vkontakte | instagram | links | faces | vacancies | faq | rules
Сейчас в игре 2017 год, январь. средняя температура: днём +12; ночью +8. месяц в игре равен месяцу в реальном времени.
Рейтинг Ролевых Ресурсов - RPG TOP
Поддержать форум на Forum-top.ru
Lola
[399-264-515]
Jack
[fuckingirishbastard]
Aaron
[лс]
Oliver
[592-643-649]
Kenneth
[eddy_man_utd]
Mary
[690-126-650]
Jax
[416-656-989]
Она проснулась посреди ночи от собственного сдавленного крика. Всё тело болело, ныла каждая косточка, а поясницу будто огнём жгло. Открыв глаза и сжав зубы... Вверх Вниз

SACRAMENTO

Информация о пользователе

Привет, Гость! Войдите или зарегистрируйтесь.


Вы здесь » SACRAMENTO » Заброшенные эпизоды » B-52;


B-52;

Сообщений 1 страница 7 из 7

1

B-52;


http://tiple.ru/_nw/3/76814870.jpg


Депрессия — это состояние, когда очень хочется отвести душу, но куда бы ты ее ни отводил, ей все не нравится.


http://29.media.tumblr.com/tumblr_m12hzn8xvX1rp64qio1_500.gif

http://25.media.tumblr.com/tumblr_m0shv2FVFf1qj42c0o1_500.gif


Участники: Phoenix Faraday, Dorian Vader;
Место: работа - дом, где-то между уверенно затесался город Сакраменто;
Время: середина октября 2012 года;
Время суток: вечер - ночь - утро - день;
Погодные условия: по сезону;
О флештайме: Дориан работает везде, где ему работается, двойне усердно англичанин работает тогда, когда любезный отец перестает платить за аренду квартиры, и Вэйдеру приходится, в прямом смысле слова, жить на работе. Благо, мир не без добрых людей, на сей раз, в роли главного альтруиста пьесы выступил Феникс;

Отредактировано Dorian Vader (2013-01-20 02:10:21)

+1

2

Сотовый жалобно дрогнул от резкого прикосновения, обижено моргнул дисплеем и выключился, демонстрируя хозяину всем своим видом, что не желает более быть жертвой чужих проблем. Последняя смс осталась без ответа, впрочем, как и предпоследняя, и пять сообщений, отправленные накануне, Грэйс молчала, набивала себе цену, показывала свое отношение к нему. Пренебрежение, равнодушие и еще вялая попытка самоутвердиться - похвально, на третьем десятке редкая девушка откажет себе в удовольствии получить эгоистичное удовольствие, вынуждая мужчину на том конце виртуального провода бесполезно сажать батарею телефона.
- Сука, - цедит сквозь зубы Дориан, ныряя в сотый раз под стойку бара, мобильный лежит на полке мертвым, обескровленным телом, англичанин на автомате все еще пытается вернуть телефон к жизни, но все это, разумеется, тщетно.
Грэйс оказалась упертой до изнеможения, собственно, нужна Вэйдеру была вовсе не стареющая блондинка, уныло кутающаяся в элитарные тряпки, а квартира, где можно провести эту ночь, а, в идеале, еще и пару грядущих. Неудачное ухаживание в свое время не спас даже секс на скорую руку, одним словом, новая обеспеченная знакомая не впечатлилась, а Дориан остался без сна в уютной кровати с пологом кремового цвета.
