Вверх Вниз
+32°C солнце
Jack
[fuckingirishbastard]
Aaron
[лс]
Oliver
[592-643-649]
Kenny
[eddy_man_utd]
Mary
[690-126-650]
Lola
[399-264-515]
Mike
[tirantofeven]
Claire
[panteleimon-]
В очередной раз замечала, как Боливар блистал удивительной способностью...

SACRAMENTO

Информация о пользователе

Привет, Гость! Войдите или зарегистрируйтесь.


Вы здесь » SACRAMENTO » Доигранные эпизоды » Каждый по-своему безумен;


Каждый по-своему безумен;

Сообщений 1 страница 13 из 13

1

http://s2.uploads.ru/sb1mM.png
Участники:
Ruth Oscar Hansen&Phoenix Faraday
Место:
Сакраменто, Калифорния;
Время:
18 января 2011г.
Время суток:
Утро-день;
Погодные условия:
А мы в домике;
О флештайме:

Изолятор представлял собой безупречно чистую и белую комнату площадью в два квадратных метра. Никаких картин на стенах, ничего. Всё стерильно. Сёстры молча приносили еду и пилюли и также молча исчезали. Иногда заходил врач и спрашивал, как я себя чувствую. Мне нельзя было покидать комнату, даже чтоб пописать. Ни радио, ни книг у меня не было, и я часто думала, что так, наверное, и становятся сумасшедшими…

У каждого свои причины, по которым он сходит с ума. Порой ты даже не являешься сумасшедшим, но тебя упекают в эти стены. Ты просто другой. И мыслишь ты иначе. Кому-то виной героин и вены. И много швов на руках. Много следов. Третий раз оказавшись в руках санитаров. Они спасают тебя, считают себя героями и отправляют в клоповник. Где не ты одна такая вот безымянная девочка. Он пришел сюда сам. Не знаю зачем. Смотрю на него в упор, пока не обращает внимания…

Пошла к врачу, но он только подкинул дров. «Всё от нервов! » – сказал он после осмотра, и прописал мне валиум. Когда я ему рассказала, отчего эти нервы, он сказал, что пару дней назад к нему приходила девушка, – сказала, что она наркоманка, и спросила, что делать.
«И что вы ей посоветовали? » – спросила я.
«Ничего, – ей остается только повесится, – ответил доктор. – Помочь тут нельзя».

+1

2

В забытой всеми богами и создателями клинике, а по-простому - психушке, ужасно топили, кондиционеры выплевывали воздух со сжатым шипением, и Билл, бывший Билл-заика, бродил вокруг них, смеряя датчики.
Феникс не знает, почему он каждые четыре месяца посещает это место, ведь толку от вялых осмотров едва ли больше, чем от первоначального курса терапии.
Но отец пишет ему, что так надо.
Старый администратор в кафе говорит, что так надо.
Что-то зовет его самого туда из туманностей прошлого, и старый администратор говорит, что это называется "ответственность". "Чем старше становишься, тем меньше его понимаешь", думает Феникс.
Внутри Билла-заики щелкало и потрескивало, бобины жевали пленку. Он ткнул пальцем себе в грудь, над табличкой, туда где в кармашке находился кассетный плеер, снова потыкал, проматывая песни. Наконец из портативных колонок у него в груди хрипло запел какой-то блюз, и Билл, ухватив трехпалой рукой метелку из перьев, отправился обмахивать пыль со старинных кресел-бегемотов. В одном из них гордо восседал скелет в женском сарафане и рыжем парике.
- Простите, мадам, - старуха почесала лоб, приподняв парик, провела иссушенными руками по гладким костям. И заулыбалась.
Она улыбалась уже последние много, много лет, а раньше любила очень обильно и картинно плакать.
Все уже забыли, как ее звали, но если бы у нее было имя, то ее определенно звали бы как-нибудь в духе старого Голливуда.
- Простите, мадам, доктор Адамс все еще принимает у себя?
Старуха улыбалась.
- Гиблое дело, сынок, она уже месяц как говорить перестала. Иди к своему Адамсу, у себя он.
Если бы бывший Заика-Билл, так просто отзывавшийся о старухе в кресле, наклонился и заглянул под ее кресло-кожаного бегемота, то увидел бы его -  раздувшийся, изгрыгающий кислоту обломок прошлой жизни. Феникс бы даже мог с точностью до процента описать округлившиеся глаза Заики и бремя прозрения, что повисло бы уродливым булыжником на его шее.
В небольшой головке нынешней безумной старухи помещалось в юности почти все, что хранил в себе Блейн Моно, только в упрощенном, женском, надоедливом варианте. Но она была умной. У нее было все, что и у реальной женщины. Когда она резалась, или ударялась, или ее били, настоящая кровь брызгала из дымящихся разрывов на коже. Она умела петь, готовить и любила дискутировать на тему кино, музыки и светской жизни.
Она была умной, а значит могла сойти с ума.
Всё это Феникс видит и знает. Он вежливо кивает Заике Биллу, ободряюще улыбается старухе и даже на секунду касается ее руки. Булыжник прозрения покачивается на его шее.
Возможно дома он даже напишет о ней.

Эта клиника-а-по-просту-психушка просто огромная.
Феникс стоит на перекрестке коридоров, прижимая к груди рюкзак. Его отросшие волосы заидневели. Она огромная, думает Феникс.
Он искренне надеется, что чужие сны и страхи не потревожат его здесь и не будут издеваться над ним за то, что он забыл дорогу... Он ведь не был здесь так долго.
Кто-то жмется носом к стеклу с другой стороны двери палаты, светящейся оранжевым светом, темные губы дрожат и поджимаются, под глазами бродят влажные темные тени. Волосы метут по ключицам, когда он? она? оно? наклоняется еще ближе. Расшатанная стекольная рама пропускает звуки: "Как мог ты такое сделать со мной"?
Феникс ничего не отвечает и уходит на второй этаж. Его тяжелые и высокие ботинки со срезанными лейбами жестко приминают холодный пол, и, кажется, даже он здесь плачет. Пол плачет, сдерживая крики, придурочный смех и тяжесть раздумий, что рвется с первого этажа.
Он плачет, но не отвечает. Как и большинство обитателей этого гиблого места.
В конце второго этажа Феникс тяжело приваливается лбом к жадине-аппарату с напитками, который уже давно не выдает тебе даже за деньги ничего кроме воздуха, и трет руками распухающие веки. 
Он весь - как заброшенная планета.
Или забытая вселененная в туманности сумасшедших коридоров.
Когда-нибудь он будет знать, что делать.

