Вверх Вниз
+15°C облачно
Jack
[fuckingirishbastard]
Aaron
[лс]
Oliver
[592-643-649]
Kenny
[eddy_man_utd]
Mary
[690-126-650]
Jax
[416-656-989]
Mike
[tirantofeven]
Claire
[panteleimon-]
- Тяжёлый день, да? - Как бы все-таки хотелось, чтобы день и в правду выдался просто тяжелым.

SACRAMENTO

Информация о пользователе

Привет, Гость! Войдите или зарегистрируйтесь.


Вы здесь » SACRAMENTO » Заброшенные эпизоды » дочь мясника;


дочь мясника;

Сообщений 1 страница 7 из 7

1

http://24.media.tumblr.com/tumblr_m55v3j44Z91rn19nco1_500.gif

дочь мясника;

Участники: Phoenix Faraday, Bambi Faline;
Место: квартира Феникса;
Время: начало сентября 2012 года;
Время суток: около шести часов вечера;
Погодные условия: тихо, безветренно, +26С;
О флештайме: Бэмби необходимо выполнить заказ, а для этого девушка просто обязана попасть в одну квартиру на третьем этаже, именно оттуда открывается самый подходящий обзор для меткого выстрела. Правда, хозяин квартиры, наверное, не придет в восторг от незваной гостьи со спортивной сумкой в руках.

+2

2

Она любила осень, чуть меньше, чем зиму, Бэмби нравилось наблюдать за тем, как медленно начинала заболевать и умирать природа. Фэлин любила и смерть, правда, какой-то неверной, ошибочной, отчаянно неправильной, но оттого еще более пылкой любовью, сочно и со смаком наступала на хрустящие, желтеющие листья клена, рассыпающиеся по мостовой, ломала им их хрупкие тела, закусывала до боли нижнюю губу и еле уловимо оскаливалась в пустоту лиц случайных прохожих.
Бэмби мучительно пыталась вспомнить, какой ей снился сон вчера, до сих пор ребра девушки сковывали какие-то смутные, размытые сомнения, предчувствия и подозрения, осадок портил настроение и отвлекал, мешал сосредоточиться. Лера резко замерла на месте, сосредоточенно уставилась в одну точку в пространстве, мягко поставила сумку с винтовкой на сыреющий асфальт и нащупала пачку сигарет в кармане ветровки. Ветра не было, облака в небе застенчиво толкали друг друга, сбивались в грузные, рваные, некрасивые тучи, хотелось проливного дождя, так, чтобы утонуть в нем, захлебнуться чужими слезами и пропасть в чьей-то чужой депрессии, главное, не думать о себе, забыть о потерянном эго и распасться на синие осколки в чьем-то другом мире, правильном и нормальном, где нет людей-белок, тишины, режущей слух и призраков прошлого. Фэлин надрывно вздрогнула, когда мужчина в темном пальто толкнул ее плечом, девушка боязливо отшатнулась и поднесла сигарету к губам, которую до этого машинально вертела между пальцами, выписывая несуществующие узоры на своей похолодевшей ладони.
