулся уже Джон Уэйт.

Отредактировано John Wait (2012-11-26 19:37:13)

+3

9

Уэйты

Какую профессию вы считаете самой важной?
Возможно, среди первых мест этого хит-парада доктора займут свое законное место, из-за всех этих штук с вытаскиванием людей с того света.
Или же спасатели – опять же из-за этих штук с вытаскиванием людей: из прорубей, люков, пожаров, землетрясений, прочих катастроф и того света в том числе.
А может быть, учителя? Те, кто передают веками накопленный опыт, те, чьему терпению могут позавидовать все боги мира – ты попробуй триста раз разжевать неразумному одну и ту же простую истину, которую ты вроде бы знаешь всю жизнь и она вроде как совершенно понятная, а этот неразумный никак не хочет ее уразуметь.
Политики, придумывающие законы и заправляющие вашей жизнью?
Журналисты, инженеры, писатели, строители, юристы, экономисты, программисты, переводчики, пилоты, водители, ювелиры, режиссеры, дипломаты, прокуроры, ну же, кто?
И вы все будете не правы. Верный ответ – актеры.
Люди, умеющие профессионально лгать. Люди, специализирующиеся на запудривании мозгов – вот те, кто правит миром.
Доктор без дара убеждения никогда не заставит пациента лечь под нож, чтобы эта операция спасла ему жизнь. Политик, какие бы здравые идеи по улучшению жизни народа он в себе не вынашивал, ни за что не дорвется до власти, не будь у него харизмы. Учитель может научить ребенка чему-то только игрой, какими-то увиливаниями и сказками. Все врут. Покажите мне того, кто не врет – и я исполню любое ваше желание. Абсолютно любое. Вру, конечно, но вы поищите.

Очнувшись в госпитале, Данте еще долго мучился от боли. Шрамы, оставленные Морино как будто специально заживали как можно медленнее, да так и не зажили до конца никогда. Сейчас они уже не болят, конечно, но главная их суть в том, что они есть. Как черная метка у пиратов. Они всегда будут ему напоминать о своих корнях и о том, что он пережил. Альваро вместе. Навсегда. Пусть и разлетелись они по всем уголкам земного шара, пусть покоится с миром большая их часть, но те, кто выжил пронесут эту память с собой через всю жизнь и передадут своим предкам.
Хотя Данте был слишком накачан лекарствами, чтобы все это понимать – он вообще мало что соображал после избиения – но ему постоянно снились сны. Снилась мама, снился «отец», снились эти Уэйты, дежурящие у его кровати денно и нощно, снился добрый Морино, которому пришлось переступить через себя и избить крестника до полусмерти, снился Леон, живущий в чужой семье на другом конце страны, снились кровавые расправы и бесконечная резня за место под солнцем. На самом деле, он никогда в жизни не видел ни убийств, ни избиений, ни перестрелок, все они проходили вдалеке от него, за границей безопасности и охраны, а теперь увидел – во всей красоте и даже прочувствовал на собственной шкуре. Он постоянно прятался в своих снах, потому что ему было безумно страшно. Не страшно потому, что его убьют – он ведь знал, что это всего лишь сны и если там его заденут, то здесь он проснется, а заботливая Эвелин – его новоиспеченная мама – его успокоит; а страшно из-за того, что это все происходит где-то там. Не поддающийся ни объяснению, ни логике, ничему совершенно страх – именно такой детский страх, прячущийся под кроватью, подстерегающий в чулане, кроющийся в темной комнате. Тот самый первобытный ужас, который испытывали наши предки, прячась в темных пещерах вокруг горящих костров. То, у чего нет формы и это трудно постичь, зато легко бояться и тяжело победить. Страх, живущий совсем рядом: в подвале, в шкафу, в соседней комнате, и стоит только отвернуться, как он окажется совсем близко. Страх, который может затаиться или притупиться, но который никогда не уходит, ведь все, что происходит с нами в детстве – остается навсегда.
А еще Данте очень боялся, что его раскусят. Но он превосходно играл свою роль Джонни Уэйта – они ведь до сих пор ничего не знают.

[mymp3]http://dl.dropbox.com/u/104702199/The%20Desert%20Sessions%20-%20Subcutaneous%20Phat.mp3|___[/mymp3]
Спасибо Уэйтам, они ничего не спрашивали. А Данте продолжал молчать. Ну, он просто мало что знал об этой семье и всегда находился в роли наблюдателя: вот эти гости – родственники со стороны матери, вот эти подростки – из его класса, вон там здание – работа Марка, он держит магазин музыкальных инструментов, пойти туда – там закупается продуктами Эвелин. Все эти крошечные кусочки чужой жизни, чужого сына очень долго складывались в более-менее понятную картинку паззла, а когда наконец-то сложились, то Данте понял: ему досталась совершенно сумасшедшая семья.
Тут стоит начать с того, что семьи в Америке делились на две категории. Первая, та самая известная вам из фильмов: глава семьи алкоголик, он бьет своих детей и жену, та в свою очередь мечтает о разводе и всеми фибрами души желает, чтобы эта нажравшаяся скотина горела на адской сковородке, живут они бедно, ни на что не хватает денег, но на виду у всех они строят из себя идеальную ячейку общества – барбекю по воскресеньям, гимны по утрам и поездки в Диснейленд на каникулы. Вторая – вот те самые Уэйты, сходившие с ума у всех на виду, ничего из себя не строящие и, в общем-то, не представляющие, такая совершенно обычная, обыденная – если хотите – семья, со средним заработком, со своими скандалами, тараканами и заскоками. Просто их фишка была в том, что они ничего, ни капли, ни слова, ни действия не скрывали. Эти две категории, разумеется, не могли не пересекаться, но Данте в Уэйтах видел вторую в самом чистом ее воплощении.
У Марка был сдвиг по фазе на музыке, они все обожали музыку, и Данте регулярно таскали на концерты: то в какие-то задрипанные ночные клубы на самых окраинах, то на стадион, куда приезжала знаменитая группа. Казалось, что он умеет играть абсолютно на всех музыкальных инструментах народов мира и знает слова абсолютно всех песен.
Эвелин же была такой типичной пышной хохотушкой из открыток Pin Up. Она была нереально доброй, готовила запредельно вкусную еду, доверяла всем и каждому, обожала детей и не могла пройти мимо брошенного на улице котенка. Со стороны Марка у них в доме всегда звучала музыка, со стороны Эвелин – все были по уши в шерсти. Они и сами напоминали эту музыку, Марк являл собой рок-н-ролл, Эвелин же казалась Данте чем-то в роде веселого джаза, эдакий ретро-стиль.
Ни одни выходные у них не проходили дома. Они постоянно куда-то спешили, куда-то собирались, чем-то были заняты, они были везде и их было безумно много. Жизнь Данте на Сицилии была неспешно-благородной, с вечными «синьор-синьорина», здесь же она бурлила, кипела, плескалась как супы Эвелин на кухне.
Безумная, безумная карусель событий, людей, встреч, сумасбродств с Марком, задушевных разговоров с Эвелин, стрижек газона, игры на ударных по утрам, запахов вишневых и клубничных пирогов по утрам, поездок автостопом по штатам, и чего только не было в этой новой жизни. Значение идиомы «американские горки» - understood.
Эта семья была похожа на рок: они творили рок, они жили роком, они слушали рок и завоевали сердце Данте, так же, как и этот чертов рок.
- Если мы не завоюем этот мир, Джонни, - настраивая электрогитару, постоянно повторял Марк. - То мы как минимум попытаемся его раскачать.

+3


Вы здесь » SACRAMENTO » Заброшенные эпизоды » Божественная комедия