Вверх Вниз
+15°C облачно
Jack
[fuckingirishbastard]
Aaron
[лс]
Oliver
[592-643-649]
Kenny
[eddy_man_utd]
Mary
[690-126-650]
Jax
[416-656-989]
Mike
[tirantofeven]
Claire
[panteleimon-]
- Тяжёлый день, да? - Как бы все-таки хотелось, чтобы день и в правду выдался просто тяжелым.

SACRAMENTO

Информация о пользователе

Привет, Гость! Войдите или зарегистрируйтесь.


Вы здесь » SACRAMENTO » Доигранные эпизоды » La mia Italia


La mia Italia

Сообщений 1 страница 20 из 43

1

Участники: Данте, Анна.
Место: Сакраменто, Италия - там определимся подробнее
Погодные условия: разные.
О флештайме: vendetta
http://s3.uploads.ru/7Lf91.png

+5

2

[mymp3]http://sacramentomuz.narod2.ru/zemfira_-_samolet.mp3|Самолеты[/mymp3]
Анна не любит летать. Она не страдает аэрофобией, но в лайнере, рассекающем воздух на высоте в десять тысяч километров, она чувствует себя некомфортно.
Данте спит на ее плече, а сама Донато сжимает в руках стакан с виски – она выпила огненную воду залпом, и, по идее, на голодный желудок ей должно было нехило ударить в голову. На деле же – мертвенная бледность и совершенная трезвость.
Она смотрит на пролетающие мимо облака, и думает, что теперь делать дальше. Думает о похоронах и кривит губы, примеряя на себя нехорошее слово «вдова». Оно отдает запахом лилий – запахом смерти, а еще черной тканью, в которую затянуты зеркала. Плохое слово, несет с собой дождь и тоску – но она теперь и есть вдова, так чего стесняться?
Потом она думает о Данте – и по коже снова бежит мороз, потому что ей все еще страшно. Но тут появилось одно существенное различие: теперь Анна боялась не его, а за него. Они летели в Сакраменто, а потом в Италию – и если самой Анне там было более или менее безопасно, то для него нет. Еще же одной смерти Анна бы не вынесла.
Почему-то мысли перекидываются на детей, и Анна, решившая больше не плакать, сжимает губы, чтобы они не тряслись. Соня, которая встретила их в аэропорту, клятвенно пообещала заботиться о них, как о своих, и это так и будет – потому что Соня – это сестра. Но когда Анна вытирала слезы и целовала сначала Марка, а потом Сильвию, она почему-то подумала, что больше никогда их не увидит.
- Ты обещаешь мне сделать для них все, что ты сможешь? – спросила она у Сони, и Блэйд, вопреки обыкновениям, только кивнула и обняла Аню.
Анна вытирает со щеки слезу, стакан падает куда-то на пол – но пассажирам бизнес-класса даже иллюминаторы побить разрешается – на то он и бизнес.  Анна хватает руку спящего Альваро, сжимает ее в своей ладони, а потом, выдохнув, откидывает голову на подголовник. Долгий путь, очень долгий путь.
Она так и не поспала за все это время – таращилась в окно на пушистые облака, пару раз стюардесса приставала к ней с обедами-ужинами, предлагала посмотреть фильм, потом – разбудить «спутника мисс». Мисс отказалась от всех благ и запретила будить Данте – потому что ему предстоит нехороший день. Очень нехороший.
А потом самолет мягко выпустил шасси, а бесполый голос забубнил что-то вроде «Мы совершили посадку в  Нью-Йорке. Желаем Вам приятного времяпровождения, пользуйтесь услугами компании «Люфтганза»». «Да уж, - подумала Анна, осторожно трогая за плечо Данте, - Очень приятное времяпровождение».
- Мы приземлились, - мягко сказала она, - Пора вставать.
Она нашла в сумке солнечные очки – вообще-то, сегодня в Нью-Йорке не было солнца, но глаза Анны видеть людям не рекомендовалось. В идеале – всю Анну, не трогали бы ее, дали бы полежать в темном углу… Только дела решать за нее никто не будет, и плакать сейчас – худший выход. Все самое плохое уже случилось. Ну, то есть, если бы самолет упал в океан, было бы хуже, но хотя бы легче.
Анна подхватила сумку на плечо, первая вышла из самолета. Шумный Нью-Йорк уже с трапа оглушил ее, и она попятилась – но сзади был Данте, и пришлось идти вперед. Ей нужно было держаться хотя бы потому, что сейчас, здесь, в этом городе, ему будет гораздо хуже, чем ей. Она ехала хоронить мужа – но он ехал хоронить брата.
Слов, в принципе, не было. Да и что слова, они ничем не помогли бы, психотерапия явно предназначена не для таких случаев. Поэтому Анна, чуть прихрамывая, просто шла следом за Данте – она не знала Нью-Йорка, ей не нравился этот город, и куда здесь деваться – она тоже не знала.
Он выяснял все вопросы по телефону – когда она носилась по дому с вещами, растерянная, что брать, что оставить. Он знал, куда идти, знал. Что делать…наверное, знал.
Анна на ходу положила руку на плечо Альваро – и, несильно сжав, тут же отпустила. Долгий день, очень долгий день.