Он ей снился, перманентно приходил ночами, садился на край кровати и гладил по щеке, затем начинал сбивчиво шептать что-то страшное и неприятное, Бэмби молчаливо задыхалась в надрывном крике, пыталась оторвать припаянную к подушке голову, оттолкнуть гостя и нащупать Глок, которого не было на его законном месте, хотя блондинка точно помнила, что не забыла проверить пистолет прежде, чем легла спать.
"Всего лишь сон", - обманула себя Фэлин, затягиваясь особенно глубоко, кошмар не проходил уже второй месяц, а Бэмби боялась рассказывать окружающим о том, как медленно, монотонно, но так уверенно слетает с катушек.
Нужный дом, затерянный в геометрической паутине улиц Сакраменто, те самые окна, Лера заприметила их еще с неделю назад, а теперь вот уже восьмой вечер подряд заглядывает в темноту чужой квартиры, встает на крыльце вечнозакрытого магазинчика напротив, задумчиво курит и пытается понять, живет ли кто-то там, по ту сторону безликого, запыленного стекла. Ей не все равно, Бэмби не любит звонить чистильщику и звать этого всемогущего итальянца на помощь, не любит телефон и механический голос в трубке, так неприятно чувствовать свою беспомощность, склоняясь над окровавленном телом, касаться пальцами остывающей кожи и проглатывать ком, застревающий кляпом в горле. Слишком, слишком яркие эмоции и бесконтрольные, инфернальные желания начинают роиться где-то в области солнечного сплетения. Может, это латентная некрофилия? Бэмби не знает, боится и отчаянно не хочет, чтобы там, в той квартире на третьем этаже кто-то жил.
Она уже высчитала свой пункт назначения, еще пять минут назад выкинула тлеющий бычок в давно неокрашенную урну, легко подхватила сумку и беззвучно, дьявольской поступью, сокращает расстояние до чьей-то двери. Шаг, еще один, Бэмби дышит ровнее, чем нужно, так, как учил ее тренер перед чемпионатом, останавливается и прислушивается. В квартире тихо, не слышно смеха, криков или стонов, Фэлин облегченно выдыхает и достает комплект ключей, который ей передал заказчик накануне, проводит кончиками тонких пальцев по гладкой поверхности косяка, прикрывает глаза и настырно, надрывно и резко врезается в дверной замок, шелестит тугим металлом, но ничего не происходит. Лера рывком пытается вырвать ключ, тот обреченно хрустит и не поддается, она начинает нервничать, сумка с глухим стуком падает к ногам, дыхание сбивается. Она молит своих злых, адских богов, умоляет, чтобы дверь не была закрыта с той стороны, Бэмби не хочет убивать других, тех, за кого ей не заплатит никто и никогда, Лера не стреляет в упор, умеет, но не делает этого, вместе с тем, ее рука рефлекторно тянется к кобуре, Глок призывно холодит ладонь. Она не стреляет в упор, она - нет. Но съехавшая Фея, что ломится в чужую квартиру сухим осенним вечером в упор предпочитает убивать, едва ли Бэмби хватит духа восстать против этой больной колдуньи в своей голове.