Настроение, на удивление, оперативно вернулось в норму, аристократ самозабвенно и со всей готовностью отдался бы на растерзание всех страждущих, споил бы каждую женщину, каждого мужчину и, под занавес, нажрался бы сам до потери памяти.
Музыка тихая, спокойная, не бьет по ушам тяжелой кувалдой, не скользит по стеклу бокалов мелкой рябью. Место такое непривычно уютное, что бармен порывается просочиться сквозь стойку и уснуть на том кожаном диване, что призывно покоится через зал в углу.
Гости пьют мартини с соком, просят аперитив, услужливо и покорно ждут за своими столиками; никто не дергает за рукав, не орет в ухо и не пытается на пальцах объяснить, какой коктейль Молотова нужно приготовить для "вон той блондинки, чтобы она растаяла и дала". Дориану непривычно, он заметно нервничает, отчего выглядит еще мрачнее, чем обычно, никому не улыбается и недобро смотрит на нерасторопных официантов своим темным, хищным прищуром. Англичанин - почти такой же гость кафе, как и остальные посетители, по дикой случайности, именно Вэйдеру выпала честь подменить своего знакомого бармена, когда тот слег то ли с пневмонией, то ли с французским насморком, аристократ не вникал в детали, уточнил лишь, где стоят камеры, и когда можно уйти домой раньше времени.
Эта неделя будет долгой, заместо разгоряченных развратными танцами молоденьких прелестниц, теперь на парня изредка поглядывают дамы в летах, а вместо текилы Бум, приходится судорожно вспоминать, как делаются молочные коктейли без алкоголя.
В сущности, день - как день, если бы не одно но: утром аристократа обрадовала хозяйка квартиры, не поленилась нанести свой визит, чтобы натянуто улыбнуться и, махнув на дверь, сказать Вэйдеру "выметайся"; после того, как Грейс предпочла ночному гостю здоровый игнор, англичанин понял, как опрометчиво взял выходные в клубе. 
Штат сотрудников кафе показался Дориану каким-то разношерстным, будто ребят просто нахватали с улицы, сам бармен чувствовал себя за этой стойкой, как седло на крупнорогатом скоте.
Стрелки на часах отрезают минуту за минутой, заказы убивают своей простотой, англичанин опирается руками в край высокой столешницы, раздражено сдувает длинную челку, упавшую на глаза, передергивает плечами от немого негодования и оценивающе смотрит куда-то в окно, прикидывая, всем ли так достается по жизни.
Ему кажется, юная леди прямо напротив пару раз смущено улыбнулась, ловя на себе взгляд Вэйдера, на третий парень подмигивает девушке в ответ на ее красноватый румянец на щеках. 
Отец вытесняет собой все сторонние мысли, Дориан уже трет виски и мечтает закурить, но в помещении курить строго запрещено, а курилку аристократ так и не встретил.

