Jack
[fuckingirishbastard]
Aaron
[лс]
Lola
[399-264-515]
Oliver
[592-643-649]

Kenny
[eddy_man_utd]
Mary
[лс]
Claire
[panteleimon-]
Adrian
[лс]
Остановившись у двери гримерки, выделенной для участниц конкурса, Винсент преграждает ей дорогу и притягивает... Читать дальше
RPG TOPForum-top.ru
Вверх Вниз

SACRAMENTO

Информация о пользователе

Привет, Гость! Войдите или зарегистрируйтесь.


Вы здесь » SACRAMENTO » Доигранные эпизоды » И все, что я хочу сказать тебе, это только слова.


И все, что я хочу сказать тебе, это только слова.

Сообщений 81 страница 87 из 87

81

Спросите у кого-нибудь, кто знает Анну, любит ли она теле-шоу. И будет вам исчерпывающий ответ: нет и нет. Аня телевизор-то не жаловала, что уж тут говорить о теле-шоу, где тупые курицы искали любовь – да-да, это то самое шоу «Ранчо-3», черт пойми о чем вообще, или кулинарные шоу, где из яиц динозавра, плавника золотой рыбки и волос старой бабки предлагают приготовить вкусное овощное рагу.
Но передачи о детях – это святое. Джон, конечно, кривил нос, просил переключить на футбол, новости, жизнь животных, Ань, ну хоть на что-нибудь! Но Донато оставалась непреклонной – потому что в таких шоу рассказывают, как правильно кормить детей, гулять с ними, как воспитывать их, чтобы в восемнадцать лет не получить на руки неуправляемую копию Халка, в общем, они были полезные.
Анна уютно устроилась на диване, обнимала своих детей, то и дело пшикала на Персика, которому не терпелось облизать Донатиков, поглядывала на Джона одним глазом, а другим рассматривала жидкокристаллический экран.
- Он сказал мне – забирай свои манатки и проваливай, - истерично сообщила какая-то толстуха на экране, прижимая к глазам платочек. Темнокожая ведущая сочувственно погладила женщину по волосам, а потом незаметно вытерла руку об диван. Анна прыснула.
- А я ему такая – да у меня ж ничего нет кроме ребенка! А он мне – ну так и слава богу, бери крикуна и уматывай!
Женщина расплакалась, зал рукоплескал, Анна скучала.
- Не подашь мне леденец – вон он лежит на тумбочке?
Но Джон не пожелал служить переносчиком леденцов, он откланялся смолить, и Донато только обиженно насупилась – мол, ну и ладно, ну и пожалуйста.
Пока Уэйт курил, Аня успела сама сходить за леденцом, пощелкать пультом и найти Короля Льва – чудный мультик, добрый и учит добру. Аня попала как раз на тот момент, когда Шрам сбрасывал Муфасу вниз, и, конечно же, Донато не удержалась – разревелась, как будто ей было десять лет.
Тем временем вернулся Джон. Аня, поморгав полными слез глазами, обняла Марка и удивленно покосилась на Уэйта:
- Это срочно?
Ну давай, скажи правду, что тебе просто никуда не хочется его отпускать, чтобы он был тут, под боком, рядышком, и никогда не уходил…
Но Джон ее не услышал. Вылетел из дома пулей, на ходу застегивая пальто. Анна, осторожно уложив сына на диван – ведь на минуту всего – бросилась следом, спотыкаясь о какие-то мелочи, разбросанные по дому.
- Джон, подожди!
Но когда она выскочила во двор, синяя BMW уже выворачивала на дорогу, бешено буксуя колесами в снегу. Анна на минуту застыла во дворе, прижав ладони к полыхающим щекам. Что-то точно произошло, потому что он не стал бы так убегать, он бы…
В доме раздался плач. Анна, переступив босыми ногами в снегу, бросилась в дом, подхватила на руки Сильвию, заглянула в глаза дочери. Почему та вдруг стала плакать? Без всякой на то причины, и внезапно Аня поняла – у нее у самой сердце не на месте.
- Тише, зайчонок, мама здесь, - сказала Анна, раскачиваясь в разные стороны, но Сильвия продолжала плакать. Марк посапывал на диване – он вообще был та еще соня.
А Аня сидела на диване в каком-то странном оцепенении. Что могло случиться? Мафия обанкротилась? Взорвали Ниццу? Позвонила Агата, и Джон, бросив все, решил вернуться к ней? Черт, ожидание и неизвестность убивали ее, просто на куски рвали, и она сидела без движения, только руки ее крепко сжимали байковое одеяльце, в котором была Сильвия.
Она не следила за временем, только телевизор бросал на лицо отсветы веселой жизни за экраном.  И тогда Анна выключила его – потому что ей не нравилось это мельтешение кадров.
Сильвия на руках спала. Марк тоже спал. Персик, свернувшись у ног, тихо посапывал, а Анна все сидела, с совершенно прямой спиной, слепо уставившись в темноту. Потому что что-то произошло, что-то очень нехорошее, и она, конечно же, ждала Джона назад, и, наверное, ничего в жизни так не хотела услышать, как скрип отворяемой двери, но вместе с этим… Ей просто было очень страшно.