Отредактировано Bambi Faline (2013-01-16 12:36:43)

+2

3

Темнота.
На смену боли приходит равнодушие; противоположность любви - ложь.
Антитезис ненависти - правда.
Феникс проснулся в запахе тостов и яичницы и на мгновение поверил, что это его дом в Питтсбурге; старухи нет на кухне, радио включено как можно тише, но вполне понятно, что на завтрак у нее были тосты и яичница. Сейчас надо встать, зайти в ванную, облегчиться и почистить зубы, затем можно будет сидеть на кухонном столе, болтая босыми ногами, и представлять, как в прошлом тетя Ханна раскладывала завтрак по тарелкам. В этом доме ему запрещено находиться во многих местах, а многие места - всё, что находится за пределами его сырой комнаты, но сегодня степень его свободы невероятно возросла. Его смелое воображение уносит его на многие мили, туда, где ему когда-то было хорошо, и его завтрак не ограничивался сухим бутербродом с украденным у старухи сыром. Но что-то здесь не то, и Феникс вдруг понимает, что нет радио, нет тети Ханны, нет Питтсбурга;
А есть только что-то очень плохое, что обязательно случится сегодня вечером, что Феникс обязательно должен осознать.
Он снова в своей комнате, лодыжку натерло - стертые в кровь ботинками лодыжки - фирменный атрибут официанта, и эта слабая боль раздражает Феникса до тошноты. Лежать в постели мучительно, но он должен использовать минуты одиночества в этом доме, когда не нужно сломя голову выскакивать в раннее утро, едва успев прошмыгнуть мимо комнаты ласкового цербера, когда можно спокойно предаваться ужасам воспоминаний, и надоедливый ангел-хранитель не стучится каждые полчаса в комнату, стеная в щель и прижимаясь к ней морщинистым старческим ртом.
Феникс, сколько можно.
Феникс, когда уже.
Ему кажется, что нужно отвлечься и продолжить писать.
Он открывает глаза и видит до боли знакомый потолок: деревянная обшивка, белая решетка вытяжки и лампа на шнуре, закрытая плексигласовым прямоугольником. Феникс поднимает голову и видит фотографию тёти и отца на тумбочке. В его мозгах словно скрипит заслонка непонимания - еще немного, и она сорвется с петель. Феникс оглядывается - со стороны растерянное выражение его лица даже забавно, - а затем прожектор в его голове освещает картину: белый кафель ванной комнаты в закрытой школе, лампы дневного света, на пороге стоит кто-то из этих извергов, что днем прячутся под обличьем примерных ангелов, а на лице его словно хэллоуинская маска-срезанная кожа, да-да, дети, именно его лицо, его серое мертвое лицо без глаз и с безвольным провалом рта, и похоже это, если честно, на отрез старой простыни, но это так страшно, что Феникс начал, кричать, кричать, кричать, а мальчиков, которые кричат, бьют по губам и запирают в тесном темном месте, о, боже, доктор, выпустите меня отсюда и отдайте мне лицо!
Феникса сводит судорогами. Его тело запутанно в простынях. Мертвое лицо, срезанное, как кожура с яблока, стоит у него перед глазами. Фениксу хочет кричать, но мысль о темном тесном месте запечатывает его горло. Ужас, как черная волна, накрывает его с головой, когда он понимает, что тот изверг может быть где-то рядом; что, возможно, на нем все еще его кожа; что Феникс будет вынужден снова увидеть это.
Но ему везет.
Подобных снов он не видел уже года два, и если честно, то любых снов он не видел уже года два. Феникс растекается по кровати, на нем - только вчерашняя белая майка и темные брюки. От слёз в глазах все, что Феникс видит, смазано. Это белое смазанное пятно потолка внушает ему желание выть. Но он молчит.
Второе правило общей комнаты - если рядом с тобой сел псих, и он что-то порывается тебе сказать - не прерывай. Пусть он выговорится. Ведь ни один доктор не пожелает долго слушать эти бредни, если есть таблетки, капельницы.
Напротив окна стоит печатная машинка, и один ее вид шепчет Фениксу, призывает его успокоиться.
Он слышит, как где-то там в переплёте коридоров скребется ключ в замке, и решает, что старуха вернулась из своего вечного "ниоткуда", а это значит, что самое время ненадолго притвориться мертвым.