+1

3

Осенние посетители с их жаждой осенней теплой романтики в глубинах кафе падают на плечи Феникса так неожиданно, что впору выть; Феникс забыл каково это - попеременно бегать от одного столика к другому и одновременно пытаться не покрыться пылью дремоты в минуты ожидания у барной стойки.
Стоя на кухне у раковины, Феникс думает об одиночестве. Вода смывает все его чувства и зажевывает в слив; Феникс думает об отце.
О Марли. И Джимми со старшей школы. В его голове они неразделимо ДжиммиМарли, и он жалеет, что никогда не было ФениксКто-То.
Сегодня он помогает повару, надеясь на скудную надбавку к положенным грошам, и по его плечам несщадно молотят вертлявые кухонные двери, обдавая душком с привкусом фирменной протухшей свободы.
Он роняет кусок бекона за плиту и надеется, что повар не будет в ближайшее время ее отодвигать, обжигает пальцы о раскаленную ручку сковородки и обливается водой, сливая в дуршлаг горячие макароны. Потом он стружкой нарезает пармезан и укладывает вокруг прожаренной глазуньи. Повар цокает языком, как будто он такой взрослый и страшный. На самом деле, он говнюк. Толстый и маленький, несуразный, да. Он мешает Фениксу сосредоточиться... Рука Феникса ищет его горло, но нашаривает лишь ветку петрушки. Злая рука и Феникс злой.
Он уже сто лет не делал что-то для себя, не писал просто так; не уходил на ночь гулять и дышать городом, и сегодня он опять не делает это, стоя посреди зала кафе в дурацкой рубашке с вышивкой под фирменными стильным фартуком, полухромой от ботиночных натертостей, полурастрепанный, с никудышным настроением. Склоняет голову, взлетая у себя в воображении над столиками, потолками, машинами и небесами и небоскребами и галактиками. Сегодня он просто хочет, чтобы его кто-то спас, жаждет немножко тепла и понимания. Он устал быть собой красивым и собой уродливым, собой неудачником и собой немного успешным, собой в лакированных ботинках и в галстуке, и собой в нелепой рубашке и носках из разных пар, но какая разница - никто не смотрит, никто не замечает;
Всем наплевать на тебя, Феникс Фарадей.
Витринные окна в гирляндных проводах мерцают синим, ритмично взблескивают под ресницами. Пульсируют, как нечто живое, нечто загнившее. Феникс стоит посреди зала кафе и на него смотрят тысячи глаз. Все жрущие, пьющие, все счастливые смотрят на него и думают о нем лишь мгновение.
Потом они оборачиваются и снова жрут, пьют, счастливятся и общаются, а он все еще стоит, вырезанный из детской раскраски, картонная фигурка Феникс Фарадей с бумажными белыми полосочками на талии, плечах и из колен. Феникс лжет своим лицом, своей историей, своей дурацкой рубашкой и малой хромотой, своей детской картонной улыбкой, всем этим Феникс лжет.
И все ему верят.
Всем наплевать.
Феникс садится за барную стойку на стул с рекламой на спинке, загораживает буквы, едва не забирается с ногами, словно маленькая девочка, расставляет широко локти и думает. Весьма нескромный ассортимент бара, выставленный напротив, двоится сквозь слезно-радужную призму. Никто не подходит к нему и не спрашивает, что с ним.
Тусклый свет, вилка с погнутым зубцом. Кашель до тошноты. Все виды любовных отклонений в одном зале.
Наполненный какой-то дрянью бокал рядом с локтем. Официант Тед, закативший глаза, считает в уме. Профиль бармена, который орудует ленивыми жестами...
Рука на левом виске. На правом. Под глазом. Переносица.
О, как Феникс понимает и ненавидит эти жесты.
У бармена болит голова. Или его беспокоит что-то.
Левая рука его блуждает по лицу, по теням под глазами.
Феникс смотрит на него и вспоминает присказку из какой-то-книги - "сэр, не подскажете, который час, или мне сразу пойти на хер?".
Он произносит это вслух. Кислотное месиво из эмоций всех находящихся в зале стекает по его ладоням, ногтям, капает с кончика носа. Феникс думает об отце.
Отец написал ему письмо недавно, написал о том, что жизнь часто показывает свои острые зубы. Написал о том, как ему скучно и грустно одному.
Написал, что больше не делает часы. В тот вечер Феникс перечитывал письмо до бесконечности, а потом мысленно пропевал все песни, что приходили в голову, пока не наступил рассвет.
Никто не поверит тебе, Феникс Фарадей.
Феникс уехал так далеко от дома.
ДжиммиМарли, думает Феникс. Где-то сейчас, наверное, они мирятся и целуются над свечами, раздевают друг друга и проникают в друг друга.
Где-то сейчас отец;
никто не верит тебе, Феникс Фарадей, всем просто наплевать, иди на хер.
Радио орет из туда-сюда-двери кухни: куда ты позвонишь, если почувствуешь себя одиноко?
Феникс говорит сам себе - восемь четыреста девятнадцать...
Он помнит номер отца наизусть, старый Питтсбургский номер его телефона, но ведь он больше не в Питтсбурге. Феникс в Сакраменто. Он купил свое пальто в престижном бутике, а старые джинсы продал старьевщику, словно Марла, и получил за них по пять долларов штука.
Телефонный код Питтсбурга - четыреста восемнадцать. Ха-ха.
Еще подходит семьсот двадцать четыре. Или восемьсот семьдесят восемь.
Феникс не звонит ни по одной комбинации. Ведь на другом конце провода его встретят лишь еще пятьдесят три года одиночества.
Феникс выныривает в реальность, к подслащенному чаю и мерцанию телевизора на стене.
Совсем рядом бармен стоит, привалившись бедром к стойке, словно спит стоя, такой одинокий и мрачный, БарменБезНикого. Феникс хрипло прочищает горло, и бармен оборачивается в его сторону так, словно кто-то резко выдернул из его уха наушник.
- Тоже плохой день?