+1

82

Макаров. Макаров. Макаров… Он в принципе уже знал, кто это сделал, из этого пистолета был уложен его отец, как только сделал шаг за пределами тюрьмы и убита большая часть его родственников, хоть как-то связанных с криминалом. Господи, они уничтожили даже детей… Жен и детей тех, кто работал на Сальваторе, чем же так надо было прогневить этих людей? Увы, свои секреты и список должников отец унес в могилу, считая, что незачем знать тем, кто еще жив, какой опасности он их всех подверг. Неужели это все из-за денег? НЕУЖЕЛИ! ВСЕ! ИЗ-ЗА! ЕБАНЫХ! БУМАЖЕК?! Не может такого быть, просто не может, тогда там должны быть просто баснословные суммы.
- Чем же ты перешел им дорогу? – спросил сам себя Данте, выжимая газ до пола. Деревья неслись мимо, сливаясь в одну черную линию. Чем же, если они до сих пор помнят? Если до сих пор мстят? Может… Мысль поразила своей кошмарностью и Альваро быстро ее отмел. Отец не мог отдать приказ вырезать всю ту семью, зачем ему это было? Он вообще никогда зла ни на кого не держал, просто в один прекрасный момент человек оказывался без средств к существованию, это да, это имело место быть, но неужели… - Боже. Боже. Боже, мать твою, почему ТЫ никогда не даешь ответов?! – заорал Данте, долбясь руками о многострадальный руль. Боженька молчал, как впрочем и всегда, а может, Альваро просто еще не научился его слушать. Он же никогда никого не слушал, что ему какой-то бог.
Внезапно осенило новой мыслью. Данте оцепенел от понимания и руль, действуя сам по себе, вывернулся – БМВ резко занесло влево и понесло перпендикулярно дороге, андербосс еле успел его схватить, чтобы не поцеловаться с деревом и только успел протянуть руку к ручному тормозу, как бампер въехал в огромную снежную кучу, которые наваливают тут бульдозеры каждое утро. Лобовое стекло моментально засыпало снегом, а подушка безопасности выпрыгнула и уберегла Данте от неминуемой гибели.
Пару моментов спустя от отлепил свое лицо от безопаски и одеревенело разжал руку, держащуюся за этот тормоз как за последнюю надежду человечества на выживание.
- Теле… фон…- бормоча себе под нос, Данте стал рыться в карманах – подушка постепенно сдувалась и приобретала черты руля и приборной панели. – Давай… Давай… - деревянные пальцы скользили по сенсорному экрану, выискивая смс-ку от Леона. – Возьми трубку… - зашептал андербосс, приставляя телефон к уху. – Возьми… Возьми… - гудок следовал за гудком, а сердце медленно, но верно, пропускало удар за ударом. Внутри все похолодело – Леон слишком долго не отвечает. – Ну давай же, давай! – заорал Данте, снова долбя кулаком по рулю.
И чудо свершилось. Гудки замерли, а на том конце провода послышался мужской голос.
- Здравствуйте.
- Леон! – закричал Альваро, чувствуя, как сердце подпрыгивает к горлу и снова опускается вниз – это не его голос.
- Прошу прощения, вы ошиблись номером, - вежливо ответил голос.
- Черт, Том! – снова взбесился Данте и грохнул по клаксону. – С кем я говорю?! – срываясь на истерику.
- Я – врач скорой помощи. Доктор Фостер. Извините, а с кем я говорю? – к горлу подобрался ком – скупые мужские слезы. Это действительно было не смешно, Данте проглотил истеричный всхлип и как можно спокойнее ответил:
- Я Д… Джон. Его брат. Господи, что с ним? Что с Томом? – обстановку нагнетала еще и эта бесконечная ложь – он не мог назвать собственного брата его единственным правдивым именем.
- О… Я очень сожалею…
- Он… - нет, не сдержаться. Данте не смог удержаться от всхлипа и срывающимся от рыданий голосом, закончил: - Его больше нет…
- Примите мои искренние…
- Как это случилось? – тупо глядя на засыпанное снегом лобовое стекло и чувствуя, как по щекам бегут горячие слезы, спросил Альваро. – Вы знаете кто это сделал?
- Мистер, вы в порядке? Вам нужна помощь? Где вы находитесь? – забеспокоился докторишка, услышав голос Данте.
- ПОЧЕМУ ВЫ, БЛЯТЬ, ЕГО НЕ СПАСЛИ?!
- Это пулевое ранение, в лоб. Они фатальны, никто не выживает.
- ДА МНЕ НАСРАТЬ! ВЫ! ДОЛЖНЫ! БЫЛИ! ЕГО! СПАСТИ! – о, он запомнил эту фамилию – Фостер, да. Не быть тебе больше врачом скорой помощи, Фостер.
Телефон с доносящимися оттуда воскликами доктора полетел назад, а Данте тихо завыл, закрывая глаза и откидывая голову назад. Почему они умирают? Почему умирают те, кто рядом с ним?

- Найди мне стоянку! – полчаса спустя Альваро уже в полной решимости разрушить эту планету до основания въезжал в Ниццу и вовсю отдавал приказы Френку. – И пригони туда мой Мерс! Блять, я видел одну под тем центром! Быстро! Если через пять минут тебя там не будет, то я тебя убью! Я тебе богом клянусь!
Пять минут спустя искомый торговый центр и стоянка под землей были найдены, а когда Данте заворачивал туда, то успел заметить обеспокоенного Френка на подъезде, сидящего за рулем Мерседеса. Знаком приказав ему следовать за ним, Альваро спустился в подземелье.
- Вылезай! - когда было выбрано место, где поменьше машин и припаркована БМВ, рявкнул Альваро, за шкирку вытаскивая шкафа из-за руля, куда и приземлился сам.
- Бля, че проис… - дверь Мерседеса захлопнулась прямо перед носом Френка, а Данте дал по газам и принялся методично уничтожать  чудо немецкого автопрома.
Там повсюду стояли столбы-сваи, поддерживающие здание, так вот на одну из них и нацелился Альваро, разгоняясь настолько, насколько это было возможно в замкнутом пространстве.
Бах! – передний бампер согнулся, как бумажка. Быстрое переключение передачи, взгляд в зеркало и очередная свая – задница Мерседеса встретилась с бетоном и заднее стекло пошли мелкими трещинами.
Открыть дверь – ей въехать в очередной столб, снося с петель. Не слыша истеричных криков Френка и сигналов тревоги, вовсю вопящих на стоянке, потянуться и открыть другую дверь – ее постигла такая же участь, что и первую. До вторых лезть лень, а это значит… Бах! – и открылся капот, теперь вождение чисто на инстинктах, которые на данный момент времени у Альваро были заглушены жгучим адом боли внутри и просто невероятной злобой на весь мир. Это еще хорошо, что он срывает эту злость на машинах, а не на людях.
Еще один хэдшот уже в стену, снова передачи, забуксовать назад, врезаться в столб, и опять вперед…