Отредактировано Phoenix Faraday (2013-01-06 10:18:37)

+1

3

Когда меня начало ломать, меня просто бросили в изолятор. Наверное, думали, что я там и умру. Но я оказалась крепче, чем они думали. Я все еще хожу по коридорам. Вот уже почти как год. Здесь всем плевать на нас. На крики по ночам. Здесь всегда кто-то кричит. Или плачет. Кто-то воет, молится. Бормочет себе под нос что-то. Я молчу. Всегда молчу. Нас травят таблетками. Каждый день по расписанию. Каждому индивидуально и следят, чтоб их обязательно проглотили. Знаете, что главное? Соглашайтесь. Кивайте головой, как китайский болванчик и соглашайтесь со всем. На любой вопрос. Ты признаешь, что сумасшедший? Да. Ты считаешь, что это проблема? Да. Ты хочешь вылечится? Да. Есть улучшения? Да. Не сопротивляйтесь ничему. Какое-то малейшее сопротивление и тебя перестанут кормить. Закроют в том изоляторе и заставят гнить наедине с собой. Хотя он на самом деле мало отличается от палат. Стоит кровать, голые стены. Окон нет и ты один. В палате обычно по двое. Я обитаю в 207 палате. Санитары зовут меня по номеру. А вот компания у меня меняется довольно часто. Последней была совсем молоденькая девочка. Она постоянно раздирала меня кожу. Ногтями до крови. Ей конечно ногти обрезали под корень, но это не мешало. Эта девочка пыталась прятаться. Залезала под кушетку, а когда её пытались вытащить начинала орать не своим голосом. В один прекрасный, или какой бы там он не был, день её увели. Она больше не возвращалась, а потом ко мне подселили следующего пациента. Здесь творится бардак ровно до того времени, пока не приходит какая-то проверка. Даже если сумасшедшие начнут жаловаться…кто им поверит? На то мы все и ненормальные, чтоб не доверять нашим словам. Я хочу выйти. Побыстрее выйти. Пусть физической потребности в героине у меня и нет, но не было еще ни одного дня, чтоб я не думала об очередной дозе. Перекручивала раз за разом ощущение. То расслабление. Мягкое погружение куда-то в темноту. Я люблю ходить по коридорам. Особенно вечером, после того как стемнеет. После десяти выключают свет. Первое время меня даже приковывали к койке из-за моих блужданий. Со временем поняли, что я безобидная. Три раза в неделю со мной работает психиатр. Задает вопросы, делает тесты. Мне тут втирали о том, что жизнь она прекрасна, что жить стоит. У меня спрашивали зачем я резала вены. Совершенно глупый вопрос зачем. Для того, чтоб понять – нужно видеть моими глазами. Я даже боли не чувствовала тогда. Это…это такое невероятное зрелище. Когда потоки крови. Горячей, такой темной, почти как и вся моя темнота. Это такое зрелище, когда потоки этой крови превращаются в птиц, взлетают, машут крыльями, обретают перья и пульс. Дышат, живут. Они куда более живые чем я, чем все мои чудища. Мои монстры были рядом. Они мирно обнимали меня в мраке. Нужно просто взглянуть на тех бабочек, который взлетали легкими взмахами таких нежным крылышек. Чуть ли не прозрачных. Синие и красные, желтые. Слишком яркие. Смотришь на ни и не можешь отвести взгляд. Пытаешься ухватить, но они ускользают. Горячие, как огонь. Обжигают пальцы и ладони. Нужно видеть эти вспышки света. Играются. Дразнят. И даже через миллиарды лет их можно было бы увидеть. Если бы вы только хотели заглянуть в мой мрак, если бы вы только могли туда заглянуть. Больные в клинике обходит меня стороной…почему-то. Словно боятся, словно что-то видят или чувствуют. Как по мне, так большинство из них куда более здоровые, нежели все эти санитары, выносящие за пациентами утки. Здесь сегодня становится завтра и ты совершенно не замечаешь этого. Если не быть немного безумным, то можно совершенно съехать с катушек. Когда живешь здесь столько, сколько живу я – запоминаешь лица. Знаешь всех больных и санитарок, всех врачей и даже уборщиц. Бреду по коридору не имея никакого направления, никакого цели, никакого курса. Просто иду. От стены к стене. Трачу время. Жду. Оказаться в психушке куда страшнее, чем в тюрьме. Это намного страшнее, чем оказаться в тюрьме. Это конечно не совсем объективное мнение, ведь в тюрьме я не была. Не довелось. Но я наслышана. Более, чем наслышана. В конце коридора парень. Я видела его здесь когда-то давно. Но не уверенна, не могу точно сказать. Подхожу к нему и молча смотрю.  Он, наверное, сейчас испугается того, что какая-то двинутая просто так уставилась на него. Но меня не беспокоит это.

Отредактировано Ruth Oscar Hansen (2013-01-08 01:17:45)

+1

4

Ты можешь жить/работать/сосуществовать с человеком годами. И твердить себе, что знаешь его просто великолепно. Можешь говорить себе, что ты приучился к его привычкам, обтерся под его жизнь, как заношенные домашние джинсы. Как камушек о камушек в прибое.
Но это не так.
Ты не можешь знать, какой толщины была его медицинская карта и что было написано там, среди двух слоев картона, неразборчивым летящим почерком. Самое мерзкое и потаенное в человеке - истории болезней. Все то, чего ты не помнишь, остается на страницах записанным.
Все то, на что ты не жаловался уже тысячу лет или даже больше.
Феникс съезжает по стенке аппарата с напитками прямо на холодный пол и роется в рюкзаке в поисках своей карты, подобно какому-нибудь Дориану Грею, выуживающему из слоев насильного забытья свой ненавистный портрет.
Твоя медицинская карта отслеживает твою жизнь с рождения до самой смерти.
Прививки, процедуры, переломы, жалобы, температурные всплески.
Шутливо Феникс действительно называет ее своим "портретом Грея" и всякий раз прячет с ужасом от любопытных глаз.
Когда ты читаешь свою медицинскую карту - это все равно, что сделать самому себе лоботомию. Провести вскрытие. Увидеть все внутренние органы, все болезни, все то, что спрятано под толстым слоем кожи.
Подкожного жира.
Мышц.
Все то, из-за чего тебя заперли в психиатрической больнице. После систематических избиений в темноте и смерти тёти Ханны.
Феникс Фарадей открывает медицинскую карту, с подписанным на ней его же собственным именем, и читает.
На третьей странице его начинает мутить.
Феникс Фарадей мог бы посоветовать вам, как добраться до океана из Сакраменто.
Штат - Калифорния.
Страна - Соединенные Штаты Америки.
Вы садитесь на автобус, едете до конечной, затем ждете другой автобус. И делаете пересадку на Восьмой Авеню.
Снова едете до конечной.
Он делал так каждый день, когда вышел из клиники.
Автобус взметал колесами шуршащий гравий. Ник расплющивался носом о стекло.
В стеклянности остановки - две грани рекламных вывесок, скамейка и прозрачная широкая стенка - он замирал, смотря на песок пляжей и чаек. Чайки приносили на берег моллюсков в блестящих темных раковинах и раздалбывали их оранжевыми клювами.
Он совершенно точно снова поедет к океану, как только выберется из пут лабиринтов цитадели страха и безысходности.
Задумавшись, Феникс отрывает взгляд от карты и сталкивается этим взглядом с ногами-спичками, с переплетеньем шрамов на руках, с заношенностью одежды и взглядом наконец.
Который красноречивее всего увиденного до этого.
Ожоги на ее запястьях похожи на концетрические круги.
Они лопаются под отсутствием рукавов серой футболки, и становится совершенно понятно - пациенты стирают себе сами под ржавой струйкой из текучего крана, леденея пальцами.
Надежда на помощь, говорит себе Феникс, поднимаясь с ледяного пола и снова рассыпаясь по нему листами медицинской карты, неловко выпущенными из рук.
Девушка стоит у стены на подламывающихся ногах спичках и даже не двигается с места, когда он собирает листы своего собственного позора с пола, смущенно улыбаясь своей глупости и неловкости. Если отдернуть серую ткань ее футболки, то можно будет увидеть мертвенно-голубоватую кожу, обломанные ногти, глаза в овалах осыпавшейся туши и размазанных крем-теней.
Она красивая всё равно.
Целую осень и дошедшую до середины зиму стоит она у стен на подламывающихся ногах-спичках.
Она напоминает ему о том, как его избили в зыкрытой школе во второй раз. Он сидел в темном коридоре в три утра, и все редкие прохожие мальчики, что не боялись комендантского часа, шарахались от него, как от прокаженного. Кровь, слизь, сукровица и внутренние разрывы мышц превращали его тело в разлагающегося моллюска, сдерживаемого лишь кожей.
Кожа, самый тяжелый орган человеческого тела, не позволяет ему развалиться на части.