+2

4

Несколько нервных движений, пара глотков воздуха, отравленного чужими жизнями, Бэмби вырывает ключ из цепких лап железного замка и убирает тыльной стороной ладони, выбившиеся на лоб, пряди. По ту сторону стены тихо, как и прежде, это действует успокаивающе и обнадеживающе, Фэлин зря начала паниковать и теперь ей следует оперативно придти в чувство, пока она не наделала еще больше шума и не привлекла внимание дотошных соседей.
"Тсс", - шепчет она сама себе тихо-тихо, будто маленькая змейка, шелестом своих колец, пытающаяся пробраться в логово дикого дракона. Еще пара минут, может, немногим больше, злополучная дверь поддается натиску настырной ведьмы, в глазах гостьи загораются холодные темно-синие звезды, а впереди - пустота. Ненормальный, инфернальный сумрак, на улице по-прежнему потерянно блуждает осенний вечер, но в стенах этого дома все иначе, кажется, словно наступила глубокая ночь. Лера затравленно озирается по сторонам, рефлекторно пожимает своими хрустальными плечами и делает шаг за порог.
Бэмби внезапно вспоминает о покойном муже и вздрагивает, сумка с любовно разобранной и бережно сложенной Barret M-82A2 нежно покоится в плотно сжатом кулаке, хочется совсем немного света. Кертис любил белый цвет, кориандр с паприкой и водить в дом чужих шлюх. Лера делала вид, что ничего не замечает поначалу, с годами и вовсе перестала реагировать, покорно сидела до восхода солнца в белоснежном кресле на балконе, не замечая холода и ветра, время от времени куталась в пушистый плед, иногда подставляла свинцовым каплям замерзающие плечи и хватала дождь приоткрытым ртом. Это была ее жизнь, изоляция, одиночество, правила, о которых Бэмби не могла забыть даже спустя год после того, как овдовела. Был ли повод у Фэлин раздумывать когда-либо о том, сколь несправедлива ее судьба? О, нет, северная ведьма самонадеянно полагала, что все окружающие ее люди столь же бесчеловечны и пусты, люди - белки, разменная валюта.
Глаза привыкают к полумраку, он уже не кажется отталкивающим и пугающим, приятно смягчает грубые линии острых углов, расслабляет нервы, натянутые в струну. Зачем Бэмби так нервничает? К чему все эти фантомные эмоции? Так надо, организм девушки давно уже работает на автопилоте, шаблонно совершает набор обыденных действий, пока Лера плавает где-то глубоко внутри себя по волнам памяти. Воздух заполнен до отказа книжной пылью, или это подсознание выдает первую, пришедшую на ум, ассоциацию, Фэлин крадется, стараясь ничего не задеть, не привлечь к себе чьей-то хитрый взгляд из случайной отражающей поверхности.
- Скорая медицинская помощь, - усмехается в голос, говорит на родном русском и проходит вглубь комнаты, где расположено нужное, такое удачное и подходящее окно. Стоп, краем бокового зрения Бэмби улавливает какое-то неловкое шевеление слева от себя. Поворачивается нехотя и как-то неуверенно, в мозгу тут же что-то надрывается, трескается по швам и идет в расход. Обойтись без свидетелей не выходит, он лежит тихо, может, умер давно, впрочем, сладковато - едкого запаха здесь нет, значит, жив, все еще или до этих пор.
- Черт, - ругается смешно, себе под нос, на этот раз на английском, с надрывной интонацией, обиженно и капризно. Зачем он здесь? Что принято говорить в таких, бесспорно, спорных ситуациях? Сказать тривиальное и заезженное "привет"? Или блеснуть творческой стороной своей натуры и соврать нечто эдакое, такое, что заставит хозяина комнаты задуматься на мгновение, прежде, чем Фэлин достанет Глок и вышибет его мозги, разбросает его душу осколками по смятым простыням, вероятно, кровь опалит стену, стечет каплями по спинке кровати и осядет порохом на пальцах.
Секунды растягиваются в часы, Лера и не успела заметить, как пистолет сверкнул матовым глушителем в воздухе и теперь плотоядно оскаливается, буравя дулом новую мишень. Закрывает глаза, Бэмби устало трет висок свободной рукой, затем возвращается к двери, закрывает ее на замок и скользит смертельной опасностью обратно, поближе к жертве.
- Неправильно все как-то, - садится на край кровати и кладет Глок на свои острые коленки, оружие тяжелым металлом ложиться на голубую джинсу. Девушка не смотрит на своего неслучайного - случайного собеседника. - Только не ори, ладно?