Ресторан в отеле Ритц. Пять звезд. Вокруг золото, изысканность и стиль. Все просто пропитано роскошью, и эти официанты, вышколенные по струнке, и люди, сидящие за другими столиками, и тарелки из китайского фарфора, и серебряные вилки, и даже тот оркестр, обеспечивающий помещение незамысловатым лаунджем – абсолютно все здесь является синонимом слова «богатство». Со всех сторон раздаются обрывки разговоров: кто-то о политике, кто-то о нефти, а кто-то просто о мехах и бриллиантах, воздух наполнен запахами дорогих сигар и эксклюзивного женского парфюма. Но сильнее всех… И тем ненавистнее… Пахнет Она. Смерть.
- Ахаха, я еще помню, когда ты учился в университете, все бормотал себе под нос, что лекции по праву скучные просто до смерти. Я же пришла, посмотрела, - она смеется, и от ее смеха бегут мурашки по коже. – Никто не умер, ахахах!
Она безумно красива и похожа на всех женщин сразу. На всех, с кем он был, кого когда-то любил, кого трахал, кого бросал, кто бросал его – у нее есть черты их всех сразу. На самом деле, он никогда ее не видел, да, чувствовал ее, но вот знать, как она выглядит – никогда. По иронии судьбы именно она оказалась одновременно и лучшим другом, и заклятым врагом.
- Ну да ладно, юмор, вижу, не удался, - она изящно машет рукой, мол, пустое и подносит к губам сигарету – Данте приходится вытянуться, чтобы подать ей огонь. – Давай что-нибудь закажем, а? Что тут просто так сидеть? Кого на закуску? Может… Хм… - на ее стороне столика лежит небольшой блокнот, черный, разумеется, но скорее больше для гонора. Ей всегда нравилась свинцовая серость, если честно. – Вот этот джентльмен… - Она ведет пальцем с безупречным маникюром по листку и щурится, читая имя. - Декстер Дейк. Заказать?
- Я не голоден, - глухо отзывается Альваро, глядя в сторону.
- Ну-ну, котенок, - она улыбается и сводит брови в умилительном выражении лица. – Я же знаю, чье сердце ты не прочь съесть. Как там их бишь… Ох, столько имен в голове, и не вспомнить уже.
- Я не голоден, - снова тихо повторяет Данте и наконец решается посмотреть ей прямо в глаза. – Почему не я?
- О, даже так? – она выгибает брови и вальяжно откидывается в кресле. Затягивается, выпускает дым, смотрит на соседний столик, а потом задумчиво отвечает: - Потому что ты хитрый сукин сын! – на последних словах она снова начинает хохотать.
Данте хмурится. Значит, надо перефразировать вопрос.
- Тогда почему я? Почему все они умирают рядом со мной?
- О, нет-нет-нет! – она вытягивает руку и грозит пальчиком. – Они умирают, когда тебя рядом с ними нет, - и снова лыбится во все свои безупречные тридцать два. – Смекаешь?
- Хватит, - в отличие от некоторых, ему-то совсем не смешно. – Прекрати.
- Что прекратить? Котенок, я – Смерть. Я прошлое, настоящее и будущее. Я единственно реальное и вечное в этом мире, - начинает заливать она, а потом не выдерживает и снова хохочет, откидывая голову. – Не волнуйся, это просто значит, что тебе придется пожить за них всех. Понимаешь? Ну, на всю катушку, ГОСПОДИ ТЫ БОЖЕ МОЙ!
- М, кого ты вспомнила, - теперь улыбка посещает и его хмурое лицо. – Ты разве не служишь… ну этому… Дьяволу?
- Дьявол – лузер, он моя подстилка, - равнодушно говорит она, водя рукой с сигаретой по воздуху.  – А ты, котенок, моя транспортная служба. Не убийца, слышишь? А всего лишь логист, - о да, Смерть всегда идет в ногу со временем, она всегда актуальна и не прочь побросаться новомодными словечками. – Кстати, о том парне, - она подается вперед, стряхивает пепел в вазу с розой, от чего та моментально вянет, смотрит на сморщенные лепестки, кусает задумчиво губы и продолжает, наконец: - Джоне Уэйте. Мне кажется, ты запутался, котенок. Я должна тебе помочь, - она ласково улыбается, но за этой улыбкой Данте видит ее зловещий оскал.
- Что-то в стиле продать тебе свою душу?
- Пф, да брось! Я просто его заберу. Пора ему, - она кивает проходящему мимо официанту, затем тушит сигарету и зачем-то вытирает руки салфеткой. – Ты довольно его уже помучил, так что… - задумывается на какие-то пару секунд. - Хм, скучно здесь, знаешь, даже в такой компании. Я, наверное, тоже пойду. И ты не задерживайся, котенок. У тебя еще много дел.
- И вопросов к тебе не меньше.
- У меня, - она поднимается, отряхивает платье и складывает блокнот в маленькую сумочку. – Нет на них ответов. Во всяком случае – пока. Пока-а-а, - поет она нараспев, снова начинает смеяться и уходит, напевая себе что-то под нос.
Смерть.


- Босс, мать вашу!!! – заорал Френк, вытаскивая Данте из помятой машины. – Что, блять, за нахуй?!
- Он умер, - тихо всхлипнул Альваро, приходя в сознание и не чувствуя ни ног, ни рук. Телохранитель прижал его к стенке, но Данте не смог удержаться и обухом рухнул на пол. Вокруг них собралась уже внушительная толпа и сквозь нее к нему подбирались люди в белых халатах. – Понимаешь? Умер.
- Кто? Да кто умер?! – кричал Френк, хлеща мафиози по щекам. – Что с вами происходит?! Джон, блять!
Данте как будто открыл глаза. Проморгался как следует, рукой отпихнул от себя сучку-врачиху (теперь все доктора – враги) и тяжело поднялся, придерживаемый заботливым плечом телохранителя.
- Вито убили, - глухо отозвался он, и почувствовал, как Френк замер.
- Что?
- Что слышал, блять, тупая шавка, - нет, злость не прошла, она просто была крепко-накрепко заперта внутри Данте. – Дай им денег, - он кивнул на толпу, посмотрел на раздолбанный мерседес и указал на БМВ. – Эту оставь, поехали.
- Куда? – все еще в ахуе, спросил Френк, усаживая Альваро на заднее сидение.
- К Анне. Вот она обрадуется, - с черным юмором ответил Данте. – Да блять, хули ты там копаешься, гондон?! – Френк тщательно отсчитывал купюры какому-то человеку, Дани протянул руку, не в силах смотреть на всю эту тягомотину, доблбанул того по ладоням и разноцветные евро полетели на пол, вся пачка. – Подарок на Новый год. Давай, двигай.
На место беззвучным рыданиям и трясущимся рукам пришло ледяное спокойствие, которому мог бы позавидовать даже танк, если бы танки вообще могли завидовать. Альваро сейчас ощущал себя так, словно выхлебал целую банку валерьянки и залил это сверху корвалолом. Он без единой эмоции заказал билеты в Нью-Йорк, а из Нью-Йорка в Сакраменто, сухо рассказал Френку про звонок из Америки, а потом закрыл глаза, прикладываясь виском к окну машинной двери. Просто на секундочку…
- Приехали, - тут же сказал Френк и Данте открыл глаза, хмуро разглядывая пейзаж за окном. Дом, в нем горит свет, падает легкий снежок, завтра Новый год, все так хорошо и прекрасно в этом мире… На какую-то долю секунды ему показалось, что все это просто страшный сон, и ничего не было, но нет, Френк обеспокоенно смотрел на своего босса, а руки слишком реально болели от бессмысленного махача по рулю.
И снег на деле не снег вовсе, а пепел. И вместо крови – порох. И все, что есть в этом мире – ложь. И самая большая ложь – это он сам. Единственная реальность – Смерть.
- Посиди тут, - тихо приказал Данте и выполз из машины. Курить… Ан нет, руки все равно трясутся, хотя скорее из-за страха перед грядущим разговором с Анной.
Что ей сказать? Знаешь, милая, мне тут позвонили и сказали, что твоего муженька кокнули? О боже, Анна, такая трагедия – Вито убили, мне уйти, чтобы ты поплакала? Нет времени объяснять, собирайся, мы летим в Сакраменто? Блять, ну что, что ей сказать?!   
Когда третья доза никотина подошла к концу, Данте решил, что дольше собираешься, чем делаешь, посему сплюнул себе под ноги и отправился внутрь дома.
- Аня… - и никак не получается сделать ровным голос. Он просто представил себе ее лицо, ее слезы, ее… Боже. Ну вот опять. Леон… - Анна, - он столкнулся с ней носом к носу, она вылетела откуда-то и сразу же рванула к нему, глядя своими невозможными глазами и ему захотелось провалиться сквозь землю. Зачем он попросил их не звонить ей? Нет. Почему умер Вито, а не он?
- Его убили, - ответил он на ее немой вопрос. – Утром.    
Вот они, мосты на краю земли.