+1

4

- Жизнь херовая, а день, - он на миг замолк, пытался подобрать слова, правильные, те самые, которые принято говорить в таких ситуациях. Успокаивающее, заставляющие случайного собеседника почувствовать себя причастным к чужой судьбе, но, ненароком не обременить слезливо - едким потоком откровений. Дориан не знал таких слов, к своему стыду, он привык все чаще сиротливо щетиниться и не больно, затравленно огрызаться, кусая за тонкие пальцы невольного свидетеля привычного, оттого фатально бесполезного растления Вэйдером самого себя на пылком лоне личной, почти интимной драмы. - День обычный.
Срубил одним махом все эти шаблонные "тоже", отошел на шаг назад, в темнеющее нутро конуры, заставленной от пола до потолка острым стеклом горячительных проездных к ногам дьявола.
Должно было дать оценку парню по ту сторону баррикад, аристократ нехотя поднял свои темные глаза на брюнета.
- Б - 52, - кто-то невидимый и серый прервал долгий, внимательный взгляд. Англичанин проигнорировал, невидимый еще раз повторил с нажимом в голосе. Парень был похож на капризного, потерянного ребенка, Дориан не любил детей. - Ты оглох?
Он ослеп, продал зрение за новенький сотовый, который услужливо сел еще час назад, мобильный не оправдал ожиданий, возложенных на чертову трубку умирающим аристократом, значит ли это, что жертва была напрасной?
- Придурок, - Дориан слышал заказ, он смотрел на паренька напротив, изучал, сканировал, делал какие-то никчемные и никому ненужные расчеты, замерял рост и широту взглядов, наобум полз контуженный по минному полю, ах да, Б - 52.
Кофейный ликер бутылкой лег в руку, брюнет не никуда не ушел, Вэйдер украдкой стекал взглядом по скулам невыносимо случайного собеседника.
Два бокала легли на стойку вслед за ликером, представление началось, англичанин нервно закусил губу и извлек откуда-то нож, здесь не было привычных инструментов, приходилось пытать и мучить подручными, неправильными.
Лезвие блеснуло в размытом свете, зацепило на себе кусок официанта, без крови и криков располосовало беднягу на три неравные части, живой труп.
Черная ручка плотно сжата в тонких пальцах, нож аккуратно вошел в широко открытый рот стеклянного жерла, Дориан опрокинул бутылку с ликером над бокалом.
Парень через стойку замер, Вэйдер задержал дыхание, черная, такая тягучая, сладкая кровь медленно стекла по острию, капля за каплей, багровела на стенках. 20 миллилитров крови незадачливого и безобидного мальчишки, аристократ рефлекторно облизал нижнюю губу.
Ликер номер два, новая бутылка звякнула по гладкой, чернеющей поверхности, бармен передернул плечами, улыбнулся, он выпотрошит инфантильного официанта прямо здесь, не отходя от рабочего места, зальет его сопли и слюни в чужой коктейль, продаст беднягу по эмоции, отдаст на растерзание глупых шлюхам. Дориан сможет, не забоится чужих пустеющих ночью глаз, не упустит шанс выскрести чувства на разделочную доску и хваткой мясника разбить топором узел грез. Его грез, невинного, чьего-то мальчишки, озябшего от собственной безмерной придури. 
Вэйдер наклонил бутылку с белеющей жидкостью, по лезвию рванул молочный ручей, аристократ на миг изогнул бровь, отогнал прочь особенно яркую ассоциацию, глаз на своего главного зрителя не поднял.
Слишком рядом, долго, надрывно и настойчиво, вползал под ногти иглами внимания, Дориан кожей чувствовал, как парнишка распластался по стойке своим флером и залез на самое дно бокала, смотрел оттуда заплаканными глазами, требовал перестать резать его запястья лезвием липкого ножа. Англичанин продолжал, капля за каплей, заполнять бездну ровным слоем Irish Cream.
Усмехнулся, прошипел непонятно, неуловимо, одними губами, "вот ты и кончил, мой друг", выдохнул.
Зачем он плачет? Вэйдер пожал плечами, Quantreau не мог перекрыть следы сиюминутного вожделения, это слезы, пролитые зазря, никому ненужные, они ничего не могли изменить, ложились ровным слоем, стекали прозрачной струйкой по острию, не плачь, чертов ублюдок. Только не теперь.