Электричество пропадает здесь в ноябре, знает Феникс. Девушка стоит, пошатываясь, пряча по коротенькими штанами ноги, которые были бы тоньше каблуков, если бы такие были в наличии вообще.
После того, как Феникс вышел из клиники, он каждый день ездил к океану и невольно подставлял одну руку под теплый воздух из автобусной печки.
- Ты замерзла? Хочешь мое пальто? Можешь сесть рядом, подвернув подол под себя. Я сяду на рюкзак - у меня там полно всякого хлама, включая ворох салфеток, которые я тащу из кафе. Я на них пишу, знаешь ли.
Феникс стягивает пальто, приваливается к аппарату с напитками, удобно уместившись на рюкзаке, и очумело роется в складках пальто, выуживая наконец из его кармана апельсин.
- А еще у меня есть апельсин. И он весь твой, если захочешь.
Каждый по-своему безумен. И это вовсе не значит, что ты не можешь поделиться своим безумством с кем-то.
Феникс сидит на рюкзаке, протягивая пальто в одной руке и апельсин в другой.

Отредактировано Phoenix Faraday (2013-01-07 01:11:34)

+1

5

Смотрю на то, как он опускается на пол и начинает читать медицинскую карточку. Я не вижу, что там написано. Мало того, что не разборчиво, так еще и расстояние. Видимо у меня портиться зрение. Не удивительно, если честно. Хоть раньше и не замечала по себе такого. Я вообще ничего по себе не замечаю. Я плыву-плыву-плыву по течению и не оглядываюсь назад. Делаю ошибки, хожу по ошибкам, как по битому стеклу. И нет гримас боли. Скорее легкая улыбка. То ли действительно безумная. То ли умиротворенная. Не грустная совершенно. Я не грущу по своей жизни. Кто вообще сказал, что сумасшедшая я? Кто вообще сказал, что сумасшедший ты? Или он, она, они? Кто сказал, что эти люди в палатах не в своем уме? Они-то так раз в своем. Они не живут за толпой. Они не мыслят толпой. Они не разделяют всё то, что им хотят вложить в головы. У каждого якобы сумасшедшего свой взгляд на мир. Мир, который обезумел. Они ходит на работы, которые совершенно не любят, терпят людей, которые им совершенно не интересны. Смотрят новости, хотя знают, что там всё значительно украшают,  покупают вещи, которые им не нужны и боятся, так сильно боятся и беспокоятся о том, что подумают о них точно такие же ненормальные. А я снова превращаюсь в тень. Я делаю то, что я умею делать. Единственное, что мне…можно сказать нравится делать. Я наблюдаю. Я впитываю какую-то информацию. Его движения, то, как он перелистывает страницы в своей карточке. Наблюдая можно узнать во множество раз больше, чем из слов. Люди врут. Или говорят что-то настолько пустое и нелепое, что смысла в их словах нет никакого. Поэтому я и не люблю болтовню. Поэтому я и молчу. С каждым годом молчу всё больше. И в конце концов когда-то я просто онемею. Забуду, как разговаривать. Забуду, как издавать. Извлекать из себя потом букв, потом слов. Забуду, как соединять слова в предложения. Забуду-забуду-забуду. Я многого не потеряю. Я снова словно тень. Я есть и меня нет. Быть тенью просто. Быть тенью сложно. Это странно. Это нужно чувствовать, это надо впустить в себя. Нужно не боятся стать неведимкой. Никто не понимает, что потеряв всё, ты обретаешь нечто куда более важное, куда более громкой, куда более ощутимое. Мои призраки так не любят эти белые стены палат. Он прячутся от меня уже так долго. Я хочу вернуть их. Хочу обратно в свой мрак. Ему не место в этих белых холодных стенах. Здесь очень холодно. Зимой, наверное, даже холоднее, чем на улице. О нас не заботятся. Я была бы даже удивлена, если бы кто-то спросил холодного ли мне. Белым халатам плевать. Плевать на всё, что касается ненормальных. Летом здесь очень жарко и душно. Просто нечем дышать. Прогулки за пределы стен по расписанию. Их могут и пропустить, если не будет желания выползать под палящее солнце лишний раз. Ты задыхаешься в пыли. Просто ощущаешь, как она словно цементом опускается внутри легких. Иногда кашляешь, просто задыхаешься. И сам хочешь раздирать себе ногтями горло, как тот парень когда-то из 150 палаты. Я смотрю на пальто и на апельсин. Такой непривычно ярки для всего, что тут окружает. Здесь всё такое белое, здесь все такое серое, здесь всё такое холодное. И обросшее паутинной. Ты и сам бы оброс этой паутиной. Если бы сидел неподвижно.  Сидел и смотрел в окно. Наблюдал за тем, как все меняется. Все меняется, но где-то за пределами. Меняется по кругу. А ты завис в пространстве, завис в этих стенах. От стены до стены на втором этаже 60 шагов, потом 20 направо и еще 60. От второго до первого этажа восемь ступенек, пролет и еще восемь. Я беру пальто из его рук, набрасываю на себя. Мы здесь все привыкаем к холоду. Мы болеем и нас особо не лечат. Кормят аспирином, когда поднимается температура. Мне кажется было бы проще, если бы мы все умерли. Но меня трижды зашивали. Они все сами не знаю чего хотят. Апельсин он такой яркий, относительно всего того, что окружает. Относительно меня и тебя. Относительно нас всех и этого января. Здесь, в Сакраменто, никогда не бывает настоящей зимы. Когда-то давно, когда у меня еще было имя, я ездила в горы. Зимой. Было жутко холодно и снежно. Мне совершенно не нравилась такая зима. И я не понимала почему все эти дети радуются снегу. Мокрое, холодное. Я сидела в домике у камина, одна. Мне было 12. Одеваю руки в рукава. Вещи мне явно велика. Я могу приятно укутаться в кашемир. Сажусь рядом на пол и чищу апельсин. Этот человек рядом, он же совсем нормальный. Хм. Такой же нормальный, как и я, не так ли? Разделяю цитрус напополам и даю половину этому вот парню. Здесь в этих стенах нельзя точно сказать сколько кому лет. Здесь никто не выглядит так, как якобы должен выглядеть. Парень из 85 палаты ходит под себя и выглядит на сорок пять в свои двадцать пять лет. Если санитарки увидят, что мы сидим на полу и едим нас накажут. Хотя почему это нас, меня точно. Кто этот пришелец и что он здесь делает я не знаю. Он пишет на салфетках, которые ворует. Он не здешний. Я тоже воровала бумагу. Только немного другую. Не сказать, что ценнее, чем его записки на салфетках, но за ту бумагу можно было взять себе героина. Кожура от апельсина валяется на полу. Здесь уже успели натоптать. Уборщица работает здесь целыми днями. Она тоже молчит. Или бурчит что-то недовольно себе под нос. Я слышу её с самого утра. Здесь все спят ночью потому, что нам дают снотворное. Я прячу его, прячу таблетки. Когда я только сюда попала в палату уже жила девочка. Она все время смотрела в окно. Никуда не ходила. Ни с кем не разговаривала и не на что не реагировала. Через месяц она нашла 30 моих спрятанных таблеток и больше не проснулась. Я не помни ни одного больного, который вышел от сюда. Наверное, они живут на третьем этаже? Я туда никогда не понимаюсь. Мне разрешают шататься только на втором.
- Они выпустили тебя? – спрашиваю шепотом у него, у этого пришельца рядом. Я бы не вернулась сюда после того, как меня отпустили.