Отредактировано John Wait (2013-01-05 04:56:58)

+3

83

[mymp3]http://sacramentomuz.narod2.ru/MOCART._Rekviem._Lakrimoza._Sleznyi_tot_den._Samyi_pechalnyi_fragment_Rekviema._-_Lacrimosa_dies_illa.mp3|***[/mymp3]
На дом опустилась тьма. Который там час, шесть, восемь вечера? Какая, к черту разница, сейчас время волновало Донато меньше всего на свете.
Она сидела на диване, тупо разглядывала пол. Как же она ненавидела, когда такое случалось – что здесь, что в Сакраменто! Какие-то дела, какие-то проблемы, и кто-то обязательно срывается, кричит в телефон, а потом выбегает из дома, на ходу продолжая раздавать в телефонную трубку указания, и ей, собственно, маленькому винтику в огромной машине криминала, не остается ничего, кроме как сидеть на полу у двери и ждать. И никто в тот момент не заботится и не переживает о том, что еще час – и у нее точно разорвется сердце от этого невыносимого, липкого и холодного ужаса. Он опутывает как паутина, появляется где-то на задворках сознания и заполняет ее всю целиком – а что, если?
В такие моменты она больше всего боится телефонного звонка. Не каких-то там мифических взрывов в городе или новостей по телевизору. Обычный телефонный звонок, с незнакомого, чужого номера, с каким-то механическим голосом, который без тени эмоций скажет пару слов и положит трубку. Она так боится этих звонков, что сейчас рука сама потянулась к мобильному, лежащему неподалеку. Его купил Джон, Анна радовалась, как ребенок, хотя никогда не любила все эти гаджеты, так вот, она схватила телефон и изо всей силы бросила его в стену, да так, что куски пластика разлетелись по всей комнате. Анна прислушалась. Ей показалось, или за секунду до того, как разбиться, телефон начал звонить? Стандартная мелодия фирмы Nokia – зачем было менять этот звонок, о, какие дурацкие мысли. Неужели он звонил?
Анна обняла голову руками, всхлипнула, прикусив губу, но плакать не стала. Рано было еще плакать и кого-то хоронить.
Она вообще по природе своей была паникером и волновалась совершенно обо всем. Но сейчас… Нет, серьезно, к тому, что Витторе уезжает в ночь, зачастую хмурый, иногда с оружием, что он задерживается на пороге, мнется нелепо и замечает: «Завещание в столе, там все отходит тебе, но чтобы ты знала…», к этим нехорошим словам, а потом к стуку подошв по полу, она привыкла. Долго, мучительно, сжимая кулаки так, что ногти оставляли на тыльной стороне ладоней кровоточащие следы – но все же привыкла.
К тому же, что и Джон будет делать также, она была не готова. Это время, проведенное в Ницце, оно заставило ее чувствовать по-другому, забыть о том, чем они занимаются.
И теперь в голове билась мысль о том, что они никогда не будут в безопасности. Всегда будут эти звонки и эти слова, всегда будет ожидание и нежелание слышать звонок телефона. Ничего не поделать. 
Анна медленно приподнялась с пола. А что, если телефон и правда звонил, а она не стала слушать? А что, если…
Анна поднесла к губам ладонь и больно укусила себя за мизинец. Прекрати! Успокойся, заткнись!
Через полчаса Анна, у которой уже совершенно безумно сияли глаза, а мысли получались какими-то обрывочными и сумбурными, решила, что Френк непременно бы приехал. Он бы сказал, черт, он обязательно бы сказал!
Чтобы хоть чем-то заняться, Анна по очереди отнесла детей наверх – теперь у них была кроватка, теперь не приходилось больше спать в коробке, хотя коробка-то была удачная, носи ее с собой, и все дела. Анна думала о всякой ерунде, обо всем на свете, лишь бы не впускать чертов «а если» в свою голову.
Еще через час она поднялась с пола, на котором сидела, попыталась выпить воды, но руки тряслись так, что стакан с тихим дзиньк! разбился, осколки разлетелись совсем как недавно – осколки телефона.
Надо же, как интересно, подумалось ей, когда она, закрыв глаза руками, стояла на стеклах, с каким печальным звуком умирает стакан.
- Персик, - голос осипший – она не плакала и не рыдала, не кричала, чтобы его сорвать, он сам куда-то пропал.
Пес поднял голову, вопросительно посмотрел на Анну. Донато открыла ему двери в диванную комнату – потому что он мог порезать лапы о стекло, а убирать осколки, черт, никакого желания сейчас нет.
Персик тяжело вздохнул, но повиновался. Анна включила свет в комнате, закрыла за собакой двери, а сама вернулась к кухонной стойке – внезапно она обнаружила, что если на нее опереться, то стоять очень даже просто получается. А сидеть она уже устала.