+2

5

Все люди состоят из воды. Если проткнуть человека, то вода вытечет и он умрет.
Это все знают.
Ведь люди - странные сознания. Множество странных сознаний.
Они никого не замечают при жизни и так любят после смерти;
После окончания существования.
На полосках кинопленок и на страницах книг они остаются: курящими, танцующими и смеющимися, напуганными и радостными, с полоской карандаша для бровей на лбу и с кляксой от вина на брюках.
Боже, благослови ленты киноплёнок и книжные переплёты!
В белой майке и в коричневых брюках - полосках ткани, Феникс почти свесился до пола. Он почти лежит на полу, его ноги в коричневых брюках бесконечно длинны, черные глаза, словно лишенные ресниц - бесконечно графитны. Его мысли, стремящиеся унести хозяина на своих сизых крыльях как можно дальше от надоедливого цербера, бесконечно где-то "не здесь". Феникс рисует в воображении своих персонажей, откинув волосы со лба и уставившись в расписанный ржавыми узорами потолок.
Если бы не приближение цербера и желание оставаться мертвым во время ее присутствия, он бы уже давно бросился к печатной машинке.
Вежливое перестукивание кнопок печатной машинки - это самый сильный в мире наркотик. Напечатанное на листах лучше памяти, потому что оно разрывает твою личность надвое без боли, напечатанное на листах возвращает тебя туда, где ты хочешь быть, но боль стирается о кнопки и всё равно никто, ни один человек на свете не скажет тебе, что это уже прошло.
За кисейными шторами, сделанными из лучших сортов органзы, мечутся и мигают белые огни. Они раскачиваются, словно маятник; Феникс одет в тон.
Когда в комнату кто-то входит, Феникс старается не обращать внимания. Он догадывается, но пока просто дрожит.
Она - в серой помятости, а губы у нее - почти белые. Оружие в ее руке с фарфоровыми ногтями окрашивается белыми огнями в такт движениям. Феникс так устал держать голову на весу, что поддерживает шею правой рукой.
И выдыхает куда-то себе под нос:
- Вот и все. Все кончено.
Феникс думает, что скоро он станет таким знаменитым. Он - последняя невыжившая жертва убийцы, маньяка-убийцы, освежевывающего хастлеров. А эти, предыдущие - они были так похожи на девушек, что в новостях (Феникс сам видел) про них говорили:
Убита еще одна неизвестная.
Феникс прекрасно знал, что они были неизвестными парнями. Он сам был почти таким же, писатель-падальщик.
Потом он превратился в связку листов, изрыгнутую типографской краской на смятую папку с его личным делом. Пол - мужской.
Потом - в мученика.
Просто он так хотел написать эту историю!..
Историю о своей жизни. Его называли латентным гомосексуалистом. И просто идиотом.
Тетя Ханна звала его ангелом.
Тетя Ханна ошибалась. Все это - было ошибкой, потому что все это время в его голове и с ним самим происходили куда более жуткие вещи, чем она могла представить, но Феникс не может рассказывать о них. Его судьба решается сейчас, пока он почти лежит на полу в белой майке и коричневых брюках под лампой с самым омерзительным в мире абажуром.
Но названный маньяк внезапно опускается на край его кровати. Оружие в руке девушки крупно дрожит, и Феникс понимает, что сегодня он не умрет.
Он еще должен рассказать на тысячу листов эту одну, совершенно ужасную, правду.
Правду о месте. Правду о времени. Правду о нетерпимости и бесчеловечности. Правду о брошенных и заблудившихся, ненавидимых и ненавидящих. Правду о человеке.
- Только не ори, ладно? - устало говорит она.
Фениксу кажется, что сейчас, прямо сейчас его не убьют. Потому что они оба выглядят так, словно находятся в одинаково чужом, чужом, чужом месте. На враждебной территории.
Не дома.
- Вообще, если честно, я только что подумал о том, чтобы броситься подбирать с пола одежду, - едва улыбается куда-то в темноту Феникс и снова застывает во времени и пространстве на фоне оплетенной трещинами и оставленными в беспамятности надписями стены, белой, как умирающий во сне.
Только вот между ними - тоже стена, по которой размазано недоверие, все неправды и полуправды;
где-то далеко тихо работает радио.