+5

3

«Как трудно быть Данте Альваро знает лишь Данте Альваро», еще один представитель сицилийской диаспоры, и где-то на периферии сознания, выходя из самолета, он вспоминает давно забытые слова отца – почти каждый сицилиец по природе своей прирожденный мафиози. О нет, пардон, мафиозо. Что означает загадочный ярлык «сицилиец» - Данте знать не дано, его воспитала мама-Америка, выкормила, вырастила, уберегла от опасностей, а вот других – увы. С эпитетом «мафиозо» легче – гангстер должен быть джентльменом в первую очередь, бизнесменом во вторую, и убийцей в самую последнюю – этому его тоже научила Америка, впрочем, она и про сицилийцев рассказала, в общих чертах: бурные, страстные, обид не прощают, детей на завтрак едят и запивают кровью девственниц, так что если сравнивать два эти понятия, то сам черт ногу сломит в этих менталитетах. Но что бы о Штатах не говорили всякие там иностранцы, именно здесь, в кишащем людьми, грязном, громком Нью-Йорке ему становится лучше.
Впрочем, это не отменяет того факта, что настроение скачет словно стрелка компаса, приложенного к магниту – вверх, вниз, легче, тяжелее, лучше, хуже и так далее. Спускаясь по трапу, Данте самовнушал себе, что выспался, хоть и голова гудела так, словно он неделю беспробудно пил. Однако эффект Плацебо – сильная штука и через некоторое время ему действительно стало лучше. Ровно до того момента, как такси припарковалось у больницы, в морге которой лежал Леон.
Альваро уже тогда понимал, что долго стоять над телом и лить слезы ему обломится: во-первых, рядом Анна, во-вторых, его ждут в Сакраменто, и настроение скатилось в минус бесконечность доходя до звериной ярости. Пришлось делать все в спешке, оставить Анну в приемной, рявкнуть на персонал, мешавшийся под ногами и сорвать срочный вызов бригады доктора Фостера.
Здрасьте, а вот и я, тот безумный родственничек, помните, мы по телефону говорили?
Глаза врача смотрят на Данте недоверчиво, однако внешнее сходство с убитым пациентом сводит на нет всевозможные вопросы. По дороге в подземелья больницы – а именно там находится морг – Альваро вешает доктору лапшу на уши насчет их разных фамилий, мол, родители в детстве развелись, он остался с папой, «Тому» досталась мама, поэтому обижаться на него нельзя. Да и в конце концов, и родители, и сам Том умерли, «Джон» теперь общепризнанная сиротка – какие вообще обиды?
Фостер в свою очередь рассказывает о времени смерти, делится какими-то фактами, задает идиотские вопросы, вынюхивая то, что ему знать не надобно: если вы, мол, такие хорошие братья-акробатья, так с хера ли его застелили? Попал под случайную раздачу, - отрезает Данте. Несчастный случай, и лучше бы тебе заткнуть твою пасть, а то место Леона на столе морга можешь занять ты. 
Убежденный доводами и тяжелым взглядом Альваро, Фостер оставляет Данте наедине с его личной трагедией. В морге полугорит свет, как и надо в подземельях, собственно, гудят холодильные установки и вытяжки и царит зловещая тишина.
Лицо Леона уже потеряло свой нормальный здоровый оттенок, однако даже мертвым он выглядит на порядок лучше своего младшего брата. Данте вспоминает эпизод шестилетней давности, когда еще была жива мама, и он приехал ее проведать, а закончилось все тем, что с истерикой на тему «я вырастила убийц!» она выгнала их обоих из дома и чуть ли не прокляла. Данте отправился в Сакраменто, а через два месяца получил известие от Леона – сердечный приступ, сейчас в больнице. Он очень хорошо помнит, как сидел у нее, умирающей, в палате днями и ночами, как подбадривал Леона – заметно осунувшегося, как разговаривал с ней днями напролет – в основном говорил только он, мама была слишком слаба, как обещал ей показать Сакраменто и солнечную Калифорнию, познакомить со своими и друзьями и девушкой, нарожать миллион внуков ей на радость, свозить в Трапани. А через две недели она скончалась, не сумев победить в схватке с болезнью.
Но Леон был здоров, как бык, казалось, что он просто спит, а его мертвенно-бледный цвет лица – просто от освещения, и только его зияющая во лбу дыра с красными подтеками по ободу возвращала Данте в жестокую реальность. Он не знал, что ему сказать на прощание, да и смысл? В загробную жизнь Альваро не верил, хотя, знаете, намного приятнее думать, что твои близкие где-то на светлых небесах, нежели гниют в могиле, пожираемые червями и прочими насекомыми.
Быстрый разговор с Фостером по дороге обратно – завтра он вернется за ним на частном самолете, отсчитать доктору внушительную сумму денег, чтобы занялся гробом и гримом и вытащить Анну из кресла, молча и угрюмо следуя обратно в аэропорт – время поджимает. Кажется, где-то там она пискнула, что хочет похоронить Вито в Италии.
Сакраменто проходит как в бреду. Там они расстаются с Анной на какие-то время, Данте стоит посередине офиса и тупо пялится в окно, потому что на еще один труп сегодня ему уже смотреть не хочется. За спиной что-то говорит Гвидо, молча смотрит Рик, всегда тактичный в любой ситуации, Ксандр пасется рядом – вот эти двое помогают Данте очнуться, но продолжают что-то требовать. Конечно, они ведь не знают, что в это же время умер его брат, и это, разумеется, не их вина, а причина во лжи, бесконечной паутине вранья ради спасения собственной жизни, эгоизм в самом чистом его виде.   
Вот и сейчас он молчит, хотя знает, кто это сделал, знает, что на месте Донато должен был оказаться он, зло играет желваками, когда его называют Джоном, но продолжает сохранять свою личную омерту.
- Ксандр и Рик – вы главные, пока мы не вернемся, - это он об Анне и похоронах, ибо все уже знают желание супруги дона, и мужики лишь тупо моргают глазами, мол, а ты куда? – Неделя максимум. Вернусь – будем разбираться во всем этом дерьме. Сообщите Палермо, что мы прибудем завтра, - глаза его говорят о том, что еще один вопрос и он начнет убивать, и от греха подальше, он срывается к себе домой – в этот тихий и пустой дом на улице Вязов, как иронично, верно?
Нужно привести себя в порядок, потому что завтра он должен выглядеть безупречно, никто не имеет права видеть его слабину и налет горя на лице, ни за что. Он складывает пару костюмов в небольшой чемодан, равняет щетину, моется с каким-то остервенением, ужинает единственной не пропавшей едой в доме – макароны и тушенка – и ложится спать, убаюканный новой дозой успокоительных.

Самолет плавно и удачно садится в аэропорту Палермо. В свете всех событий их с Анной уже встречают черные машины и люди в костюмах, кажется, младший босс или как минимум капо одной из семей Палермо лично приехали встречать столь дорогих гостей. Впрочем, перекрывать аэропорт ради такого они не решаются, но у них хватает связей, чтобы обойтись без бумажной волокиты, таможни и очередей.
Данте везет с собой два гроба, арсенал оружия, человек пятнадцать личной охраны и смерть.
Он спускается по трапу в окружении телохранителей, за Анной следом, в черном траурном костюме, безупречно отглаженном, внешний вид совершенен, и ничто в нем не говорит о том, что два дня назад он потерял двух дорогих ему людей и трясся в истерике вместе с Анной на полу дома в Ницце. Он уже прекрасно понимает, что впервые за двадцать с лишним лет ступил на свою землю обетованную, и быстро отводит глаза от здания аэропорта – старые призраки расставаний и демоны потерь надежно спрятаны внутри. Воздух Палермо сухой, но прохладный, веет свежестью, морем и ночью.
Они с Анной идут навстречу встречающим – наравне, за ними по пятам следует охрана. Все молчат, и даже не прослеживается этой мысленной ментальной связи между ними двоими – оба наглухо заперли свое сознание. По крайней мере Данте точно. Сейчас ему нельзя ударять в грязь лицом.
Все-таки, это оказывается андербосс сицилийской семьи, он приветствует их и просит принять его искренние соболезнования в связи с потерей – все это в основном обращено к Анне. Сицилийский младший босс обнимает обоих, и когда его руки смыкаются вокруг Данте, он мечтает впиться зубами тому в шею, хотя этот человек совершенно не при чем. Как раз с этими людьми Сальваторе и дружил, но срок молчания еще не прервался.
Интересно, а станет ли мир лучше, безопаснее и добрее, если он порубит их на кусочки? Его мир, возможно, и станет лучше. Хотя на самом здесь нет и не может быть… других мнений.