И тут с улицы послышался шум мотора.
Внутренности сковало холодом, Анна застыла мертвым изваянием над стойкой, бешено вцепившись в стойку руками. Кажется, в тот момент она даже не дышала, только слушала, слушала, слушала, как снаружи хлопает дверь автомобиля. И долгих пятнадцать минут – тишина. И за это время Аня успела похоронить Джона, и себя заодно вместе с ним.
- Аня.
Когда он успел открыть дверь? Почему она не услышала? Как вышло, что он зашел бесшумно? Это все было так незначительно, Анна сорвалась с места, наступив на стекло и порезавшись – и бегом, к дверям, обнять крепко и попросить…
Он стоял у двери, и сначала Анне показалось, что он пьяный – он не шатался, и алкоголем тут и не пахло, но глаза его…
- Что..?
Она неловко приблизилась, протянула руку и дотронулась до его щеки – тут же одернув пальцы, будто она обожглась. Что-то случилось.
- Его убили. Утром.
Как это – дышать? Вы умеете? Расскажите мне, а то ведь я сейчас умру.
- Это шутка? Это плохая шутка, Джон, очень плохая, пожалуйста, никогда так больше не шути...
Она говорила и говорила, чтобы не дать ему вставить хоть слово, чтобы он не сказал ей, что он вовсе не пошутил, и что ему очень жаль, и что…
Да только его глаза никуда не делись, и она замолчала сама. Она не заметила, что заплакала в тот момент, когда он только сказал ей это страшное известие, не в истерике, конечно, просто внезапно весь свитер на груди стал мокрым.
- Он был к этому готов, - зачем она это говорит? Что она говорит вообще? Она не смогла бы сейчас адекватно оценить свое поведение, она была не в себе, в шоке, - Только я не готова.
Анна находилась в совершеннейшей прострации. Знаете, как бывает? Когда ты очень, просто жутко чего-то боишься, тебя трясет от одной только мысли о том, что могло бы случиться. А когда это самое страшное происходит, ты не знаешь, что тебе делать. Обнимать голову и плакать? Стенать и причитать? Это все как-то пошло, и ей совершенно не хотелось плакать.
- Я… прости, мне надо умыться, - сказала она деревянным голосом, отвернулась и пошла в ванную – чеканя каждый шаг, переживая, что если сейчас споткнется, то разобьется, как тот стакан, да только от нее и звука не останется – просто сломанная Аня на полу. Ей, наверное, нужно было узнать подробности - что, где и как. И...они ведь не успели развестись, а значит, это ее дело - заниматься похоронами. Но сейчас она вряд ли могла думать о чем-то, кроме двух слов. Его убили.
В ванной было темно, а где включать свет, она забыла. Открыла кран с холодной водой, набрала полные пригоршни, плеснула себе в лицо, раз, другой. А потом подняла глаза в зеркало.
На самом деле, их с Витторе отношения были похожи на отношения нерадивого сына и заботливой мамаши. Наверное, это просто Анна такая, ей нужно о ком-то заботиться, но всю жизнь… «Поешь перед тем, как уходить», «Пожалуйста, застегни пальто, иначе ты простудишься», «Не возвращайся домой поздно, мне будет нехорошо», «Не езди туда, я прошу тебя, не езди». Теперь же ее не было с ним рядом, и, конечно, если посмотреть правде в глаза, она не смогла бы его спасти – как он умер, господи? Пуля, взрыв, может быть, удушье или нечто похожее? Но если бы она была рядом, она хотя бы попыталась бы.
Анна не стала называть себя убийцей. Потому что его убила не она. Но если был хоть малейший шанс, что она могла бы ему помочь… о, господи!
- Ты такая упрямая.
- Нам не надо ничего решать. Не звони сюда больше.
Это был их последний разговор, а два месяца назад она в последний раз видела его там, дома. Он уже не любил ее, а она не любила его, но тем не менее, он улыбнулся и поцеловал ее куда-то в висок. «Я приеду, как только смогу, сама понимаешь – ведь я не могу оставить дела, когда Джон в таком состоянии». «Да, - ответила она, - Приезжай, как только сможешь».
Анна тонко закричала и попыталась разбить зеркало. У нее ничего не вышло – то ли силенок маловато, то ли стекло просто такое прочное…
Она забилась в уголок под раковиной, обхватила себя руками так крепко, как могла, и завыла. Из груди вырывались нечеловеческие крики и стоны, по щекам текли слезы, а перед глазами стояла картина трехлетней давности.
- Береги себя, котенок. Обещаешь?
- Обещаю. И ты будь осторожен.