+1

6

Зимой без пятнадцати пять - странное время.
Тени сглаживаются и заползают под плинтусы и оконные рамы. Тени боятся солнца, а солнце неумолимо. Зимнее солнце не оставляет полос цвета на бледных лицах, но пузырится ожогами на ломких подоконниках, бликует в глаза ото всех стекол. Солнце-убийца, но Феникс всегда предпочитает его темноте;
Или сценический узконаправленный, взметающий пыль свет;
Но не нервные, пропахшие лаком для волос ночи;
Или - что угодно кроме этой невыносимой темноты, которая могущественнее всепоглощающего света. Таким неумолимо черным были покрашены все самолетные крылья, которые уносили его за много миль от дома.
И вот он в Сакраменто проталкивается через толпу, чтобы найти очередного кого-то, и он счастлив, потому что под уносящимися вверх стрелами зданий всегда можно спрятаться и найти еще больше света. В Сакраменто по ночам светлее, чем днем, в Сакраменто все выглядит так, словно ты подсматриваешь за своими родителями в замочную скважину - запретно и отвратительно. Ты - писатель-преступник, и ударные волны света и музыки уносят тебя в эпилог твоей собственной жизни.
Феникс пытается быть неплохим писателем, старается подбирать отличные метафоры и прорабатывать диалоги.
Но темнота прошлого, каждые четыре месяца возвращающаяся к нему с распростертыми на все десятки квадратных метров объятиями, сбивает его с толку.
- Они выпустили тебя?
Обкусанные до крови губы умеют говорить.
- Что, откуда? А, ты имеешь в виду из клиники... Я вообще не отсюда. Когда у меня были проблемы... со здоровьем... я жил в Питтсбурге. Там и лежал.
Стараясь изобразить непринужденный смех, Феникс сталкивается с глухим взглядом девушки.
- Но, можно сказать, что да, они меня выпустили. Но держат на коротком поводке даже на расстоянии сотни миль. На осмотры прихожу. Каждые четыре месяца. Результаты они отсылают в Питтсбург. Отец за меня волнуется. Конечно, я умалчиваю о том, что после каждого такого "осмотра" мне становится едва ли не хуже, чем было до курса самой терапии, который я проходил в Питтсбурге... Ты ешь апельсин, ешь. Я по одному такому каждый день в кармане после смены нахожу. Старый администратор постоянно думает, что я недоедаю. Или что у меня мозгов не хватает своровать себе еды, как это делают другие официанты. Смешной он.
Феникс грустно улыбается куда-то в пустоту.
И почему-то не может оставить в покое свой шарф.
Место, где он работает.
Места, в которых Фениксу доводится бывать, все это стоило бы запечатлеть. В письменном виде.
Вся жизнь Феникса выставлена как рукопись.
Феникс сидит на холодном полу, в забытом богом месте.
Феникс думает о всех людях, о которых ему доводилось писать, и в частности о девушке, которая сидит сейчас рядом и жадно поедает апельсин. Потому что без них его книга похожа на нечто унылое, однообразное, писавшееся тысячу раз. На самый попсовый видеоклип, где кто-то поет о разбитом сердце.
Но его книга будет другой;
И миллиарды тех, кто жил на этой планете, будут рыдать над ее страницами.
Сейчас, сейчас же большинство ее страниц пусты или обрезаны. В них много воздуха и целая куча ничего.
И только призраки спят с Фениксом в одной постели.
- Я болтлив, - отмахивается он. И водит пальцем по переносице, сжимает под собой другой рукой бок рюкзака. Коленом Феникс упирается в бедро девушки, смотрит в призрачное ничего коридора и шепчет:
- Я болтлив, а ты красивая. Завтра я буду молчалив, а ты все еще будешь красивая...
У всех подушек привкус горечи и синтетической ткани.
И Фениксу кажется, кажется, кажется, кажется бесконечно, что это и есть вкус конца.
Его книга, которая должна будет длиться персональную вечность.
Он не кончится совершенно глупо с привкусом горечи синтетической ткани.
Феникс ненавидел открытые финалы всю свою жизнь.
Наверное, он был неправ.
Зимой без пятнадцати пять - такое странное время, когда все кажется немного четче. Понятнее. Когда ты немного дальше от собственного сознания, чем обычно.
Когда концовка твоей книги идеальна; она приходит к тебе на долю секунды и пусть она не длится целую жизнь - этого вполне достаточно, чтобы закончить.

Отредактировано Phoenix Faraday (2013-01-07 22:32:17)

+1

7

Ты такой теплый рядом сидишь. Слушай, ты такой живой здесь рядом. Ты так много говоришь. Но это вдруг совсем не раздражает. Сейчас. В эту минуту.  Мы похожи на снегирей на ветке. Я пододвигаюсь ближе, совсем немного. Просто потому что меня не согревает плащ. Или я его не согреваю уже. И не согрею. Потому что продрогла до последней косточки. Потому что не живая и не мертвая. Потому что холодное солнце через стекло слепит. Так неприятно. И оно совершенно не согревает. Оно бросает на нас косые лучи. Этот пришелец. Он возвращается сюда раз за разом. Он боится своих призраков или того, что его их лишат? Его раз разом окунают в ад. У каждого здесь персональный ад. Если они узнают больные места, точки, на которые до скрипа в зубах больно. Места, где до дрожи в коленках страшно. Они бьют по самому больному. Соглашайся, но не рассказывай им куда бить. Кивай головой, как болванчик. Но не показывай потаенное. Здесь все, когда-то уходят. Всех куда-то уводят.
Что там, на третьем этаже?
Он пишет на салфетках. Что бы я писала на салфетках? Я бы скорее молчала и смотрела. Смотрела на то, как он записывает что-то, что у него на уме. Я бы смотрела, как он записывает на салфетках всё то, что у кого-то на уме. Я бы хотела увидеть на салфетках записи о том, что у меня на уме. Но я слишком потерявшаяся, чтоб рассказать. Я могу показать. Наверное. Когда-то. Кому-то. И может быть когда-то мне станет немного проще с ними. В моей темноте так хорошо, но в тоже время это очень сложно. Совершенно двояко. Но я всегда выберу призраков. Что бы на весах не лежало. И кто бы на этих весах не находился.
В конце концов каждый из нас умрет.
Но не те чудища, которые ходят за нашими спинами, не те монстры, которых всегда за нашими плечами. Они могут жить дольше. Гораздо дольше нас самих. Они перебираются от нас к кому-то другому. Наши призраки нам тоже достались от кого-то. Наши призраки сбежали из чьего-то персонального мира, сошли с написанных, исписанных чернилами или кровью страниц. В этих холодных стенах можно возместить на свои плечи чьих-то монстров. Нужно быть очень осторожным. Поэтому я бы не вернулась сюда больше, если бы меня выпустили.
Я не была на улице уже несколько месяцев.
Я не была на улице словно целую вечность. Там все менялось, там шло время. Мы здесь застыли где-то в пространстве. И в полночь порой кажется, что скоро рассвет. Лежишь и притворяешься, что спишь. Хотя на самом деле это далеко не так. Круги под глазами растут с каждым днем, потому что ты спишь по два или три часа в сутки. А потом спустя время валишься с ног. Снится что-то, что-то, что невозможно запомнить и просыпаешься с ощущением того, что в тебе что-то оборвалось. Или ты потерялся. Ты спишь по два л три часа в сутки потому, что прячешь таблетки в матрасе. И больно очень спать на твердой койке. Кости убираются, как не ляг. Каждый из нас здесь слишком не защищенный. Меня куда проще было сломать вначале. Они упустили момент.
Апельсиновый сок щиплет разодранные губы. Дурная привычка, от того, что некуда день руки. Здесь некуда деть себя. Я в принципе знаю, чего от меня хотят. Они хотят меня разговорить? Они хотят, чтоб я говорила, как и они? Чтоб я говорила ни о чем... Бессмысленно. Может я совсем и не живая, но в моем молчании куда больше смысла, чем в их многочисленных речах.
207, почему ты молчишь?
Тишина.
Если ты не будешь разговаривать, мы отведем тебя на шоковую терапию.
Снова тишина.
Я часто оказываюсь в той комнате. Это еще одна вещь, еще одно ощущение, которое невозможно объяснить. Сколько я забыла после очередного сеанса. Или с прошлых. Сколько я забыла с будущих сеансов? Кто скажет мне наперед. Они, эти белые халаты, хотят, чтоб я вела с ними какие-то глупые беседы, а мне всего лишь ужасно болит голова. День, два. Мне не помогают таблетки в таких случаях. Я не уверенна, что они вообще кому-либо помогают в данном случае. Терапия не помогает мне. Я не понимаю чем она должно мне помочь. Это отличное лекарство, наверное. Только от него умирают. Когда-то, что совершенно не исключено, я забуду и свое имя. Я так и останусь 207. Хм.. Вначале меня водили на шоковую терапию трижды в неделю. Затем стали водить дважды. Они же тоже видят, что это не влияет ни на что. И травят таблетками. Голова обычно кружится так, что я не могу ходить по коридорам. Я шатаюсь от стены к стене. Падаю где-то за 50 шагов от палаты, меня относят в мою палату. Именно тогда я проваливаюсь в свои сны от вялости и усталости. Сны, где я что-то теряю, но так и не могу узнать что именно.
- Может завтра меня вовсе не будет, - кутаюсь крепче в плащ. Мы все так же похожи на снегирей. Сидящих на дереве, где-то на гадком заснеженном отрезке земли. Лапы замерзли, примерзли к оледеневшей ветке. На снегу под нами лежат такие же красные, как перья на наших грудках, ягоды рябины.
- Ни Рут, ни даже просто 207.