+5

4

Нью-Йорк пролетел в одно мгновение – Анна забилась в кресло в приемной и оттуда смотрела, как Данте носится по больнице, шугает персонал, выспрашивает о каком-то Фостере.
Ей самой очень эгоистично не хотелось принимать участие во всех этих мероприятиях. И хотя это, конечно же, нехорошо, но она вздохнула с облегчением, когда Альваро умчался куда-то в закоулки клиники.
Анна выпросила у медперсонала трубку и набрала номер Сони. Веселая сестра отозвалась, сообщила, что дети в полном порядке, хотя Марк испачкал ей кофту, а подгузники менял прилетевший из Сакраменто вслед за ней Митчелл – и  даже удержался от мата в доме. Анна, роняя слезы на колени, бодрым голосом сообщила, что да, она держится, они сейчас ждут в аэропорту чартерного рейса в Сакраменто, и что как только она решит все дела, она непременно прилетит в Ниццу.
Потом снова был хмурый Данте, который вытянул ее из кресла – и снова свистопляска к аэропорту, какие-то левые обеды-ужины в самолете, снова иллюминаторы, полные облаков – и тупой взгляд туда.
В Сакраменто Анна обнимает Рика, который что-то шепчет ей на ухо, молча кивает Ксандру, который хлопает ее по спине, а потом идет к такси. Данте-Джона ждут в офисе какие-то дела, и Анна с горечью думает: «Король умер, да здравствует новый король!».
Она едет прямиком в госпиталь Святого Патрика – Риккарди успел шепнуть, где тело. И сейчас Анна превращается в Данте – и тоже орет на персонал, на вежливую девушку на ресепшен, немедленно пустите меня!
Девушка качает головой, а потом все же снисходит до вопроса, мол, а вы кто такая? Немного помявшись, Анна сообщает, что она-де вдова, а потом откуда-то сзади появляется массивный шкафоподобный мужчина (кто его послал, Рик, Ксандр, Данте?), и все двери перед Анной открываются в миг.
Все та же девочка ведет ее по коридорам, по узким, кишкообразным хитросплетениям коридоров, а Анна сжимает в карманах кулаки и думает о том, как бы не упасть там, в морге, как подкошенной.
Девочка стоит за спиной Анны, пока Донато, закрыв рот обеими руками, смотрит на то, что осталось от отца ее детей. Он мертвенно бледный, глаза закрыты, губы подернулись синевой, и он совсем не похож на того живого человека, который еще недавно ходил, мечтал, о чем-то думал и на что-то надеялся. «Эй, как там тебя», - деревянными губами зовет Анна охранника, и он сразу же отзывается, Майк я, миссис, но Анна его не слушает и тихим голосом сообщает о желании везти тело в Палермо. Медсестричка что-то бормочет, мол, не положено же, но тихий рык из груди Анны тут же заставляет ее замолчать. Майк идет решать куда-то дела, Донато просит медсестру выйти, а потом, уткнувшись лбом куда-то в мертвое и холодное плечо, только стонет, да вздрагивает без слез.
Потом, когда все мелочи вроде цинковых гробов, парадных костюмов, дорогих ботинок решены, и Анна замечает, что на руке Витторе нет его любимых часов, она топает ногами, кричит что-то о воровстве, потом кусает Майка, который пытается ее удержать от того, чтобы выцарапать глаза той самой девочке-медсестре. Часы возвращают на место, вы понимаете, ведь на вскрытии не принято… Он умер от пулевого ранения, кричит Аня, в голову, какое к черту вскрытие?
Она идет в кабинет глав-врача и там сует ему что-то около тысячи долларов – вся наличка, которая была у Майка с собой. Анна с некоторых пор бомж, на кредитке кончились деньги, а права наследования…о господи, завещание же, полгода, да к черту все это.
Медсестра уволена – тысяча, может, и не большие деньги, но если внезапно и за мизерную работу – то всегда приятно, и Анна удаляется из больницы, обнимая себя руками за плечи. Наверное, ей стоило бы поехать в офис, туда, где сейчас решают, что делать и как дальше жить, но сил нет совершенно, а видеть кого-либо не хочется, разговоры разговаривать – тем более.
Анна отнимает телефон у Майка и звонит Бри. Сухо отвечает на ее «прими мои соболезнования», а потом просит очень тихим голосом, мол, можно, я у тебя переночую? Потому что переступить сейчас порог дома, где она жила раньше (заметили, Анна не сказала – своего, потому что этот дом резко перестал быть своим), было просто невозможно.
Бри, конечно же, согласилась, а когда Анна, чуть живая, притянулась к ней, даже не стала ничего спрашивать – только указала на комнату, где можно лечь. Анна дала указания Майку – съезди домой, привези мне вещи, костюм твидовый, пару блузок, плевать, каких, просто в чемодан закинь, да езжай сюда.
Тактичная подруга не стала ничего спрашивать – только принесла на подносе свое коронное ризотто и закрыла дверь в спальню. Анна снова осталась наедине со своими мыслями и снова всю ночь не сомкнула глаз.
Утром Бри предоставила Донато свою косметичку – потому что лететь в Палермо бледной немочью – это уже перебор.
Так что утром Анна в строгом черном костюме, тщательно намакияженная, спрятав волосы под тонкой вуалью, встречает Данте в аэропорту и садится в самолет.
Ей очень не хочется улыбаться и проявлять радость при встрече с мафией Палермо. Несмотря на то, что официально их организации сотрудничали, многие из «братьев по оружию» наверняка были рады такому исходу жизни Вито.
Тем не менее, она сухо кивала, принимала соболезнования, потом терпела объятия андербосса, сама только думала о том, что дай ей автомат – и она покажет им свои истинное лицо.
На Данте она даже не смотрела, только прямо, гордо держа голову. Когда они усаживались в черный каддилак, Анна услышала шепот за спиной: «Доны меняются, а баба все одна и та же». Донато прошла мимо, никак не среагировав на эту тонкую шпильку. «Если бы кто-то спросил меня, - ответила она мысленно, - Я бы предпочла умереть».
- Что вы будете делать дальше? – спросил андербосс с переднего сиденья, обратившись сразу к Альваро и Донато, потом добавил, обращаясь уже к Анне, - Известно, что Ваш муж очень доверял Вам, наверное, даже излишне. А что теперь?
А теперь я достану пистолет и  разнесу твою тупую башку, - сухо улыбнулась Анна, и глянула на Данте. Потому что она сама понятия не имела, что делать.
- Вам нужно где-то остановиться? Я забронирую два номера в отеле, а люди мои пока приготовят все к..похоронам, - сообщил андербосс и замолчал. И молчал всю дорогу. И Анна тоже молчала, смотрела на знакомые улицы, проплывающие за окном машины, думала о том, что надо зайти к родителям. О том, что надо похоронить Вито и Леона, о том, кто нужно разнести чертов город по камешкам, чтобы от него и воспоминания не осталось.