+3

84

[mymp3]http://dl.dropbox.com/u/104702199/%D0%9C%D0%B0%D1%80%D0%B0%20-%20220%20%D0%92%D0%BE%D0%BB%D1%8C%D1%82.mp3|220[/mymp3]

- Это шутка? Это плохая шутка, Джон, очень плохая, пожалуйста, никогда так больше не шути... - в его глазах не было и намека на шутки. Да и не стал бы он никогда так шутить, боже, если только в конец сбрендит, а такими темпами... Психика просто не принимала пока тот факт, что где-то на этой планете два дорогих человека лежат на каких-то грязных койках морга и мерно остывают. Не принимала.
Но Данте молча медленно мотнул головой на слова Анны, пристально глядя в ее глаза, где уже собирались слезы. Странное ощущение испытывал он сам - абсолютную апатию и равнодушие к тому, что происходит сейчас в мире и к слезам Анны в том числе. Он думал, что будет по-другому, а оно вон как оказывается...
- Он был к этому готов, - как-то слишком спокойно сказала Донато, а может, просто показалось. Альваро сейчас во всем мерещился зловещий покой, как после бури. И тишина. Слова просто не приходили через горло, да и не было их, только ноющая тупая боль внутри, как после удара ногой по желудку, а сердце... Слишком много многоточий, но как и сказано выше - слов просто не было. Они куда-то исчезли, как и Вито, и Леон, и отец, и мама, и Морино, и бабушка, и все, кто хоть как-то был связан с фамилией Альваро. Их просто больше нет - Данте остался один. В полнейшей пустоте одиночества.
Наверное, надо было сказать, что к смерти готовы все, кто вступает в мафию - в конце концов Витторе туда никто силком не тащил. Остаться честным можно, но надо ли?
- Я… прости, мне надо умыться, - Данте кивнул, ему тоже надо побыть одному. Чтобы... А чтобы что? Неизвестно, но просто надо было, и он разделся и медленно побрел на кухню, как древний старик, шаркая ногами, еле их переставляя. Слишком спокойно убрал разбитый стакан, протер полотенцем пол и остановился напротив окна. Там закурил, но чертов никотин ни на йоту не сделал его участь легче. В конце концов он просто встал, прислонившись к столу, забыл о сигарете, тлеющей между пальцев и ничего не видящим взглядом уставился в большое окно, где медленно падал снег.
Взять стул, и начать колотить им с дикими криками об стол - сначала ломаются ножки, потом трещит седушка, а затем замахнуться им в стену, не смотря даже, как дерево расколется на мелкие кусочки и продолжить выплескивать свою злость: с каким-то животным, звериным остервенением вырвать все дверцы у шкафов, слушая, как трещат петли, когда отрываются от лакированных поверхностей; сбросить всю посуду на пол, а потом еще вдобавок хорошенько приложиться к ней скородками, вот так, на мелкие-мелкие кусочки, как его сердце; взяться за стол, выломать все ножки; свернуть холодильник и с мясом вырвать вытяжку, оторвать дверцу у плиты и с хриплым рыком отправить ее туда, к стулу, чуть-чуть не попадая в окно. Персик. Наступить ему на лапы и услышать, как хрустят его косточки, как он скулит, как молит о пощаде на своем зверином языке, увидеть его слезы, его агонию - да, тебе тоже будет больно, всем должно быть больно, он не обязан страдать в одиночестве. Вывернуть ковры в гостиной, свернуть чертову елку, порвать на мелкие кусочки гирлянды и побить все шары, пусть они хрустят у него в руках, как скорлупа от яйца, пусть осколки впиваются в кожу, пусть течет кровь, уже не важно. Ножом порезать все подушки на диванах, вытащить пружины, словно внутренности из человека, разбросать горящие потрескивающие поленья из камина - пусть этот дом сгорит к чертям! Пусть весь мир провалится в тартарары! И каждый человек пусть умирает в адских муках, а потом еще горит в аду - долго, бесконечно долго, всю вечность, пусть их сожрут эти черные дыры ненависти, пусть на их коже появятся пузыри от ожогов, пусть она слезает струпьями с их мышц, пусть их внутренности поедают черви, пусть им будет больно, безумно, невероятно, до смерти больно!
Но нет. Он прежнему стоял у стола, смотрел в окно, а больно было только ему - огонек сигареты погас, в пальцах остался только крошечный окурок и горячий еще пепел свалился на штанину, прожигая в ней небольшую дырку. Почему-то было очень холодно, хоть и все стояло на своих местах - камины по прежнему горели, отапливая все помещения, а по трубам тек кипяток. Может...
Кровь. Что-то с самого начала показалось Данте неправильным, словно бельмо на глазу и он вспомнил кровь на полу. Еле заметные отпечатки, чуть больше там, где они стояли с Анной - порезалась.
С убийственным спокойствием он скинул окурок в мусорное ведро, умылся холодной водой и проморгался - воспаленные болезненно-красные глаза все еще держали в себе невыплаканные слезы. Сколько времени прошло, когда Анна отправилась в ванную? Сколько он так простоял? Имеет ли сейчас это хоть какое-то значение? Да, потому что нужно бы еще поспать, самолет завтра в 10 утра, значит, в 8 уже нужно быть в аэропорту. И это бесило больше всего - все эти хлопоты, похороны, а еще нужно как-то объяснить Анне, почему они летят сначала в Нью-Йорк, ведь ей нужно к мужу, и почему потом он отправится в Италию - похоронить там брата, боже, столько проблем необходимо решить прямо сейчас, в этот момент, когда больше всего на свете хочется забиться в укромный уголок и тихо там умереть от горя.
- Анна?.. - два стука в дверь ванной, не услышать ответа и зайти. Вообще-то, аптечка нужна была и ему самому - принять что-нибудь от нервов, а она лежала в ванной.
Пытаясь не обращать внимания на тихие завывания на полу, Данте вытащил коробку и нашел упаковку диазепама - транквилизатор, помогающий бороться со страхом и нервами. Черт его знает, что такие успокоительные делают в их аптечке, но французов он как не понимал, так и продолжает не понимать.
Итак, две таблетки внутрь, запить из-под крана и тихо опуститься на пол с перекисью и бинтами, усаживаясь по-турецки напротив хнычущей Анны. Без единого слова вытянуть на себя ее кровоточащую ногу и бережно-бережно обработать, крепко перематывая бинтом. Долго смотреть на пятно крови, постепенно проявляющееся через бинт. И наконец решиться:
- Нам нужно лететь в Н... Сакраменто, - тихо сказал Данте, поднимая глаза. - Анна, я знаю, кто это сделал. И я должен тебе еще кое-что рассказать.
Снова замолчал, подбирая слова. Пытался предугадать реакцию, но как ее можно понять, пока не расскажешь?
- Mi chiamo Dante, - на чистом итальянском произнес Альваро. - Dante Alvaro. Vito era consapevole di questo. Вито знал об этом, - Данте снова замолк, отводя глаза. Смотреть на Анну было сложно, поэтому лучше было рассказывать в пустоту, надеясь только на то, что Донато слушает.
- Sono nato a Trapani, - и знаете, внезапно говорить стало как-то легче. Пусть рассказ был ломаным, с ошибками, ведь он не говорил на итальянском уже дай бог лет двадцать пять, но это все не важно, просто вся эта ложь, копившаяся внутри, наконец, вышла наружу, и от этого захотелось взлететь.
Он рассказал про отца и мать, про Леона, про Америку, про Уэйтов, про то, как Донато появились в Сакраменто, про то, как попал в мафию, как стал сам выискивать тех, кто разрушил его семью, про смерть, про должность андербосса и боязнь за свою жизнь, господи, он выдал ей все, одним махом, не останавливаясь ни на секунду и иногда сам глотал слезы. Апофеозом биографии стали два убийства, и теперь, вот теперь-то он сказал Анне, что умер не только ее дорогой человек. А на месте Вито должен быть он, Данте. Они... Они просто ошиблись.
Что ты ск...
- ...ажешь теперь? Ты останешься на моей сто... - ...роне? как-то совсем обреченно. Если он потеряет еще и Анну (а мысленно Альваро уже приготовился к этому), то нет смысла вообще жить дальше. - Пожалуйста... - всхлипнул и тихо завыл, прикрывая рот рукой, уткнулся лбом в ее живот, весь трясясь от рыданий и истерики. - Пожалуйстапожалуйстапожалуйстапожаа-а-а... Не ост.. ляй... мня... - одного наедине со слезами, всхлипами, вытьем и этим горем.

Отредактировано Dante Alvaro (2013-01-06 08:34:32)

+2

85

Пока всё ждут прихода истины,
Святая ложь звучит всё искренней,
Не прячет взгляд и травит яд соблазном душу мне.