+2

5

Со стены рядом мерцает голубой экран, и очень знакомый голос повторяет очень знакомые слова.
Тихонько жужжит барабан в пистолете.
- Ложись-на-бляа-тский-пол! - говорит голос с экрана.
Феникс складывается пополам на барной стойке.
Он ничего не слышит. Его уши заложены ватной прослойкой, упакованы в картон с табличкой "хрупкое", он ничего не видит. Его глаза - всего лишь кожа век, оранжевый свет и вены. То, что нависло в воздухе - невозможно увидеть, это интимнее всего, что вообще было и будет. Интимнее, чем какому-нибудь актеру бегать по съемочным павильонам с голой жопой и капроновой утяжкой на члене.
Фениксу кажется, что демонический бармен поднимает его едва ли не за шкирку, смотрит наглыми (сука, сука, сука) глазами, приставляет ко лбу пальцы - сложенные вместе указательный и средний. Оттопыривает большой.
И раздельно повторяет:
- Ложись-на-бляа-тский-пол.
Но тот всего лишь смешивает коктейли.
В его небрежных, но таких отчетливо отработанных движениях Феникс вязнет, словно что-то останавливает его бег по улице. Феникс в нем вязнет. Ловит каждую деталь - расстегнутую наполовину толстовку, растрепанные волосы, крошечную надпись на футболке внутри. И Феникс бы протянул к нему руки, как когда-то очень - слишком - давно, протягивал их к отцу, и тот его ловил, но больше Фениксу хочется взвыть, потому что он замкнут в петлю реальности, петлю реальности, петлю реальности.
Его сознание разорвано на ровные полосы пятилетнего круга, который никогда не разорвется.
Петля реальности плотно затянута на его шее, он на миг задумывается, прикидывает даты, а потом улыбается.
Нож. Бутылка. Капля на пол.
Мир сужается, но уже не расширяется. Феникс выгибается, горбит лопатки - бармен ищет какие-то свои особые точки, секретные знаки, подводные камни. Бессловесный и яркий, сливающийся с музыкой и поцелуями в кафе в одно, оставляющий под глазами расплывчатое пятно из - красный, отблеск, красный - алкоголя, горько-гренадинового, горячего, как огонь или кровь, несущаяся по жилам с максимальным превышением скорости, когда кончаешь под затухающую мелодию, когда впиваешься зубами в сигаретно-белое плечо, заставляя подскочить еще раз. Феникса подбрасывает, от стойки на животе останутся отметины и белые следы.
Из всех танцев на свете, от хайчучи до фокстрота, этот был бы - самый зажигательный и интимный.
Феникс обнимает барную стойку собой, его галстук заправлен в мятую рубашку, ручка оттягивает нагрудный карман, и ему хочется умереть от странности и отвращения. Бармен делает заготовки для второго коктейля.
У этого кошмара есть вторая часть, о господи, господи, господи. Фениксу кажется, что сейчас он вместе со своим стулом провалится в ад.
Бармен что-то тихо бормочет, у него, кажется, акцент и акцент этот, наверное, действительно смешно звучит, но Феникс больше даже не улыбается. У него выражение лица, как у затравленного зверька. В его голове вспухают вечерние часы, проведенные за радио. И книгами. Английские новости, английские писатели. Британия, мать ее, а бармен повторяет и повторяет и повторяет. От напряжения у него на висках выступают канаты вен.
Феникс больше не улыбается.
И
Он такой, черт, красивый.
В благословенный век любви и равенства и свободы в головах БарменБезНикого был бы таким потрясающим.
Но он ничего не знает о Фениксе.
О том, что в голове у него - всё и одновременно ничего;
А звонят ему из психиатрической лечебницы;
А эти милые точки у него на висках - следы лечения электрошоком.
Но здесь и прямо сейчас нет ни мыслей, ни лечебницы, ни следов, Феникс - мальчик в огне, брошенное всеми создание, а его волосы так давно потеряли серебряный цвет луны.
Но зато у него появилась новая муза.
Феникс всхлипывает. Не то от смеха, не то у него правда истерика и ему страшно. И думает, что у него сейчас пуще прежнего темнеют глаза.
Когда он зол, они темные, как дерево, а когда возбужден - тоже темные, но как вода в пруду ночью. Цветущая вода в пруду.
Такие маленькие штуки покрывают зеркальную поверхность, цепляются друг за друга влажными перепачканными илом отростками, блестят впитавшейся пресностью и маленькими белыми бутонами...
Феникс во всей этой тягучей зелени больше всего похож на...
- Водяная лилия, - выдыхает он, и бармен резко насаживает цветочек на лезвие. Цветочек верещит, будто ему до смерти больно. На самом деле ему странно.
Ощущения поднимаются вверх, бармен шепчет (сожру тебя, сожру, мой мальчик, вкусный мальчик), Феникс смеется от болезненной щекотки внутри и пластилиновых эмоций Джима Керри на экране, выгибает спину. Практически поет своими дивными воплями - у него действительно хороший голос, а бармену нравится этот способ распевки, он вгоняет глубже и дальше и глубже. Расширяй диапазон - предлагает он. Феникс снова скатывается на стойку, блестит глазами из-под падающих на лоб волос. И светящейся от телевизора бледной кожей.
И он весь - солнышко, или цветочек, или еще какая-нибудь блевотная радость - сожрать его, сожрать.
Феникс когда-то и отчасти до сих пор потрясающе наивный мальчик, он заговаривает с незнакомцами, он раздевается догола с незнакомцами, он продал половину своей мебели из съемной квартиры, но старуха-домовладелица об этом не знает.
И единственное, чего он сейчас хочет - окончания этой безумной пляски.