+3

5

- Что вы будете делать дальше? Известно, что Ваш муж очень доверял Вам, наверное, даже излишне. А что теперь?
- Это наши проблемы, - отрезает Данте, пялясь в окно. Смотрит не на Палермо и забытую напрочь Сицилию, а черные роверы, следующие по бокам от их мерседеса Ц-класса.
- Вам нужно где-то остановиться? Я забронирую два номера в отеле, а люди мои пока приготовят все к..похоронам, - в другой ситуации, Альваро бы польстило, что этот человек разговаривает с ним на английском - это большой знак большого уважения, к тому же они с Анной находятся на чужой территории, но сейчас ему абсолютно все равно. Близнецы-роверы все так же мерно прикрывают их с двух сторон. Впереди кортежа едет такой же монстр, а закрывают процессию еще два внедорожника. Спасибо, что не пригласили полицейские мотоциклы, а то помнит Данте всяких там авторитетов, которые любят появляться с пышностью, присущей первым лицам государства, а потом оказывается, что дело ты имеешь с абсолютным психом.
- Спасибо, - благодарит Альваро, взяв на себя все хлопоты по переговорам - Анна, казалось, обитает где-то в другом мире. - Нам есть где остановиться, - вымучивает из себя улыбку и замолкает, всем своим видом давая понять, что разговор дальше не получится от слова совсем. Понимающий сицилиец тоже молчит всю дорогу по направлению к вилле дона - им еще предстоит ужин, больше понта и формальностей ради, но его просто нужно перетерпеть.   
Трое его людей остаются с людьми палермской семьи у самолета - сначала они следят за телом Вито, а потом нанимают катафалк, последующий в Трапани. В мысленном ежедневнике Данте две даты: утро - похороны Вито, вечер - Леон. Ему очень хочется поскорее отмазаться и остаться одному, чтобы приготовиться к этому уебищному похоронному фарсу - разумеется, бывшую главу семьи Торелли не оставят без внимания президенты и премьер-министры мафии Сицилии, так что завтра предстоит еще одно испытание с выслушиванием горьких речей и того, какой Витторе был золотце и вообще от людей, которые его в глаза даже не видели. Практика же показывает, что незаменимых людей нет - и завтрашние похороны еще одно тому подтверждение.
Плюс ко всему, Данте внезапно дает в голову осознание того, что родители Анны здесь. Ровно как и родители Витторе, но те вряд ли придут на похороны сыночка, если они вообще еще живы. Он прекрасно помнит о проблеме отцов и детей в семье Симони, однако отмечает себе в голове задать Анне наводящий вопрос по этому поводу. Потому что после похорон Вито им придется расстаться: он не собирается тащить новоиспеченную вдову, убитую горем еще и в Трапани, где его - он предполагает - уже ждут "друзья". Ловят на живца, с вероятностью в 99 процентов.
Сколько-то-там времени спустя кортеж паркуется у небольшой таверны, которой владеет дон. А вот и он сам, кстати, выглядывает из-за голов своей охраны, что-то шепчет своей супруге и вид у него крайне опечаленный. Он выражает соболезнования от лица всего клана и приглашает Данте и Анну на "товарищеский" ужин, который проходит весьма неловко - для дона, не для американцев. Донато и Альваро сейчас обитают в других мирах, лениво ковыряют вилкой спагетти и изредка прикладываются к бокалам с вином. И если Данте еще пытается как-то поддержать беседу, то на Анну нет вообще никакой надежды.
Два часа спустя это фейспалмище заканчивается и дон выражает надежду на... чего-то там, Данте уже не слушает, только вежливо кивает ему, благодарит за великолепную еду, к которой почти не притронулся, через силу обнимает, целует в щеки, пожимает руки всем остальным и приказывает своему человеку сесть за руль.
Их путь лежит на запад от Палермо - в небольшую деревушку под названием то ли Карчераме, то ли Чарчераме, не суть как важно, но там живет одна женщина, связанная далеким, но родством с Альваро. Десятиюродная сестра двоюродной сестры бабушки Данте - или еще дальше, но Леон всегда рассказывал об этой древней тетке, уже начинающей страдать старческим маразмом, однако гостеприимной и приветливой - она всех принимает, как своих собственных детей. Ее зовут Доминика, и Данте не знает, как к этому отнесется Анна, но уже слишком поздно, чтобы возвращаться назад. Да и оставить ее одну ему сейчас не позволяет совесть.
Их действительно встречает эта Доминика, сухая старушка, и встречает так, словно ждет с самого утра, уже с порога кричит:
- Марчелла, Анрико - как вы выросли, святая Мария! - и дальше ничего не спрашивает, ни про десять человек охраны, ни про их настроение, начинает суетиться, подготавливая комнаты, а когда Данте решается тихо упомянуть на итальянском:
- Тетя Доми, я ваш пра-племянник. По маминой линии, - то она с жаром кивает:
- Ну конечно ты мой племянник, Тео, - улыбается и кивает на отсутствующую мыслями Анну: - А Федерику я помню, когда она еще под стол пешком ходила. Иисусе, сколько воды утекло, где ж вы были все это время?
А потом она тактично уходит восвояси - за ужином, как говорит она сама, потому что если они с Анной есть не хотят, то у телохранителей пока еще никто умер. Смерть смертью, а обед по расписанию, как говорится. Данте пожимает плечами на все вопросительные взгляды Анны и выходит в сад, что за домом - там стоит внушительных размеров беседка, где и усаживается трапезничать весь его охранный табор и долго гуляет между апельсиновых деревьев, пока те не наедятся вдоволь. Курит, дышит сицилийским воздухом и смотрит в чистое небо, поражаясь тому, что где-то совсем недалеко находится заснеженная Ницца.
Потом им всем предстоял серьезный разговор - Данте делит людей на группы и отдает каждой приказы: две едут на поиски убийц, одна остается с Анной, когда он последует за первыми двумя после похорон. Мужики уходят спать, оставив после себя горы грязной посуды, а Альваро остается в этой беседке в гордом одиночестве. Хотя нет, не совсем в одиночестве - он замечает еще не испитую бутылку вина, открывает ее и хлебает "сок" прямо из горла. Закуривает, выдыхает, утыкается лицом в сложенные на столе руки и снова дает слабину - на рукавах рубашки медленно появляются мокрые следы. Слезы. Он дома. Но совсем здесь чужой.