Она плавала на волнах горя, изредка окунаясь в воспоминания – но там было еще больнее, это как балансировать на тонкой нити, подвешенной над пропастью – больно режет ноги, но если сорвешься – будешь вечно парить в черноте, а потом просто разлетишься красными брызгами по темным камням.
От мыслей никуда не денешься – они повсюду в твоей голове, и  там тесно, тесно до дрожи, и ты бы рада распахнуть двери и выйти, но они последуют за тобой, ведь они – твое.
Прости меня, я столько не сделала, и наоборот, наворотила море дел. Я слишком многое сказала, слишком много молчала.
Она рыдала в голос на холодном полу, кусала руки, кусала губы до крови – будто одной болью могла заглушить другую. Она потерялась во времени, и качалась на полу, словно эпилептик – и темнота в ванной не сравнилась бы с той, что обволакивала изнутри.
Только-только все стало налаживаться. Только она посмела строить какие-то планы, разрешила себе отпустить – но нет, здесь ведь решает вовсе не она.
Как же так?
«- Что ты творишь, мерзавка! Это ведь моя машина! – Ой, можно подумать, ты чуть не сбил меня, недоумок!». «- Если ты сейчас же не приедешь и не заберешь меня отсюда – я клянусь, больше ты никогда меня не увидишь! – Я выезжаю». «- Что это за оружие в моем доме? – Долго объяснять, но… ладно, слушай».
Сцены прошлого встают перед глазами, хотя она настойчиво гонит их прочь, закрывается руками, отбивается от того, что было. Прошлое держит крепко, улыбается страшной ухмылкой – никуда тебе не деться, дурочка, никуда.
А потом, среди лиц, всплывающих во тьме, среди голосов, звучащих только для нее одной, в темноте ванной комнаты, она видит фигуру. И снова кричит, пронзительно, давится криком, устало замолкает.
- Я виноват перед тобой, - говорит муж. Он стоит над ней, склонился, и его внимательные глаза скользят по ее растерянному лицу.
- Да.
К чему сейчас уловки и вежливый тон? Ему уже все равно, да и ложь он почувствует – мертвые ведь чувствуют ложь? А она не хочет врать – в их жизни было много лжи, но теперь хватит.
- Прости меня. Так было нужно, ты же понимаешь.
Устало смеется, отбрасывает со лба прядь волос, и она тянется к нему рукой – поправить, обнять, но он отстраняется, как-то даже испуганно:
- Не надо. Не трогай. Просто прости меня.
- Я прощаю тебя, - говорит она хрипло, выталкивает слова из горла.
- Будь осторожна, - он улыбается как-то криво, - Теперь тебе нужно быть осторожной.
- Я буду.
А потом она внезапно срывается, и ее тихое спокойствие, мнимое, но все же спокойствие, рвется, как тонкая бумага.
- Это больно?
- Нет. Это как заснуть – но быстрее, - он пожимает плечами, а потом смотрит на часы – дорогой Ролекс, любимые часы, с которыми он не расставался, - Мне пора.
- Нет, останься, хотя бы ненадолго, - просит она, но он грустно качает головой, а потом внезапно растворяется в воздухе, оставив после себя тонкий аромат парфюма – но через секунду не слышно и его.
А Анна упирается лбом в пол и сухо рыдает, прижимая расцарапанные руки к груди.

Ты сделал всё и всё оставил,
В твоей игре почти нет правил,
И твой герой не держит строй и лезет на рожон.

Дверь открылась внезапно, впустила в помещение немного света. Анна лежала под раковиной смятой грудой тряпья. Она уже не плакала, только скулила как собака, которой перебили лапы, судорожно вздыхала и тряслась, словно в лихорадке.
Над ней раздается шум, кто это пришел? Она совсем забыла о Джоне, он ведь был здесь все это время? В гостиной или под дверями? Это не важно.
«Уйди, пожалуйста, - хочет сказать Анна, - Я люблю тебя, но сейчас уйди, пожалуйста». Да только голоса нет, сорвала в конец, еще в самом начале, когда бросалась на стены грудью.
А потом Джон опускается рядом, и Анна сворачивается в клубок, спиной к нему – ей не хочется жить.
- Анна, я знаю, кто это сделал.
Я ослышалась? Анна подняла голову, прислушалась.
- И я должен тебе еще кое-что рассказать.
Услышать итальянскую речь здесь, в Ницце, от Джона – это потрясло ее так сильно, что она проскулила что-то, но он не услышал. Проглоченные окончания – давно не говорил на этом языке. А потом имя.  Данте Альваро.
Сначала она испугалась. Просто до смерти, ей показалось, что все волосы на ее голове поседели. Потому что она слышала об этой семье. Потому что в те годы, когда она жила в Палермо, не было человека, который не знал бы о войнах мафии на Сицилии. Анна и тогда, и сейчас была лишь маленькой каплей в этом бездонном море. Сила Альваро была гораздо сильнее ее самой, всех людей Сакраменто, вместе взятых. Анна была никем, а эта необычайная сила и не почувствовала бы, как под ногами хрустят позвонки и ломаются кости Донато.
Он наверняка видел страх в ее глазах, наверняка заметил, как она отпрянула, прижимаясь спиной к холодной стене.  Ужас, первобытный страх гнал ее дальше от него, из этого дома, из этой страны…из этой жизни.
Она слушала молча, даже, кажется, не моргала, и не дышала. А в глазах ее мешался ужас, сначала с непониманием, а потом с осознанием – дикий ужас, который заставлял кровь застывать прямо в венах, каменеть на месте.  Анна боялась его – чужого человека, который только притворялся тем, кого она знала. Все это время.
Она хотела встать и уйти – убежать или уползти, забраться в машину и погнать к мосту – вылететь за его ограждение и лететь вниз – чтобы заснуть и не проснуться. Слишком много всего навалилось сегодня, и она была не способна решить это или хотя бы понять. Если бы сейчас в руки Анны дали оружие – она не раздумывая выпустила бы пулю себе в лоб, чтобы эти проблемы решал кто-то другой. Слишком много вранья и злобы, слишком много ненависти и лжи… и слез. Она не хотела этого, она вообще ничего не хотела.
А потом он внезапно завыл, этот человек, завыл, как раненый зверь. И Анна испугалась так, что чуть не потеряла сознание. Потому что он, не важно, какой, всегда  был тем, кто играючи решал проблемы…а сейчас он молчал, уткнувшись куда-то ей в живот, и плечи его вздрагивали от груза, который, вдруг поняла она, навалился на него так же внезапно, как и на нее саму. Ей было легче – у нее были дети, а значит, повод цепляться за жизнь, а у него не было ничего, и даже насчет нее, той, которую он любил, он теперь сомневался – и это немудрено, ведь она сама хотела уйти отсюда пять минут назад.
Что-то кольнуло в сердце, и она почувствовала острую жалость к нему, уставилась в его спину. А потом в ее груди что-то лопнуло, и она поняла, что сейчас не время быть слабой. Но еще отчетливее она поняла, что он никакой не чужой, для нее он всегда был тем, кто… Задохнувшись в водовороте мыслей, Анна прижала его голову к своей груди.
- Мой…- горло перехватило, и она просто обнимала его так крепко, как только могла, и даже не старалась утирать слезы, градом катившиеся по ее лицу, - Я никогда тебя не оставлю.
Анна прижималась губами ко лбу Данте, и они плакали вдвоем, вместе всхлипывали от горя, которое пожаром опалило их обоих, а потом просто качались из стороны в сторону – и, верно, все, что у них осталось – это они сами, и они же удерживали друг друга от бездны отчаяния, до которой рукой подать.