+2

8

Ногти у девушки того яркого алого цвета крови на свежем снегу или там, Феникс не знает, сырого мяса. На пальцах вздуваются пузырьки воздуха и уродливые рытвины неудачных движений.
Феникс и сам очень, очень неуклюж. Почти вся ногтевая фаланга его пальцев, вместе с подушечками, заляпана красным.
То есть, Феникс просто надеется, что это правда какие-нибудь новые вещества в виде красного порошка или какие-нибудь кислотные краски, что используют на кухне в кафе.
А не те самые первые признаки неврастении.
В Питтсбурге, во время, когда все было прекрасным, они с тётей Ханной никогда об этом не говорили. Феникс хранил свои руки от взрослых - фиолетовые перчатки с изображением статуи Свободы в профиль, сияющим глазом глядящей в никуда. Сейчас Феникс напоминает сто миллионов таких статуй.
Девушка цепляется за Феникса истерзанной рукой, такой тонкой алой рукой; ее взгляд блаженен, а тело ломко. Ее можно раскрошить, как хлебную корочку.
В своей комнате, что недалеко от центра, и до нее можно за 20 минут доехать на велосипеде от кафе, все лампы Феникс скрыл своими шелковыми шейными платками и плавает в собственной галактической системе. Пожилая женщина, в чьем доме Феникс снимает комнату, стучит ему в дверь, отчаянно ему кричит, что Феникс так давно не выходил из комнаты и только слушает и слушает музыку.
Мне страшно, хнычет старуха, наверняка изламывая трагично губы. Надоедливый ангел-хранитель пытается попасть в комнату по два часа кряду.
Оттуда доносится только музыка и хаотичное перестукивание кнопок печатной машинки.
Феникс - под кислотной ультрафиолетовостью лампы пронзительно-белого света, единственной незавешенной. Такой бледный и красный под ее мягкими волнами. Закрывает глаза. Открывает глаза. Его веки и губы загораются флюоресцирующим макияжем. Феникс, бог светящейся алым комнаты. Обволакивающий, подобно облаку.
Он творит историю.
Феникс позволяет облаку, что затерялось в его пальто, переползти к себе на колени, блестя то ногтями, то губами, то ресницами.
Феникс гладит ее лицо, оставляя красные полосы на подбородке наискось следами когтей невиданной птицы:
"Феникс!
Такой красивый, так вкусно пахнешь, наконец-то вернулся."
Так должна восклицать она, обрывая абзац.
Феникс сменяет лист в затворе.
Девушка полу-сидит-полу-лежит на его коленях и в его пальто, черном и изысканном. Феникс догадывается, что под пальто этим ничего нет.
Ничего лишнего.
Она Эди Седжвик, ха-ха-ха!...
Внутренности Феникса неторопливым прогулочным шагом стремятся к горлу, в мягкие ткани, в самое нутро. Феникс окаменевает, он чувствует себя просто ужасно. Точно не Энди Уорхолом. Но им обоим так нужно.
Только этим вечером. И в этом коридоре, и в этой заброшенной туманности безумия.
Эди Седжвик, ха-ха-ха... Феникс гладит принцессу по спине, а принцесса ненавидит его одежду, внюхивается, трет воротник рубашки, словно хочет его уничтожить. От Феникса точно пахнет шоколадом, белым с миндалем в серебристой плотной картонной упаковке, и он вспоминает алкогольные напитки с запахом белого шоколада. Ничего не приходит ему в голову, кроме того, что любимый коктейль его мёртвой тёти - "Бренди Александр".
Скользит пальцами по молочной щеке сквозь сливочное дыхание и томные взгляды. Оттягивает ворот застиранных обносков, смотрит в вырез. Припадает губами к голой коже, закрашивая трещины принцессы поцелуями, зализывая разломы языком. Он делает то, что должен. Склеивает. И дрожит сам, будто несется куда-то в поезде, прижимаясь к стеклу виском и внимая дребезжанию. Под его ногтями цветет паранойя, сырое мясо и кровь на свежем снегу.
Феникс, такой хороший мальчик!
Он в отчаянии.
Девушка выворачивается и смотрит на него. Ее губы закушены, все в ранках. Глаза будто заплаканные.
Живые, радуется Феникс, без синих огоньков.
Без синих...
Его собственное сознание оборачивается к нему, и они смотрят друг на друга через немытое окно, уносимые пронзительно визжащим, жужжащим, отвратительно громким разумным желе поезда и
Феникс понятия не имеет откуда все это берется.
Он оставляет одну ладонь под футболкой девушки, второй накрывает ее щеку.
И бормочет, поглаживая запястье вкруговую:
- Если мы встретимся в следующий раз - я обещаю свозить тебя к океану.
Абзац.
Смена листа.