+1

6

Чертов официоз, чертовы переговоры – можно мне не присутствовать при этом фарсе?
На самом деле, конечно, нельзя. Анна смотрит в окно, кусает губы – привет, площадь Претория, давно не виделись.
Она слишком хорошо помнила завод, который находится в пригороде, слишком хорошо помнила всех тех людей, которые, наперевес с оружием, готовы были застрелить ее, как собаку – не только ее, впрочем, но она была совершенно ни при чем – не в том месте, не в то время вышла замуж не за того человека. Анна помнила вкус слез, когда из пробитого плеча толчками выливалась кровь, а голос ее охрип от крика. Тех людей, конечно, в живых нет. Но они были всего лишь служащие, выполняющие свою работу, а вот те, кто ими руководил… смотри ты, улыбаются и жмут тебе руку, заглядывают в глаза, приносят соболезнования.
Охрана сомкнулась плотным кольцом – ишь ты, важные гости. Анна холодно растягивает губы в улыбке – здоровается с доном, даже склоняет голову – хочет уважения? Пожалуйста. Женщина за его спиной смотрит на Анну с каким-то даже сочувствием и пониманием, все же под Богом ходим, а ну как и ее благоверного кто призовет к ответу там, повыше, над головами, и будет и она вот так стоять, собирать остатки былого уважения – бывшая жена бывшего дона.
Потом их проводят внутрь харчевни, Анна вообще-то совсем не хочет есть, но правила приличия на то и правила. Внезапно вспоминается мама, чопорно прижимающая салфетку ко рту после обеда – смотри, мамочка, с какими людьми я сегодня ужинаю.
Над столом плывет беседа – дону очень хочется знать подробности смерти его дорогого друга, но Анна развевает его мечты  сообщает, что она была в Ницце. Да, понимающе кивает «дружок» Вито, дети же, как я мог запамятовать. Внутри Анны все покрывается льдом ужаса, потому что он слишком ненавязчиво дал понять, что об отпрысках Донато ему известно. Больше разговор она не поддерживает, сидит и разглядывает гнездышки в своей тарелке, теребит салфетку и ждет, когда можно будет уехать отсюда.
К вечеру ужин завершается, дон широко обнимается с Данте, потом тянет ручонки к Анне, но та только снова склоняет голову – мол, спасибо вашему дому, пойдем к другому.
И снова площадь Претория, и тут внезапно Анна удивляет всех и саму себя в том числе. Она просит притормозить, и их дорогая машина послушно останавливается почти в центре площади. Сзади раздаются гудки не понимающих сопровождающих, а Анна уже цокает каблуками в сторону церкви Санта-Катарина.  Им теперь торопиться некуда, подождут.
Церковь открыта, хотя на часах – восемь. Там пусто, Анна, видимо, последняя. Она достает из сумки палантин, набрасывает его на голову и входит в церковь.
Длинные лавки пусты. Только у алтаря стоит священник в черной рясе – он оглядывается, слыша шум, и Анна, сложив молитвенно руки, кивает на лавочку. Священник отвечает утвердительно, и Анна садится на самую последнюю скамью, закрывает глаза.
Она не знает, о чем просить. Она не уверена, что Бог ее услышит, а если услышит – что захочет исполнить ее просьбу. Поэтому итальянка молчит, разглядывает свои ногти, а священник пристально смотрит на нее.
Через десять минут Анна покидает церковь, опустив на глаза вуаль – подтеки туши сейчас видеть необязательно. Она возвращается в машину, и Данте, не спрашивая у нее ничего, хлопает водителя по плечу – их траурный кортеж продолжает свой путь.
Анна не знает, куда они едут, да ей и плевать. Спать она все равно не сможет, а сидеть без движения можно в машине или даже под открытым небом.
Смешная старушка суетится вокруг прибывших, клюет ее в щеку, потом черед Данте, потом она улетает куда-то, очень бойкая для своего возраста, а Анна, ничему уже, собственно, не удивляясь, хватает ее за рукав, осторожно спрашивает, куда ей можно положить сумку, кивает и удаляется в указанном направлении.
Этому дому очень много лет. Комнаты маленькие, узкие, потолки низкие, и над кроватью висит распятие – такое же и у папы было.
Анна снимает шляпку с вуалью, кладет ее на пол и топчет ногами в дорогих туфлях – пока шляпка не превращается в блин на полу. Потом приходит время туфель – и она ломает ногти, но отрывает таки каблуки от дорогих лодочек, забрасывает их куда-то под кровать. Складывает руки на кровати, сидя на полу – так в американских фильмах молятся богопослушные дети, и шепчет на итальянском молитву Деве Марии. Мама говорила – помолись и станет легче. Анна и молится-то только затем, чтобы с каким-то насмешливым сарказмом сказать: «Видишь, мам? Ни черта не легче!».
Она выходит из комнаты через полчаса – идет на улицу и слышит какие-то разговоры. Анна замирает на крыльце, прислушивается, а потом неслышно исчезает в темноте дома – чтобы возникнуть перед одним из людей, которых они привезли с собой из Сакраменто.
- Куда он вас послал? – тихо, зловеще спрашивает Анна, и мужчина мнется, потому что простите, синьора, Вам знать не положено. Анна ставит его в известность, что она теперь больше не синьора – синьор почил в бозе, и если сейчас же мужчина не поведает ей о планах на завтрашний и все остальные дни пребывания в Италии, она лично позаботится о том, чтобы больше он на «организацию» не работал.
Потом, получив все сведения о том, куда собирается Данте, и где в это время будет она, Донато снова выходит на улицу. Звезды на небе светят так ярко, что жмуриться хочется – в загазованных мегаполисах такого не увидишь, Донато любуется ими пару минут, а потом замечает в беседке темную фигуру.
- Можно? – через пару минут спрашивает она, замерев на пороге деревянного строения – теперь все сложно, теперь все поменялось, и если он сейчас скажет «нет», она, конечно же, уйдет, совершенно не обидевшись. Но сейчас ей нужно сказать ему одну простую вещь – здесь она не останется. Она понимала, зачем они сюда ехали – ведь не только же похоронить Вито и Леона – Анна не была гением, но мнение ее ценилось, и глупой совсем она не была. Так что он просчитался, если думал, что она позволит ему уехать одному.
Потому что, во-первых, Анна не будет ожидать, пока те, кто взял и поломал ее, только начавшуюся налаживаться, жизнь, умрут от чьей-то чужой руки, а во-вторых…сидеть и снова ждать звонка, а потом плакать над телом Данте она не собирается, и с этим уже ему не поспорить – он должен понимать, что тогда ей ничего не останется, как сигануть с моста в реку.

+1

7

Он тихо трясется, не подозревая, что какое-то время за ним уже наблюдают. А когда слышит вопрос, то вздрагивает: хорош мститель, приехал в рассадник врагов, а сам заливается здесь алкоголем, притупляющим все чувства.
Вообще-то нет, но...
Он молча отодвигается, вытирая рукавом глаза, не смотрит на Анну, отводит глаза, вспоминает про сигарету и немного успокаивается, затягиваясь. Вспоминает про то, как Донато решила зайти в церковь и перед глазами стоят мамины уговоры: сходи на исповедь, я тебя умоляю, сходи, расскажи все, будь честен хотя бы перед богом, если перед людьми не можешь. Бог простит, люди - нет. А священник, знаете, тоже человек. Впрочем, тогда Данте заметил ей, что он останется честным перед самим собой и все чистосердечные ровным счетом ничего не изменят - на исповедь надо ходить не потому, что кто-то просит, а потому, что тебе самому надо. Вот тогда не нужно было. А сейчас ему кажется, что пришло время. Но после того, как он закончит дела.
- Это та Италия, о которой ты рассказывала мне после ограбления? - грустно и вымученно улыбаясь, спрашивает Альваро, снова глотая окончания.

+1

8

В воздухе трещат цикады, в это время года они здесь особенно бушуют по ночам. Анна несколько секунд наблюдает за Альваро, не пытаясь сделать хоть что-то - она совсем не хочет, чтобы он, сжав ее запястье своей ладонью, отбросил ее руку и ушел спать. Им нужно было поговорить.
- Это та Италия, о которой ты рассказывала мне после ограбления?
Она так и не решилась пройти в беседку, и стоит, обнимает деревянный столбик руками, качается на пороге.
- Нет, - сухо отвечает на его вопрос по-итальянски, жмет плечами. Что толку сейчас говорить, как здесь хорошо? Было хорошо, было.
Анна никак не может привыкнуть к тому, что он знает итальянский, что он - часть этой земли, как и она сама. После того, как он рассказал ей все в Ницце, они больше не говорили, но, если бы тема и зашла - Анна не знала, что ему сказать.
Я не хочу, чтобы завтра на похоронах кто-то был. Анна, конечно, этого так и не сказала, и хотя ей хочется верить, что закричи она там, на ужине, никто бы и не явился, это все, конечно, ерунда.
- Куда ты собрался после?
В принципе, она знала ответ, тот человек, чье имя она уже забыла, все сказал. Но Донато хочет, чтобы Данте сейчас сам сказал ей о своих планах. А она сказала бы ему о своих.

+1

9

Кивает, - ему тоже не нравится этот так называемый "дом". А дом ли?.. Хочется обратно в Америку, лет так на десять бы еще отмотать назад, чтоб никаких проблем, жизнь только начинается, ты богат - сиди себе и радуйся. Ан нет, практика показывает, что богатые тоже плачут. А еще он усиленно пытался отогнать от себя мысли о будущем - что там будет в Сакраменто и как жить дальше - как дети, не подготовившиеся к контрольной, утыкаются в компьютер, надеясь, что завтра пронесет.
- В Трапани, - отвечает он, стряхивая пепел. Разве не понятно? Смотрит куда-то вперед, может, туда, на этот самый Трапани и смотрит, может, не в слишком светлое будущее, может, вспоминает прошлое. Или просто пытается понять настоящее.
- Так и будешь там стоять? - разворачивая голову к Анне, спрашивает, снова двигаясь. В принципе, лавочек здесь достаточно, ровно как и места, куда можно приземлиться, но внезапно Данте понимает, что хочет, чтобы она села рядом. Совсем-совсем рядом, прижалась к боку, чтобы было тепло, чтобы было понятно, что он - не один.
А с другой стороны - не меньше тепла ему хочется смотреть ей в глаза. Но раз она решит постоять, то и ему придется встать - так, кажется, учили. 
Сядь, пожалуйста, - просит глазами, потому самому встать нет сил.