Отредактировано Phoenix Faraday (2013-01-24 15:22:51)

+2

6

Нет, это еще не финал, он еще сорвет овации, бурю криво склеенных, алчущих, лживых и ненастоящих аплодисментов. Когда-то не сейчас, завтра, в следующей жизни, через год или этим летом, под шум дождя на волнах умирающего моря, под шелест листьев под ногами, под клекот птиц в темнеющем небе, не здесь.
Дориан не замечал никого вокруг себя, закрылся в узком, черном ящике, только он один, звук мелко капающего ликера, несчастный зритель, попавший в липкую паутину, заднего плана не было, лишь зияющая чернотой дыра, мошка устало дрыгала лапками, жужжала тонкими крылышками, пищала непонятные проклятья на забытом языке; аристократ так отчаянно любил быть объектом чьего-то внимания, влезать, нагло раздвигая когтями внутренний мир, долго топтаться на пороге, пылая смрадным пессимизмом, приходить и ломать чужие ключицы, перекусывать зубами провода, перекрывать кислород, оставлять худшее, что сумел раскопать на чердаке воспоминаний, опротиветь и уйти прочь сквозь полузакрытое окно.
Тонкая соломинка проткнула ровные слои его нового тела, вошла гладко, тихо, юркнула в самое сердце, не смешав своим ядерным хвостом всего того, что Вэйдер так трепетно разделял, раскладывал, расчленял.
- Пей, - он не слышал сам себя, не узнавал хриплый голос, не осознавал, что происходящее реально, банально и обыденно. Просто люди выполняли свою тривиальную и осточертевшую работу, делали наотмашь, спешно и смешно.
Дориан щелкнул металлической зажигалкой, дважды; поднес пламя огонька к стеклу, сухо и пресно, так не горят, так тлеют, остаются саднящими ожогами на коже, воняют серой, отравляют гарью.
Оранжевое солнце увенчало бокал, Вэйдер устало убрал челку с глаз и тепло улыбнулся, зритель своевременно переставал дышать, наоборот, громко, надрывно вздыхал, словно по команде; этот зритель был достоин похвалы.
- Пей, - с нажимом в голосе вторил сам себе аристократ. Этот адский напиток всецело принадлежал теперь этой заплаканной, потасканной по обочинам и бордюрам, подстреленной, сочащейся слюнями и соплями, музе. Дориан выхватил взглядом из пространства несколько витиеватых букв на груди официанта; муза получила имя. - Феникс, пей, пей, пока горишь.
Пару долгих секунд смотрел на свое детище, извергавшее пламя в чужой рот, удовлетворенно кивнул в никуда, просочился сквозь стену, незаметно выбрался сначала в зал, накинул сумку на плечо, закрыл за собой дверь; музыка ветра обреченно и капризно брякнула короткую мелодию внутри косяка, кто-то болезненно поморщился.
Шел холодный дождь, мелкий, он вползал за шиворот, кусал затылок, рвал глаза, вынуждал закрываться от капель, прятаться под навесами, заставлял вернуться обратно, заново почувствовать короткое вдохновение, бросить косой взгляд на официанта, никогда не сказать ему, как близко он стекал чьей-то тушью возле уголька, что тлел у сердца.
Вэйдер кинул сумку на серую ступеньку, закурил, мелкой сошкой устроился на холодной поверхности, подобрался весь, задумался, закрыл глаза, попытался вычеркнуть из памяти последние два часа; забыл сотовый между двумя бутылками с ликером, у первой на этикетке красовались пальмы и кокосы, вторую украшало только строгое название, на дисплее телефона было две сладковатые капли, подсохшие и липкие.
Никотин едко осел в горле, сегодня сигареты были особенно горькими и отравляющими, пальцы мерзли на ветру, начался насморк, Вэйдер просто сидел и курил, ждать ему было нечего и некого, он никуда не торопился, мог задуматься о мироздании, интегрировать с древними богами, приносить себя в жертву перед живыми трупами, но сосредоточивал ход своих рваных мыслей лишь на чертовой, разряженной, бесполезной трубке, окно в мир.
На ступеньках было зябко и неудобно, спина болела глухо и особенно неприятно, Вэйдер хотел спать, укутаться в кресло и смотреть на рождественскую елку, в воздухе бы витал аромат жареной птицы, мать щебетала кому-то по телефону, отец не выходил из кабинета, но там не было дождя, не было пепла, рассыпавшегося по штанинам, не было музы.