Отредактировано Phoenix Faraday (2013-01-08 03:31:50)

+1

9

Кутаюсь в него, в его руки. Тянусь к теплу. К чему-то более настоящему. Кому-то куда более реальному, нежели сама я. Иногда я слышу голоса. Не мо и ни кого-то рядом. Отдаленные, приглушенные, тихие, хриплые. Они что-то шепчут. Переговариваются. О чем-то очень важном, только  я не могу разобрать. Они что-то скрывают, а знать это уже важно. Для того, чтоб достать что-то стоящее, нужно копнуть глубже. Нужно залезть в каждую щель. Все самое важное лежит совершенно не на поверхности.
Закрой глаза. Если пускаю человека в свое море, я стараюсь его утопить.
Закрывай глаза. Порой, закрывая их, скрываясь от мира. Скрываясь от тебя и меня. Скрываясь от всего, что окружает, видишь куда больше. Видишь куда глубже. На даже так я не могу разобрать, что говорят те голоса. Они звучат ото всюду. Они звучат внутри. Может тени тоже умеют перешептываться между собой.
Но никогда не разговаривают со мной. И с ним.
Или разговаривают все же? Он такой теплый. Он еще теплее. Он слишком теплый. Его руки, словно раскаленные. Они прижигают кожу. Они оставляют ожоги. Красную пораженную кожу. Его губы оставляют пятна на коже. Так если бы кто-то пробовал оставлять следы от раскаленной стали. Такой горячей, что её можно легко ковать. Её можно мять, как пластилин. Что из тебя можно слепить, снегирек? Твои ладони прожигают кожу и я все еще дрожу от холода.
Он во мне. Где-то глубоко засел. Может быть я и есть этот холод в конкой корочке ауры вокруг. Её нельзя ухватить руками так, как можно торкнуться моей щеки.
Эта серость. Эти белые стены берутся алыми пятнами. Алое становится черным. Разбавляется, смешивается с белыми стенами и превращается в грязь. Любые цвета здесь превращаются в грязь. Даже яркие корочки от апельсина уже успели стать излишне блеклыми.
Меланхолия вокруг. Или во мне. Или я и есть эта самая меланхолия. Или я и есть тени, которые перешептываться умеют между собой.
Я смотрю на тебя так, словно ты только что появился. Словно возник в этот момент из неоткуда. Вышел из того квадратика света умирающего, гаснущего солнца. Поэтому ты такой раскаленный, поэтому ты такой мягкий. Как пластилин. Закрываю слои глаза. Руками едва касаюсь твоего лица. Ты для меня пришелец с той стороны. Из-за стен. Ты вернулся в ад с темной стороны солнца. Едва касаюсь пальцами изгибов бровей, закрытых век. Словно мне так страшно обжечься. Словно твоя рука не прожигала моя кожу под футболкой. Прозрачную и тонкую. И я умираю от холода, едва теплясь. Так как старые уголки в погасшем камине. Когда вокруг нет никого, кроме уснувшего старика в кресле-качалке. Едва касаюсь подушечками пальцев носа, щек, губ. Таких мягких, таких отличных от моих. Так знакомятся слепые. Они видят куда больше нас. Наш съехавший с катушек мир такой ограниченный рамками, законами и условностями.
Порой то, что мы видим то, что не есть абсолютно реальный. Порой, мы уже сами придумали то, что хотим видеть перед собой. Мы не ступает дальше. Нам довольно и этого.
60 шагов прямо, потом 20 направо и еще 60 по прямой, затем ровно дважды по восемь ступенек и всего один пролет. Там столько же шагов налево и совсем немного до океана. Такая простая схема. Такая сложная дистанция. Океаны внутри нас куда более реальны. Океаны внутри нас куда более возможны.
- Я задохнусь в нем, - отвечаю так же тихо, опуская руки и открывая глаза. Я смотрю на тебя так, словно уже вижу твое небо внутри океана. И безграничные галактики. Небесно голубые. Слишком невозможные для того, чтоб в них можно было дышать.
Ты не задыхаешься?
За его спиной шепот. Эти стены слышат нас. Подслушивают. И белые халаты совсем скоро найдут нас. Когда квадрат солнечного света станет еще на десять дюймов короче. Я сегодня вполне могу забыть себя. Его. И море. Миллионы песчинок в ладонях. Миллионы упавших звезд. Миллионы погибших желаний. Я там где-то среди них погасла. И соленый воздух сделал мои волосы жесткими.
207, что ты видишь на этой картинке?
Я вижу кляксу. Я молчу.
Ты видишь здесь что-то помимо черных пятен?
"Только кляксы", - бесцветно отвечаю я им. И они не довольны моими ответами. Этот человек напротив, этот врач, он качает головой, откладывая карточки в сторону. А я жду, когда меня наконец-то отведут обратно в палату. Они ждут других ответов и снова ведут на шоковую терапию.

+1

10

- Я задохнусь в нем.
Ногти девушки мягко царапают кожу. Феникс удивленно и с интересом смотрит на нее, медленно уводя взгляд куда-то прочь и... не говорит ничего.
В этом весь Феникс. Он будет ждать и ждать, копя в себе всякую дрянь, пока не
КРАК
КЛАЦ
ФЕНИКС
ВРЕМЯ ВЫБРОСИТЬ БАЛЛАСТ
КРАК-КЛАЦ СМЕНА ЛИСТА
ПРИГОТОВЬТЕСЬ К ИЗВЕРЖЕНИЮ НА ИО ЧЕРЕЗ ТРИ
ДВА
ОДИН
Что за бред, тут же думает Феникс. Он целует девушку в следующее мгновение, будто не раздумывая. Это тот почти-прощальный-поцелуй, о котором молят.
Замерзшая космическая станция Как-Там-Её-Зовут? модель номер и прочее готовится к извержению белого вулкана на Ио.
Кажется, об Ио Феникс прочел в "Гарри Поттере". Это неважно. Зачем думать о Гарри Поттере, если можно сунуть мокрые пальцы в рот, облизывать и обсасывать их, сдерживая желание стянуть штаны навстречу серым обноскам. Но он даже не пытается.
Фениксу кажется, что его глаза окрашиваются в цвет дерева, кожи коренных американских индейцев и секса. Девушка видит это (чувствует это?) вибрирует, как струна, издает такие же яркие урчащие звуки. Гитарные изгибы ее белой кожи завораживают, она дергается, когда ей кажется, что Феникс будет ее грубо и резко хватать. Под ногтями у Феникса - паранойя, сырое мясо и кровь на свежем снегу, но ладони слишком мягкие и ласковые, специально, чтобы нежничать. Но он даже не пытается. Думает, что ли, вколачивает мысли в свой разум. Хаотично соображает, вспоминает или вроде того. Девушка не против отдать свое тело на растерзание, ведь здесь уже всем давно на всё наплевать.
Феникс видит мигающие огни, абрис ее лица и ровные линии белого уха, Феникс в последний раз прикасается губами к ее волосам... таким жестким и восхитительно неприветливым. Феникс в последний раз проводит рукой по линии шва футболки. Холодными пальцами по горячим точкам.
Девушка не сопротивляется.
Девушка не против отдать свое тело на растерзание, ведь здесь уже всем давно на всё наплевать, и дыхание Самой Прекрасной Вещи остается ровным. Под веками вспыхивают и ритмично гаснут синие огоньки.
Она красивая, такая красивая, такая странно и невозможно красивая, крак-клац, что Феникс утыкается носом в холодную шею и замирает, замирает так, будто точно знает, что сейчас, вот-вот, она рассыпется по полу исписанными листами, вырванными из переплета и исчерканными вдоль и поперек.
О, какая она красивая. И холодная.
Замерзшая космическая станция Как-Там-Её-Зовут? модель номер и прочее...
Девушка не против отдать свое тело на растерзание, ведь здесь уже всем давно на всё наплевать.
Ему самому кажется, что на данный момент он единственный в этом месте, кто всё еще хочет увидеть рассветный Гарлем, который похож на персик, а чтобы доехать до него - надо взять автобус в пять утра с Неон-авеню; хочет скорее выйти отсюда и добраться до океана, по дороге подставляя ладонь под тепло автобусной печки. Он единственный знает, зачем пришел сюда;
зачем оказался здесь;
и то, что он не меняет людские судьбы;
а просто зализывает раны;
собирает летописи их жизней;
вставляет куски, вырезает куски
вдыхает душу
и пишет книгу.
Где каждый из тех, кого Феникс когда-либо встретил в своей жизни - персонаж. Заимствованная история в гуще таких же, без права на фальсификацию и лживое исправление. А значит - Феникс не может менять людские судьбы.
Безмолвный летописец без права на вмешательство.
Феникс открывает глаза и видит перед собой ее, лежащую на его коленях, на его коленях перед ним, в его пальто, непричесанную, живую, с руками, холодными и белыми, как замороженный жир.
- Прости. Мне нужно к доктору Адамсу.
Поэтому Феникс отстраняется. Жилетка у Феникса закостеневшая от холода, и кожа его покрывается мурашками, когда девушка покидает его колени.
Ему кажется, что спящая она скорее всего похожа на остановившуюся космическую станцию; на навечно замерший спутник номер DNF-44820-V-63, модель Та Самая Прекрасная Вещь Что Ты Видел В Мире.