+1

10

- Я с тобой.
А что еще она могла сказать? Не едь - тебе опасно? Не едь - тебя там могут убить? Не едь - ради меня, пожалуйста?
Чушь и бред. Он все равно поедет - одно дело, конечно, на сутки, другое - на неделю или сколько там Данте собирается потратить на поиск убийц и вендетту?
Внезапно все эти понятия мафии становятся резко противны. Вендетта, тоже мне. Почему бы не назвать это простым убийством из мести? Нет, таким, как они, нужны громкие словечки - просто дети, которые не наигрались еще в войнушку, хотят, чтобы их воспринимали всерьез.
- Так и будешь там стоять?
Анна вздрагивает, как от пощечины. Смотрит минуту непонимающе на Данте - она хотела уже уходить, чтобы он не успел возразить ее решению, а еще - чтобы не пришлось вот так стоять и мяться на пороге, стесняясь зайти внутрь и потревожить его...нет, не покой, покоя теперь не видать, просто его апатию.
- Если можно, - зачем-то говорит Анна, проходит внутрь, и снова стоит в раздумьях - куда же ей сесть.
Знаете, все эти условности и умение хорошо чувствовать чужое настроение ни к чему хорошему не ведут. И несмотря на то, что что-то в голове кричит, что сейчас она схлопочет в нос - не в физическом, в моральном плане, Анна делает шаг и садится рядом. Прижимается боком и упирается лбом в плечо Альваро. И повторяет:
- Я с тобой.

+1

11

- Если можно, - он лениво жмет плечом, мол, твое, конечно, дело, но как видишь, я не прогоняю. Внезапно все эти пафосные страдания в гордом одиночестве кажутся детскими и притянутыми за уши - ему действительно нужно утешение. И пусть Анна не та, от кого он их ждет, просто присутствие рядом успокаивает.
Внезапно интересует мысль, как бы на ее месте поступили Рик или, допустим, Ксандр - те, кого он осмеливается называть друзьями, если в их мире еще остались такие понятия. Настоящий друг стоит здесь, в первую очередь друг, душевный близнец, а потом уже тот, кого он любит. Но вот ни Диллинджера, ни Романо рядом видеть не хочется, равно как и всех остальных, поэтому и бредил этим одиночеством, совершенно забыв про Анну.
- Я с тобой, - изнутри пошел порыв - обнять рукой, а потом он вдруг понял, что означает это "я с тобой". И рука осталась на месте, как и он сам не сдвинулся с места, молча пару секунд. Давай, решайся. Это нужно сказать прямо сейчас, потом уже будет некогда.
- Анна, послушай, - мягко начинает он, подбирая слова, а когда понимает, что ничего устрашающего кроме как "тебя могут убить" в голову не приходит, то проводит рукой по лицу - Анна не из той прослойки женщин, которые будут сидеть дома и преданно ждать тебя с войны. Вместо этого она лучше сама тайком отправится на фронт - отрежет волосы, оденет портянки, кальсоны и форму и будет говорить неправдоподобно мужским голосом, напрягая связки. - Ты же знаешь, зачем я туда еду, - отлично, начало положено, а что дальше? Дорогая, я сею хаос и смерть, но все будет хорошо - доверься мне. В конце концов, подумай о детях и все такое - ну такой же бред, не находите?
Слов опять нет и его рука снова тянется к бутылке.

+1

12

- Анна, послушай.
Тяжело вздыхает - конечно, а чего еще было ждать? Конечно, пойдем со мной, держи автомат и стреляй вон туда?
- Ты же знаешь, зачем я туда еду.
- Именно потому, - медленно говорит Анна, отстраняясь, - Что я знаю, я и еду с тобой.
Она прислоняется спиной к деревянной панели, смотрит куда-то в пол.
Конечно, он может ответить: "Нет, я сказал". И тогда придется искать способ выбраться из этой деревушки, а потом из Палермо - и ехать в Трапани, а там начнутся поиски тоже и...
Еще тогда, в ванной, когда он сказал, что знает, кто это сделал, Анна уже тогда поняла, что она, если не найдет сама этого человека, и если не убьет его сама - хотя бы поможет тем, кто заставит его перестать дышать.
Почему, вы думаете, она плакала в Ницце, обнимая Соню и детей? Потому что в глубине души Донато была уверена, что из Италии она не вернется. Это, конечно, все пафосно звучит, но итальянка не была мастером спорта по стрельбе или какому-нибудь модному восточному единоборству. Именно потому и оценивала свои шансы примерно процентов в двадцать-тридцать - ну или пятьдесят, если Альваро будет рядом.
Впрочем, даже осознание сего факта вряд ли бы удержало ее дома, и тут мы медленно приближаемся ко второй причине: невыносимому ожиданию звонков. Этого она допустить не могла, слушать сиплый голос Френка было бы выше ее сил.
- Я знаю, что это глупо. Но я с тобой.
Что ты твердишь, как заведенная? Он уже тебя понял, осталось только послушать, что скажет в ответ.

+1

13

- Именно потому, что я знаю, я и еду с тобой.
Вот блять, еще только этого не хватало. Данте приходится собрать все свои остатки "мужицкости" в кулак, выйти из полужидкого состояния и показать ей, кто здесь мужик. Поэтому рука останавливается на полупути к бутылке и сжимается в кулак, который падает на стол - вообще нет, не падает, ложится так аккуратно, означая, что он начинает злиться.
- Я знаю, что это глупо.
- Очень глупо, - сухо замечает он.
- Но я с тобой, - ну ладно, поехали. План "А".
- Нет, - твердости в его голосе могут позавидовать любые металлоконструкции. Он разворачивается телом к ней - кулак все еще на столе - и четко, серьезно, без шуток отчеканивает: - После похорон Витторе ты едешь в аэропорт и с охраной летишь к детям. Забираешь их из Ниццы и бегом марш в Сакраменто. Там тебе находят бункер, и ты сидишь в нем с детьми, пока я не вернусь, - главное - убедительности побольше в "я вернусь". Если честно, то сам Данте был в этом не очень уверен. - Ты. Меня. Поняла?   

Отредактировано Dante Alvaro (2013-01-08 04:41:13)

+1

14

- Нет, - отвечает Анна, - Не поняла. А что, если ты не верн...
Она отворачивается, так и не закончив фразу. Сейчас только не хватало расплакаться, а она может, и даже не затем, чтобы Данте согласился, не выдержав женских воплей, а потому, что правда хочется. Раньше ведь как было: не думай о смерти, откуда ты знаешь, как там будет?
А теперь вот оно как - теперь-то ты знаешь. Снова биться в конвульсиях на полу, а потом прижимать к губам руки, рассматривая то, что осталось...увольте, Анна сильная женщина, но не настолько.
- Я не вернусь в Ниццу. И в Сакраменто. Без тебя, - хочется, конечно, добавить "Ты меня понял?", но она этого делать не будет. Она не приказывает, но и просить не будет тоже.
- Я еду с тобой, - еще раз зачем-то повторяет Донато, разглядывая кулак Данте на столе, - Слышишь?
Только не надо начинать волынку о детях, пожалуйста. Она и так еле держится.