+1

6

Музыка, странная, неизвестная, тихая, впутывается в тишину, царапает слух неловко, укутывает и уносит куда-то далеко из старых стен дома.
Там холодно, снег ложится девственным покровом на ресницы и обжигает серебром скулы, где-то очень далеко воет одинокий волк, плачем своим омывает молок лунного света, затем затихает на мгновение, видение обрывается на полутонах, когда заиндевевшие окна обретают серо - кашемировый флер, ударяются о звук его голоса, звенят на острее миража и рассыпаются неровными клоками на кожу.
- Зачем? - Лера непонимающе пожимает плечами и насмешливо смахивает со спинки кровати на пол свою ветровку. Порядок осточертел, как и правила, взгляд Кертиса, подернутый вечной укоризной, Бэмби была отвратительной спутницей жизни. Она била посуду от счастья, кричала на Фокса, признаваясь в любви, и улыбалась наивной, безумной улыбкой, когда супруг приходил домой не один. Все делала неправильно, наоборот и никогда не понимала, в чем заключается вся фатальность происходящего, отчего вся ее жизнь стала со временем походить на театр абсурда, а чувства перемешались в безумном, ядовито - отвратительном коктейле из пряной ненависти, сладковатой ярости и солоноватого, похожего на вкус морской воды на губах, отрицания.
Реальность недовольно булькнула где-то в подкорках мозга, укусила за висок внезапной мигренью и дернула за ледяную прядь волос, Фэлин опять фокусирует взгляд на собеседнике, он отчаянно темноволосый и летально черноглазый. Плохо, хуже, если он продолжит разговаривать, Бэмби нащупывает пистолет, тот покорно ложится в руку, такие, как этот парень, всегда ведут себя предельно однообразно и прогнозировано, он такой же, Лера уверена, готова дать левую руку на отсечение, вчера этот мальчишка разбил чье-то стеклянное сердечко, пробрался в кровать к кому-то, а теперь смотрит на Фею щенячьим взглядом, думает, что Фэлин купится на этот старый трюк.
- Ненавижу, - Бэмби резко вскидывает руку и, кажется, даже не целясь, выпускает половину обоймы в край матраса, какие-то жалкие сантиметров тридцать отделяют руку незнакомца от раскаленного яростью свинца. Фея шипит и рычит с минуту, в ее глазах горит чумной блеск, губы дрожат, костяшки пальцев белеют, на шее выступает вена, срывается в ключицы и исчезает, словно ее не было никогда, всего лишь трепетный фантом.
Пауза, скомканный звук выстрелов через броню глушителя звенит гулко и надрывно, не режет слух, но въедается в неровные края восприятия громом. Была ли стена между ними двоими? Вероятно, да, теперь же кривые, изломанные линии лижут воображаемое стекло опасной паутиной, проглатывают мелкие осколки, обваливаются на край простыни и кусают обнаженные участки кожи. Да, Лера стреляет, а еще она никогда не промахивается с такого расстояния, Фея растерзала шаблон, вильнула мышиным хвостом и презрительно фыркнула, изогнув спину. "Тебе все еще весело?"
Фэлин выпускает из рук Глок, тот мягко падает на кровать, девушка выглядит испуганной и потерянной, под ее глазами появляются тени, она закрывает лицо и опускает плечи, чертова истеричка, такой только и можно доверить убийство невинных людей, глупая, глупая ведьма, все играет где-то между здравым смыслом и немыслимой глупостью.
- Я... - Бэмби обязана что-то сказать, но нет никаких слов, которые теперь будут уместны, палач, бездушная, неразборчивая, безэмоциональная тварь, Кертис был прав.
А где-то далеко идет дождь, хочется немного грозы и запаха весны, новой жизни и перешить саму себя от и до, стереть, скомкать и никому не показывать. Фэлин поднимает потерянный взгляд на теперь уже знакомого незнакомца.
- Бэмби, - говорит тихо, но разборчиво, она хочет, чтобы он ее слышал предельно ясно. Лера никогда еще не представлялась тем, в кого уже стреляла, раньше ей не нравилось разговаривать с трупами, только с винтовкой и, иногда, с самой собой.
Немного подается вперед, протягивает руку, легким, неощутимым касанием пальцев выхватывает перышко из волос брюнета, улыбается на миг, позабыв, что учудила пятью минутами ранее.
Чертово перо путается в прядях, ускользает от коготков Феи, но той не пристало отступать, Лера не успевает заметить, как все ее внимание переключается на белоснежный осколок птицы, теряющийся в его голове. Вот она уже совсем рядом, дышит ему на ухо, боязливо и неуверенно, прижимается к плечу, шепчет на неизвестном языке что-то успокаивающее и такое нейтральное.