А через пару часов – они не заснули бы в эту ночь, Анна выползла из ванной, даже не пытаясь встать на ноги: у нее бы не вышло. Она нашла телефон в пальто Данте, которое валялось на полу, и набрала знакомый номер:
- Соня?
Ей нужно было, чтобы кто-то приехал сюда. Срочно.
- В городе небезопасно. Я прошу тебя, приезжай. Если что-то, - она снова заплакала в трубку, - Случится, я не переживу. Пожалуйста, сестра. Приезжай.
А потом итальянка набрала еще один номер, и долго кричала в трубку: «Мне нужны эти билеты! Черт, достать, достань их, черт бы тебя побрал!». Кажется, снова плакала, а потом уронила телефон на пол – в надежде, что он не разбился. Нужно было жить дальше. Только как?
- Д...Данте? - тихо позвала она, вытирая засохшую кровь у уголка рта. Что она хотела ему сказать? Нет ответа на этот вопрос.
Сбылись мечты и откровения,
В руках судьбы моё спасение,
Мой главный нерв продет в иглу, предельно обнажён.

+2

86

Из ванной они выползали, как побитые собаки. Со стороны могло показаться, что эти двое просто надрались в хламидомонаду, или пересидели бомбежку в ванной, но реальность была не так прозаична.
Данте, казалось, выплакал абсолютно все слезы еще лет на двадцать вперед, и теперь только тихо шмыгал носом, по стенке поднимаясь на ноги. Кружилась голова и начинало свербеть в висках, а еще появилась какая-то тяжесть в районе переносицы, когда он принял вертикальное положение и мир на пару мгновений стал черным, зажужжало в ушах, а потом медленно отпустило. Альваро выдохнул, сделал деревянный шаг к раковине, умылся ледяной водой и посмотрел на себя в зеркало, хотя лучше бы он этого не делал, конечно. Китайские зомби в городе или что-то типа того смотрели на него его красными глазами и распухшим носом, поэтому решено было совершить еще один рывок головой под кран. Когда от ледяной воды заболели зубы, Данте выключил все краны, по-быстрому обтерся полотенцем и пошел искать Анну. План был прост: срочно, немедленно занять себя и ее сборами, потому что лить слезы они могут бесконечно, а так хоть на какие-то мгновения все, что случилось отойдет на второй план.
- Д...Данте?
- Вставай, - мягко сказал он, поддерживая ее сзади. - Нужно собираться, - а это дети, Персик, Френк, еще куча звонков, потом в аэропорту миллиард контролей... Ключевое слово во всем этом было "нужно". Сейчас сделать, переступить через себя, а когда все более-менее уляжется - вот тогда будет траур. Кроме того, Данте уже начал абстрагироваться от смерти Леона раздумьями о том, как его встретят в Палермо. А как рассказать своим людям про себя настоящего? А что будет с семьей? О боже. Просто ужас.
- Болит? - Альваро усадил Анну на диван, обеспокоенно кивая на ногу. Путь предстоит нелегкий, и хоть это и самолеты-машины, но все равно беготня на ногах будет иметь место. Следующая мысль: как заставить ее поспать и поесть утром? Но это ладно, разберемся как-нибудь.
- Давай, приходи в себя, - шепнул ей и побежал отдавать указания Френку насчет машин, которые нужно будет перегнать из Европы в Америку. А когда вернулся с телохранителем, то Анна уже вовсю носилась с детьми и вещами, тихо чертыхаясь про себя, когда из вороха одежды падала на пол какая-то вещь.
Собственно, он и сам складывался ровно так же: шмотки в кучу, все это в чемодан, "Френк, сядь на него, ща я буду застегивать". Позвонил в аэропорт и спросил про собаку, Персика тоже придется сдать в багажное отделение, как ни жаль, а это значит, что им надо там быть не на два часа раньше вылета, а на целых три. А еще доехать. А еще покормить детей, уложить, одеть, заставить Анну поесть через "не хочу", самому еле проглотить какой-то бутерброд, дотащить чемоданы до Мерседеса - он больше, коляску, а потом Анна сказала, что дети остаются здесь, потому что прилетит Соня.
Данте орал долго, со вкусом, с толком, с чувством, с расстановкой, но тихое и лаконичное "нет" в исполнении Донато свело все непонятки к нулю. Оказалось, что Соня летит тем же рейсом, на котором они отправятся обратно, значит, они встретят ее в аэропорту. Потом Альваро снова поуговаривал Анну поспать, понял, что идея терпит неминуемое фиаско и плюнул, засев за телефон. Сначала отзвоны в Нью-Йорк - в каком морге лежит, где этот чертов доктор Фостер, какие документы нужны, чтобы забрать брата, потом в Сакраменто - что сейчас происходит там, быть в курсе событий и чем-то направлять. И наконец, эти долгие нервные сутки подошли к концу - Френк смущенно сказал, что пора отправляться, но тут Данте вспомнил, что прилетает Соня и они задержались еще на час - ведь Персика с собой брать не надо. В итоге они снова разворотили все чемоданы - потом заберут, сейчас поскачут налегке - и остановились только на сумке Анны, где будут лежать все документы и билеты.
Загрузив детей и себя в машину, наши герои отправились в аэропорт Лазурный Берег, что в Ницце, Анна сразу же побежала искать зал прибытия, а Данте рванул в ту сторону, где можно получить билеты. Минут через пятнадцать все четверо и дети собрались в кучку на выходе из аэропорта, Анна снова плакала, обнималась с Соней, прощалась с детьми и вовсю давала указания подруге по поводу близнецов. Спасибо Блейд, не теряющей оптимизма даже в таких ситуациях, которая подбодрила Анну и Данте заодно, в общем, они с Донато бросили последний взгляд на детей и понеслись к терминалу - итак задержались.
Через полтора часа бешеная гонка по аэропорту закончилась, они нашли свои места в самолете и рухнули в кресла, совершенно вымотанные и уставшие. Двенадцать часов в воздухе ждали впереди, так что Альваро заказал обоим по стакану виски, заставил Анну его выпить до дна, потом выхлебал свой, положил голову на плечо Донато, бездумно смотрящей в иллюминатор и часа через пол после взлета, наконец, заснул. Ему снились повзрослевшие дети Анны, он гулял с ними по парку Сакраменто, потом купил им целую охапку воздушных шаров и под смех Анны они отпустили их в небо.   
- Вот эта половина папе, - ткнул в небо Марк.
- А вон та - дяде Леону, - повторила за ним Сильвия.

+1

87

доиграно, в архив.

0


Вы здесь » SACRAMENTO » Доигранные эпизоды » И все, что я хочу сказать тебе, это только слова.