+1

15

Нет. Ну нет, только не спектакль про Бонни и Клайда, про них уже столько писано, что даже не интересно. Аня, очнись, мы в реальной жизни, а там их, помнишь, пристрелили обоих? Хочешь так же? Оно не стоит того. Не стоит того, чтобы твои дети остались сиротами.
Ему, конечно, проще, любимая женщина это одно, а вот дети - совсем другое. Был бы и он отцом, так тоже бы сто раз подумал. Потом все равно бы поехал играть в войнушку, но перед этим не стал бы бросаться громкими "без тебя мне жизнь совсем не мила, лучше я сдохну вместе с тобой". Бесполезно было объяснять это Анне, как и то, что он возможно не единственный мужчина в ее жизни отныне и навеки и прочие Шекспировские бла-бла-бла. Просто давайте будем реалистами.
- Нет, не слышу, - возможно, слишком грубо для нее, но это только маска, чтобы не пасть к ее коленям и начать умолять "думать". - Я слышу, как ты говоришь: "да, хорошо, Данте, я сделаю все, как ты сказал, поеду домой, сварю борщ и буду ждать твоего возвращения, как хорошая девочка". - Еще бы чуть-чуть и его понесло бы в конкретную дискриминацию по половому признаку - ты женщина, твое дело детей рожать да обеды готовить, а не носиться по всему миру с автоматом наперевес.
- Аня, давай не будем ссориться, - понимая, что из плана "А" не вышло ровным счетом ничего, немного смягчается Данте. Кроме того кого-то может пробить на слезы, а это будет вообще пиздец - обидел, значит. Как с таким настроением потом ехать убивать?

+1

16

- Я слышу, как ты говоришь...
Анна молча слушает отповедь сердитого Данте, а потом зло говорит:
- У тебя, верно, что-то со слухом. Потому что такого ты от меня не услышишь.
- Аня, давай не будем ссориться.
- Что изменилось с поры Лос-Анджелеса? - в лоб спрашивает Донато, - Или Мексики? Или чертового Ирана? Я смею напомнить тебе, - она слышит в голосе высокие нотки, и заставляет себя говорить тише - ей плевать на людей, которые могут услышать ее крики, просто выставлять себя истеричкой сейчас невыгодно, - Что я тоже кое-что умею.
Не за красивые же глаза она занимала кое-какое место в их скромной организации. Шутки про то, что в мафию попадают через постель, немного устарели.
Интересно, за кого он ее держит, внезапно думается Анне, он что, все это время считал ее сувениром вроде напольной хрустальной вазы - красивая, хорошо оттеняет обстановку? Конечно, она не была киллером высокого класса, какой-нибудь женщиной-вамп, сносящей все на своем пути, но если вспомнить, из скольких переделок она выбралась живой, думать об Анне как об украшении своего ныне покойного мужа не стоит.
- Я совершеннолетняя, Данте, - спокойно и тихо говорит Анна, - Ты не можешь мне запретить.

+1

17

Только-только кулак разжимается, как Анна снова ебет его в моральное - теперь кулак лежит не для устрашения, Данте ударяет один раз им по столу, и закатывает глаза, раздраженно выдыхая:
- Опять двадцать пять, - себе под нос, но Донато слышит - тишь да гладь здесь такая, что слышно, о чем переговаривается охрана, без смущения палящая их в окно.
Возможно, это возымело какой-то эффект - Анна говорит тихо и спокойно, или это только одного его подмывает устроить истерику? Донато кажется спокойной как танк, и этим бьет сильнее любого бойца на ринге подпольного клуба. Это не Лос-Анджелес. Это не Мексика. И не чертов Иран, господи боже! Это кровные враги, это, мать его, мафия, не американская, не мексиканская, и не иранские боевики - это Сицилийские головорезы и они всегда были и будут на порядок выше них всех вместе взятых.
Или... Она просто не понимает, как он от нее зависим. Не понимает, что слабость Данте - именно в ней. Тогда его колебали личные счеты, тогда он смотрел за ней и только за ней, а здесь - мало того, что он не имеет ни малейшего понятия, кто они эти призрачные враги, так еще и за Анной приглядывай. Никто и не говорит, что она будет мешаться под ногами, в иные моменты она показывала себя как достойного бойца, но она, черт подери, не боец! Не эта тупая солдатня, которая бездумно подчиняется приказам. Анна - консильери. И это она сейчас должна, как разумное существо, сидеть и отговаривать Данте от самоубийственной затеи, а в итоге что? Напрашивается в компанию. Да и не напрашивается даже - заявляет в ультимативной форме.
- Я могу запереть тебя здесь в подвале, - на ее выпады про совершеннолетие отвечает Альваро. - И мне будет все равно, что ты обо мне потом подумаешь.
Разумеется, дело в Вито. Не в нем, Данте, а именно в Вито. Погиб бы Рик при таких обстоятельствах - стала бы она беспокоиться? Конечно бы стала, но под пули бы не полезла. Анна только кажется взрослой и разумной, на деле же ей руководит банальная месть.
- Это только мое личное дело, понимаешь? - он все-таки разжимает кулак, но оставляет расслабленную руку на столе. Снова отворачивается, вытаскивает зубами из пачки сигарету, чиркает зажигалкой. Начинает барабанить пальцами по столешнице. - Я знаю, что они убили Вито, но на его месте мог оказаться кто угодно. Ты бы стала так носиться из-за Гвидо, например? Эта пуля предназначалась мне, и только я должен все это решить. А ты не уподобляйся моим низменным мужицким инстинктам помахать кулаками, - конечно, сейчас Анна ответит что-нибудь умное, но ему все равно. Он уже придумал, что делать. - Будь выше этого. У тебя в конце концов есть дети.

+1

18

- Я могу запереть тебя здесь в подвале.
- Вряд ли ты выживешь, когда вернешься, - замечает Анна, комкает в руках салфетку, откуда тут взявшуюся - непонятно. На столе лежала, а она схватила и сейчас рвет на мелкие кусочки - и белые обрывки бумаги планируют на колени.
- Я, пожалуй, все таки уподоблюсь, - она встает и отходит к углу беседки, останавливается у ее деревянного бока и ставит оба локтя на шероховатую поверхность. Разговора не вышло. Кто там знает, о чем думает Данте - Анна и своих-то мыслей не может разобрать. Она знает, что будет стоять на своем, а он знает ее достаточно хорошо, чтобы это понимать. Продолжим бессмысленные уговоры?
Две причины наложились одна на одну - она не усидела бы дома. Но, вот что странность, Вито сказал бы: "Иди, возьми людей и иди". Дал бы пушку побольше, головорезов покруче, перекрестил вслед - иди, Аня, тропой светлого будущего. И сейчас, когда Данте уговаривал ее не ехать, да что там уговаривал, запрещал, это было странно. Она подняла брови, рассматривая облезлый бок дома, в котором им предстоит ночевать.
- Это не только твое личное дело, - отзывается эхом, продолжая стоять к нему спиной. Передергивает плечами - в беседке зябко, даже в Италии теперь холодно, куда же деваться от этих вечных морозов и льда в его голосе? Беги, Аня, беги, - Не мог оказаться кто угодно. Мне плевать, кто и что напутал, ты понимаешь?
Анна замолкает, слушает, как зажигалка издает приятный звук, потом слышит и выдох Данте - вместе с сигаретным дымом, который застывает на ее озябших плечах, - А если они стреляли в тебя...
Ой, только вот не надо тут говорить, что Аня напыщенно-романтичная дурочка. Она и так об этом знает, и петь песни о том, что "окстись, дура, сколько их еще таких будет", не надо. И песен не надо, и таких не надо. Не хочет она еще таких, и все тут, и теперь вперед, смейтесь над ее глупостью - она с вами посмеется тоже, потом, когда все дела решит.
- То тем более, - неуклюже заканчивает Донато и поворачивается как раз на словах Данте:
- У тебя в конце концов есть дети.
- Не надо, - тихо говорит она, склонив голову к плечу, - Слышишь, не надо.
Не поднимай эту тему. Я уже все для себя решила.