Отредактировано Phoenix Faraday (2013-01-09 18:40:49)

+1

11

Игра в холодно-горячо.
Если бы я была ледышкой, я бы пропала. Растеклась по полу, впиталась в трещины. Я бы исчезла.  Я бы проиграла. Но я люблю играть. Предложи мне ситуацию, расскажи мне мою роль. И я сыграю. Я сыграю, даже если ты не скажешь мне правила. Я угадаю их. Разгадаю на ходу. Я так совсем не против. Даже если и играть сложно. Даже если играть по твоим правилам больно. Даже если будет страшно.
Ты такой же потерянный как и я. Разве что окрашены в теплые краски.
Ты находишь меня в этой клетке. Клетке, из которой нельзя убежать. Клетке, которая так напоминает ад. Клетке, где избавляют нас от всего, что есть. Делают нас пустыми. Мы здесь теряем больше, чем у нас было. Здесь мы теряем себя, превращаясь в что-то меньшее, чем ноль, что-то меньшее, чем глухая пустота. Они хотят, чтоб было страшно.
Мне не страшно.
Мне никак.
Я слишком устала.
Он такой теплый. Он слишком теплый. И мы играем  холодно-горячо. Я забираю у него его теплоту. Через поцелуй и прикосновения гладкой мягкой кожи. Я отбираю по частицам, забираю цвета. Эти цвета мне идут? Мне идет черный. Заполняю пустоту, словно могу убрать ту ледяную корочку, которой покрылась моя галактика. Даже миллионов лет мне не хватит для того, чтоб заполнить её. Там всегда будет слишком пусто. Там слишком много черных дыр, которые бесследно поглощают всё, что попадает слишком близко к ним.
Он вдыхает мой холод. Морозный. Даже слишком. Здесь абсолютный ноль, здесь −273 по Цельсию. Он слишком живой для того, чтоб его легкие сковало в бездыхании. Я смотрю в его глаза. Черные. Такие глубоки, как и черные дыры где-то там на пределах моей галактики. Я не отвожу взгляда.
Мне стало уютно.
Вы знаете, что такое уют для бродяжки вроде меня? Вызнаете, что такое уют для потерянной, затерянной, потухшее, затерявшейся. Это очень странно, чувствовать этот самый уют. Он не зависит от стен вокруг. Он в какой-то детали, в маленьком нюансе. Или в общем в этом пришельце. Это не хорошо или плохо. Это вырвало серый лоскуток из всего того, что окружает ежедневно. Странный пришелец, который сам пришел в этот ад. Для чего-то. Для чего-то я оказалась рядом. И закуталась в его плащ. В его руки тоже закуталась. Я забрала у него чуточку древесного цвета. И отдала ему взамен абсолютный ноль.
Я и есть абсолютный ноль, всего-то -273 по Цельсию.
Давно потеряла его взгляд. Я закрыла глаза. И мы где-то не здесь. Мы не там и нигде. Не найти, не показать на карте. Мы играем в свое холодно-горячо. Ровно до какого-то момента. Пока не надо будет пустить титры на мониторы всех стран и планет. Пока не нужно будет увидеть белые титры на черных экранах. Но не таких черных, как его глаза.
Его глаза такие же черные, как и черные дыры на окраине моей галактики.
Он запускает титры первый.
Его мое тепло, украденное или полученное за так. Оно пропадает. Оно возвращается ему. И -273 по Цельсию ему. Тебе же так комфортно? Встаю на ноги. Я пошатываюсь. Из палат выходят сумасшедшие. Люди не от мира сего, которые куда более здоровы, чем все эти белые халаты в купе. Сейчас им дадут таблетки, уколы. Сейчас кого-то заведут кого-то в комнату, где теряются воспоминания. И кто-то не увидит в пятнах ничего кроме нелепых клякс. Таких же серых, как и белые стены, смешанные со всеми нашими красками.
Он слишком цветной. Он не блекнет так, как утратили цвет лежащие на полу у моих ног корки когда-то яркого апельсина.
- 207?! – я не оборачиваюсь на грозный голос медсестры. Когда я пришла она уже здесь работала. Она цербер. Адский пес, которых охраняет свою будку и дом хозяина. Её многие здесь боятся. Девочка из 205 жмется к стене, когда цербер проходит мимо неё, приближаясь ко мне. Я смотрю на этого пришельца, все еще стоя в его плаще. Таком приятном на ощупь. Завтра в его кармане появится очередной апельсин. Яркий и еще не утративший краски.
- Иди пей таблетки..что это на тебе?! – она оказывается рядом, а я все еще смотрю на пришельца. Я хочу снова сесть рядом. Цербер стаскивает с меня его плащ. Я могла бы и сама. Но я молчу. Её рука крепко цепляется в мою руку.
Он как снегирек, оставшийся один на замершее ветке. Я оставила вместо себя призрака. Я дарю тебе одного из них. Маленький призрачный снегирь рядом. Сгущение темноты и холода. Черное, белое и красное. Красный. Цвет крови. И нашего сумасшествия. Сумасшествия каждого из них. И той девочки из 205, которая испуганно жмется к стене, когда рядом проходит цербер. Здесь смешивают цвета, превращая в грязь.
Медсестра протягивает плащ пришельцу.
- С вами всё в порядке?
Здесь у всех не всё в порядке. Её рука крепко держит мою руку, немного выше локтя. Так останутся отпечатки её пальцев. Синие отметины на бледной белой коже.