+2

7

В какой-то части Феникса навечно поселился ярко-красный шлейф. Он тянется за ним отравленными прикосновениями к тем, кого он когда-то любил; тянется за ним, опутывает и душит. Феникс давно выкинул костюм, что подарила ему тетя Ханна, и выволок на свалку целую коробку того, что было связано со старшей школой, но шлейф остался - обвивает запястья, волочится следом, невыносимо тяжелый и посеревший от грязи.
И когда пули вбиваются жесткой очередью где-то совсем рядом с ним, шлейф смиренно покоится рядом, принимая на себя свистящие вколачивания.
Фарадей - нет, лучше просто Феникс - только что жмурился и отводил голову, но уже улыбается внезапному гостю своей мягкой улыбкой, сияет темными глазами - такими темными, что не видно даже зрачков. Фениксу нравится смотреть. Вселенная вокруг них стылая, пахнет как альтер-эго в высоком стакане или огни Парижа, которыми давятся персонажи кинолент. Фениксу нравится улыбаться.
Он крушит тела при помощи печатной машинки, делая их лучше, лишая сожалений, лишая слезных желез и пытаясь добраться до зашуганных, запечатанных где-то в грудной клетке душ. Клетка из ребер, клетка из клетки, склизкое сердце бьется в ладонях, обтянутых латексом, пойманной птицей. Его звали Идиотом, звали Ангелом, потому что он улыбается, разрушая, и никто никогда не спросит - зачем он это делает.
Можно только смириться с такой любовью, потому что он любит каждого своего персонажа, каждого вторгшегося в его жизнь. Такой любовью убивают, разрушают, подтачивают изнутри - и он это знает так хорошо. Слишком хорошо, чтобы перестать улыбаться, погружать в чужие тела порнографически изломанные пальцы, когтями выцарапывать остатки человеческого, превращать - в своих идеальных героев, персонажей, находящих свое последнее пристанище на его страницах.
Он живет через них слишком долго, чтобы остановится.
- Ты когда-нибудь чувствовала вечный, не отпускающий страх, Бэмби?
Феникс шепчет тихонько, когда рука с перышком проносится у него перед глазами. Она даже не знает, что уже стала персонажем его книги.
Феникс смотрит на нее с минуту, оценивает - идеальный профиль, идеальное лицо, идеальный рот.
Феникс соскальзывает со своего лежбища и становится на колени перед Бэмби. Игривая улыбка - острые колени в ковер. Расширенные зрачки - или это не они? - тонкие пальцы. В пальцах - пистолет Бэмби.
Во рту Феникса - пистолет, его ствол приятно холодит язык.
Его глаза теперь закрыты, но рот натянут в той мягкой, почти детской улыбке. И вкупе с дулом пистолета меж зубов это смотрится восхитительно.
По второй руке Феникса стекает горячий, обжигающий, отравленный шлейф.
Под закрытыми веками Феникса льется свет города Питтсбурга.
Под закрытыми веками Феникса машинная тряска, запах духов и смех.
Отец обнимает его за плечи и говорит - тебе нравится этот дом?
Отец говорит - его я построил специально для тебя.
Отец говорит - во всем Питтсбурге не найти дома лучше этого, поверь. Он твой.
Феникс сидит на коленях у тети Ханны, она хлопает в ладоши, и отец улыбается. Конечно, ему нравится. Тетя Ханна - самая добрая на свете женщина, на ее коленях - самый красивый ребенок на свете. Отец счастлив, и он совершенно не знает, что может произойти.
Во рту Феникса - пистолет, губы растянуты в детской улыбке. Под закрытыми веками Феникса - обеденный стол, заставленный дорогой посудой. Под закрытыми веками Феникса - отец, сжимающий его пальцы. Из золотистого граммофона в комнату врывается Вагнер, наполняет стены нежной музыкой. Пахнет ромашковым чаем.
Под закрытыми веками Феникса.
Отец говорит - ну как, детка?
Все эти запахи, и звуки, и прикосновения - Феникс оборачивает их в свою кожу и плоть. Хранит под венами, чтобы сейчас, в прокуренной комнате с кнопками печатной машинки под пальцами, оживить их.
Феникс сжимает дуло пистолета всё крепчке зубами и думает - вос-хи-ти-тель-но. Он знает, что всё это не закончится сейчас. Не даже на этой неделе, и не в этом месяце. А если закончится, то это прямой намек на то, что то, ради чего он живет, не стоит вечного, не отпускающего страха.
Под закрытыми веками Феникса. Смеющийся отец, отец плачущий. Отец, который смотрит на него с ужасом.
Во рту Феникса - пистолет, его ствол приятно холодит язык. Напротив него сидит его-практически-палач. Феникс открывает глаза и подмигивает Бэмби.
Ты когда-нибудь чувствовала вечный, не отпускающий страх, Бэмби?

+4


Вы здесь » SACRAMENTO » Заброшенные эпизоды » дочь мясника;