+1

19

Он молча и хмуро курит, щурит глаза от дыма, вылетающего из носа - как у дракона какого. Пальцы все еще нервно барабанят по столу, а локоть другой упирается в столешницу рядом, рука держит сигарету на уровне глаз, опускаясь лишь для затяжки. Данте не смотрит Анну, не слушает ее, соображает как завтра обстряпать все: ее просто на просто посадят в машину, по бокам сядут его амбалы и хрен она куда выберется. Ровно так же, как и она не собиралась отступаться от своих слов, так и он будет держать свои мужские обещания. С женщинами Альваро готов идти на любые компромисы, но не в этом случае.
- Прости, - тихо говорит он и поднимается. Разговор явно не удался, и Данте не видит смысла продолжать кидать горох в стену. Ему абсолютно нечего сказать, потому что голова забита совсем другим, и Анна там явно стоит не в приоритете. Пожили они вместе пару дней, хорошо было, спасибо, но надо и честь, как говорится, знать. Дураком он был в Ницце, что позволил себе это - и признания, и поцелуи и так далее по сценарию. Было бы сейчас намного легче, честное слово.
Наверное, ей нужно что-то сказать. Возможно, завтра они увидятся в последний раз и на этом придет конец. Может быть спросить о том, о чем не успел в Ницце - если бы я попросил... То ты бы согласилась? Но развязки в стиле "бросить все и уехать вместе в закат" не для их романов, так что хорошо, что хоть насчет этого молчал.
Данте останавливается рядом с ней, смотрит в глаза Анны, потом неловко тянется вперед, но в последний момент передумывает и прижимается губами к ее лбу - целомудренно и в рамках, как раз то, что он мог позволить себе раньше, до Франции.
- Спокойной ночи, - и уходит в дом. Завтра будет действительно тяжелый день.

+1

20

[mymp3]http://sacramentomuz.narod2.ru/butusov_vyacheslav_-_pesnya_idushego_domoy.mp3|Домой[/mymp3]
Анна дрожит, когда Данте целует ее в лоб, а потом уходит в дом.
Сама она садится на скамейку, сжимает светлую голову двумя руками.
- Чертов Альваро, - говорит она, - Чертов Уэйт, чертова ты, глупая дура.
Он ушел, но сигареты остались. Анна неловко тянет руку к пачке, засовывает одну сигарету в рот, потом долго и неумело пытается затянуться. Она не курила уже добрых лет семь, и сейчас, как только дым проникает в легкие, начинает кашлять. Сигарета отлетает куда-то в сторону, Анна держится за грудь  - и, откашлявшись, гасит ее о стол. «С моим счастьем, - думает она, - Я даже покурить не могу».
Спать не хочется. От одной только мысли о завтрашних мероприятиях ей становится дурно, а зубы сводит тоской. Завтра надо будет изображать каменную статую – безэмоциональность, все же, гораздо лучше падений на гроб и криков о том, что «на кого ж ты меня покинул». Особенно когда кругом будет тьма народа, добрая половина которого рада смерти Вито.
Анна сжимает в руках пачку, потом отбрасывает ее на столик и замирает в углу беседки, обхватив себя руками. Ей холодно, но в дом идти не хочется.
Взять детей и уехать из страны. Куда-нибудь в Австралию – на другой континент, там, где никто их не найдет. Сделать фальшивые паспорта и спрятаться- чтобы ни враги, ни друзья… Это было не в характере Анны – делать так, прятать голову как страус в песок, но, может быть, это был лучший выход? Уехать отсюда прямо сейчас: интересно, кто стал бы винить вдову в таком поведении? Машин у дома море, выбирай любую и садись. Деньги на билет в Ниццу найдутся по карманам всех, кто сейчас спит, остальные одолжит Соня.
Минуту Анна правда раздумывает над всем этим – Данте будет счастлив, если она отсюда уедет. «А был ли мальчик, - почему эта глупая цитата пришла в голову сейчас? Впрочем, какая разница, Анна, со вздохом отвечает сама себе, - Не было его». Одно дело – жить себе в Ницце, да варить кофе по утрам, другое – вот так…
В общем, вся ночь прошла в беседке, за мыслями, и когда небо покрылось розоватой испариной, а первые лучи солнца задребезжали на краю земли и медленно начали будить природу, Анна очнулась и поняла, что сбежать уже не успеет.
Она посидела еще около двух часов – пока все вокруг нее не наполнилось звуками. Пока небо не раздало щедрой рукой каждой травинке свою капельку росы. Пока птицы не стали петь что-то на деревьях: они здесь всегда поют, в любое время года. Тогда Анна встала и медленно, как сомнамбула, побрела в комнату, которую выделила ей эта добрая старушка.
Дом был погружен в сон, теплый и уютный, самый крепкий, впрочем, кто-то уже, наверное, просыпался, но пока тянулся в кровати, лелея остатки дремы на своих ресницах. Анна медленно проскользнула по коридору, заперла комнату на допотопную щеколду и пошла искать себе новые туфли.
Похороны были назначены на одиннадцать, а если им и нужно было куда-то заехать по дороге, то Анна этого не знала и совершенно не желала тратить время на какие-то левые дела. Костюм немного помялся за бессонную ночь, но Донато, осмотрев его, решила, что сойдет. Торопливо замазала синяки под глазами, попыталась улыбнуться – увидев свою полуулыбку-полуухмылку, поняла, что не стоит это делать, и вышла к людям.
Машины уже ждали во дворе, мужчины, облаченные в черные рубашки, курили и что-то тихо обсуждали у машин. Анна быстро прошла мимо них, дернула на себя дверь вчерашнего автомобиля, устроилась внутри. И поняла – тяжко будет.
- Доброе утро, - уже сидящему в машине Данте, а потом она отвернулась, сложила руки на коленях и уставилась в затемненное стекло. К черту все это.
Они поехали в Санта-Катарина и послушали заупокойную мессу, и Анна снова не знала, что просить у Бога, а потом – на кладбище, и там, стоя над гробом, пришлось выслушать  целую проповедь, смысл которой сводился к тому, что Вито был таким чудесным и замечательным, просто человек номер один в Италии.
Его родителей не видно – папа, наверное, окончательно спился, а мать…что мать, ей даже не сообщили. Своих родителей Анна тоже не увидела, но, с другой стороны, они ведь даже не знают, что она здесь, и потом – чопорная мама ни за что бы не пошла сюда, только порадовалась бы.
Гроб опускают в землю, и Анна никак не может оторвать взгляда от тонкого белого креста на крышке – когда ее спросили, что лучше: кремация или стандартные похороны, она сразу же отмела идею о сожжении.
Потом рабочие положили сверху каменную полированную плиту, а люди потихоньку начали расходиться. Они подходили к Донато, трогали за плечи, сообщали, что им очень жаль, просили принять соболезнования. Анна, склонив голову, стояла у могилы и смотрела на буквы, выбитые в мраморе: «Vittore Donato. 1972-2012». «Я больше сюда не вернусь», - поняла Анна, - «Никогда и ни за что в жизни».
Люди покинули кладбище, и только их личная охрана застыла за спиной, как стая ворон, а итальянка все никак не могла оторваться от могилы. Она не стояла на коленях или не плакала, касаясь рукой мемориальной доски. Просто стояла и все, понурившись, смотрела на золотистые буквы и думала: «Пожалуйста, уведите меня отсюда».

+1


Вы здесь » SACRAMENTO » Доигранные эпизоды » La mia Italia