+1

12

Фениксу отдают его пальто, которое прохладной изморозью обнимает его тело. Оно даже не позаимствовало тепла у девушки. Достойная вещь своего владельца.
- С вами всё в порядке?
Феникс поднимается с пола, покачиваясь и высвечивая коридор замерзшей улыбкой.
- Если не считать того, что мои поиски кабинета доктора Адамса так до сих пор не увенчались успехом, то в порядке, несомненно. Я Феникс. Феникс Фарадей. Мне на приём к доктору Адамсу.
Женщина смеряет Феникса недоверчивым взглядом. Феникс отряхивается, замечает следы пальцев, которые остаются на руке девушки, когда женщина-местный-цербер ее отпускает.
- Я проверю, у себя ли он. Никуда не уходите.
По ней видно, что Фениксу она доверяет едва ли больше, чем любому отдельно взятому пациенту этой психушки и всем им вместе взятым. Даже не смотря на то, как хорошо он одет, и какой он  совершенно-не-из-этой-вселенной.
- И ты тоже, - указывает она девушке.
Феникс проводит взглядом женщину до поворота и тут же бросается к своему навечно замерзшему спутнику DNF-44820-V-6.
К ее холодному существу.
Феникс никогда этого не замечает - он сгорает в собственном огне, ведь у него остается слишком много воспоминаний и слишком мало времени, чтобы затем уплыть в свою прокуренную спальню и полупустые концертные залы.
Девушка дрожит и спрашивает:
- Почему? Почему, почему, почему?
- Потому что все это ничего не значит.
Феникс указыват рукой на коридор.
- Ты слишком волнуешься о том, что ничего не значит!
В выражении глаз девушки Феникс видит все.
Героиновую зависимость и шепот, смятый и рассыпчатый. Видит въевшихся ему в память сестер-монахинь, шепот докторов с санитарами, косые взгляды.
Феникс закрывает лицо руками;
- Нет, нет, нет.
Феникс снова скинет свое пальто, накинув на девушку, и прижмет ее саму к себе.
Пусть оставит его себе, оно здесь ей нужнее. До дома он как-нибудь добежит.
В предсмертной гонке с воспалением легких.
- Мы будем бессмертными, - скажет он ей, - Останемся в веках, ну ты понимаешь.
Пересохшими от обезвоживания губами девушка произнесет слова: шлейф, хаос, что-то еще. Все это - из их с Фениксом космических игр; остальным просто нечего делать на этой звездной площадке;
Феникс представляет, как в будущем она выбежит из такси, под ее пальто ничего не будет, кроме кровоподтеков и синяков и следов от уколов. Феникс подумает, что ее стоило бы выставить на Фабрике, как лучшее, что создавал Энди Уорхол. Она лежала бы обнаженная, сама по себе раскрашенная - страданием и безумием.
Фениксу хотелось бы помочь ей.
И он надеется, что выйдя отсюда, она просто не убежит, спотыкаясь, туда, где Феникс не сможет ее найти.
- Мы поедем в парк Сансет, - рассказывает Феникс ей, - и там я тебя поцелую. Даже несколько раз. И еще мы купим маяк. Где-нибудь рядом здесь, может, на окраине Сакраменто. Или в западном Вавилоне - мне ужасно нравится название. И у меня обязательно будет твоя фотография...
Мы будем танцевать под угасающими лампами под Глорию Гейнер, под Уитни и даже Тину Тернер.
А от всей твоей одежды будет пахнуть цветом. Я тебе обещаю. И мы не будем ездить в машинах и лифтах. И все фотографии будут неразделимы и неразрезаны. И твое собственное тело будет электризоваться от любого, даже самого случайного прикосновения. И ты оживешь, понимаешь? Потому что наэлектризуешься, словно ударили дефибриллятором. Ты расцветешь и раскрасишься в ярчайшие цвета.

Мальчик, хороший мальчик Феникс, который носит на плечах целый мир, предназначенный для двоих. С его утопиями и желанием помочь.
- Только найди меня, хорошо?
Смотрит в ее глаза Феникс.
- Хорошо? - спрашивает он еще раз.
Это так не в его стиле!
У него точно посттравматический синдром.
Щелк.
Феникса уводят, прося пройти за кем-то в кабинет.
Девушку уводят тоже, куда-то на другую планету, в ее холод и непригодность для жизни.
А Феникс Фарадей остается жить, чтобы чувствовать, как воспоминания текут сквозь него. Чтобы ждать, когда его надут. В голове Феникса - чужие мысли и подсказки к песням, и он думает, что нашел Эди для своего Энди, ведь Эди принадлежит Энди, и Феникс улетает с Марса, оставаясь на сцене один, продрогшим сгустком воспоминаний с целым миром на плечах. Он будет ждать и посвящать своей Эди поэмы, и никто никогда не узнает, о ком они.
Откуда им знать?

Отредактировано Phoenix Faraday (2013-01-12 14:09:39)

+1

13

- Почему? Почему, почему, почему?
И я ненавижу вопросы. Каждое почему минус от себя самой.  Плюс в след белому халаты, который уходит дальше по коридору.  Хочу пропасть от сюда. Открыть глаза где-то в другом месте. Или не открыть их вовсе.
Укутанная в его кашемировый плащ. Закутанная в его горячие руки.
Бормочу что-то. Избытки моего молчания и серой безысходности. Понимаете, серой? Нет ничего в мире печальнее серого. Нет ничего в мире, что могло бы больше угнетать. Это как собрать всю безысходной мира в одной комнате. И запереть там тебя одного. Меня одну. Меня одну там и заперли. Мне показывают картинки, где что-то меняется и вытаскивают из меня последний цвет.
Красный. Цвет крови, а значит есть еще шансы на что-то новое. Есть шансы на доброе утро и конечно же от твой любимый чай. И в этой жизни я всегда останусь виноватой. Поэтому запишите на мой счет еще несколько грехов. Я плачу. Душой, в которую не верю и тем что будет после. Пусть даже после ничего и не будет.
Нет ничего страшнее серого. Потому что только серый достает наши вены, наши жилы и играет на них какую-то скверную музыку. Словно царапает ногтями о доску в классе географии. Ты корчишься под давлением этого звука. Затыкаешь. Закрываешь уши руками, но все равно его слышишь. Просто потому что он не извне, он внутри каждого кто оказывается запертым в той комнате, где собрана вся безысходность этого мира.
25 часов бессмысленного кино и мы останемся бессмертными.
Ты добавишь мне других цветов. Ты капнешь в мою бесконечность розовым. Таким, какие становятся в конце лета озера. Ты заляпаешь меня желтым, синим, зеленым. Разукрасишь, заляпаешь цветами. Ты же не просто спрячешь серый да? Ты его уничтожишь. Дашь по крайней мере черный. Или я сама его найду. Такой же черный, как и твой кашемировый плащ.
Он такой не похожий на всё и всех здесь. Слишком цветной, слишком живой, слишком наивный. В нем слишком много всего того, что истребляют в нас, что ненавидят в нас.  Он слишком-слишком теплый. Горячий, пылающий. Когда-то он перегорит. Перегорит так, как гаснут звезды во всех галактиках. Ему не хватит вечности, чтоб перегореть. Но даже если превратится в белого карлика у него будет под рукой -273 по Цельсию и море черных дыр на окраине моей галактики.
Мы будем вечны. Мы бесконечны, как огромная вселенная. Где сотни тысяч таких же галактик, как мои. Галактик, которые никогда не смогут столкнуться. Наш бы маяк светил одиноким заблудившимся кораблям. И они бы плыли на наш свет, делая самую глупую ошибку. Наш свет никак не может вести к спасению и они бы все до единого натыкались на рифы. На множество подводных камней. Тонули и умирали. Застывали в излишне синей глубине.
Глаза в глаза. Молчу. Я не скажу ему, что точно смогу найти его. Я не знаю вообще выберусь ли я когда-то из этих стен? Или меня вынесут в конце концов точно так же, как и всех моих соседок. Как ту молчащую девушку, которая невидящим ничего взглядом смотрела в окно. Где всё меняется. Где время идет так, как и должно идти. Мы все здесь пленники песочных часов.
Задыхаемся в пыли.
Цепкая рука у меня чуть выше моего локтя. Меня ведут 60 шагов от стены до стены, а потом еще двадцать шагов в сторону. Я может быть забуду этого пришельца от куда-то не от сюда. Совершенно не от сюда. Я может забуду даже о том кто есть я. И меня совсем не станет.
207, что ты видишь на этой картинке?
Ты видишь здесь что-то помимо черных пятен?
Я вижу западный Вавилон.
И я совершенно не имею представления о том как он выглядит. Врач хмурит брови и делает пометки у себя в тетради. Или у меня в карточке. Где они делают эту дурацкие записи? И самое главное для кого. Я все еще обнята в его черный кашемировый плащ. Смотрю в потрескавшеюся побелку потолка и не могу уснуть. У меня в матрасе спрятаны таблетки. По одной за каждую бессонную ночь.
Я никогда не видела, чтоб кто-то уходил от сюда. Наверное, все такие живут на третьем этаже?

Отредактировано Ruth Oscar Hansen (2013-01-12 22:25:49)

+1


Вы здесь » SACRAMENTO » Доигранные эпизоды » Каждый по-своему безумен;