+1

7

Чтобы вконец не накрыться одеялом невысказанной боли, Феникс, солнышко-цветочек-феникс и так далее, топит ее в протянутом коктейле. Бармен растворяется в полумраке, а его детище не помогает, оставляя только гадливый привкус где-то в потаенных глубинах горла, и навевает мысли о его случайных знакомых, наверняка мертвых или жующих вставные челюсти в домах престарелых. Откровенно говоря, Феникс сам не может решить, что из этого хуже. Эти старые знакомые или же те, кто были такими же, как и он, детьми в пору его юности, уже успевшие увязнуть в науке воспитания собственных детей, обрасти жировыми клетками без меры, немного сойти с ума, даже постареть... застать то, чего Феникс еще не застал, мирно просопев во льдах своей сырой комнаты в две дырки. В обнимку с печатной машинкой.
Или же боль, которую так виртуозно умеет выдирать бармен, так, что Феникс мог бы поклясться, да, поклясться, прямо здесь и сейчас, вывернув руки над стопками шотов, что он продал душу за этот дар.
Феникс никогда не боялся новых открытий, полетов в космос и того, что кто-то не отсюда может завоевать землю.
Он боялся человечества.
Привкус его фирменно американской свободы оседает на губах парами вечного "B-52". Говорят, что его придумали американские летчики. Дешево, конечно, но зато патриотично.
В людях Феникс теряется и обретается. Они пугают его самим фактом того, что они - люди - не такие, какими он знал их из книг. Что они уже двести раз пересекли финишную черту, а он сам, идиот, вмерз в почву на старте и теперь неловко перетаптывается с ноги на ногу, демонстрируя свою полную неадаптированность и беспомощность.
Писанина помогает забыться. Но она была теперь от случая к случаю и странная - затяжная, как лихорадка, и лишающая понятия времени и пространства.
Больше всему ему хотелось, чтобы кто-нибудь зашел в его квартиру, клацнул выключателем, врубая на всю мощность яркий, флуоресцентный свет и сказал:
- Эй, Феникс Фарадей, для вас тут оставили связку ключей от людских сердец!
Больше всего ему хотелось заболеть лихорадкой.
И это случилось только что.
В конце-концов, мечты имеют свойство сбываться - даже у отшельников с придурью и непоколебимым моральными принципами, пытающихся не пиздануться нервами, отчаянно цепляющихся за разлетающиеся по комнате стопки листов, топящих в воске свое горе, утирающих растертые в кровь лодыжки проспиртованными льдинками...
Так или иначе.
Феникс стягивает резким движением фартук, хватает со стойки мобильный телефон и спешит туда, где, как ему причудилось, скрылся бармен.
Небо зияет звездчатыми осколками выбитого стекла. Феникс выскальзывает из душного тепла кафе в наружность, подтянувшись на руках и недовольно зашипев от пореза. Над городом уже сгустилась тьма, пахнет близкой рекой и нелепостью человеческих мыслей. Залитые серым бронзовые плечи женщины с рыбьим хвостом - статуи, что напротив входа, - блестят прошедшим недавно дождем. Женщина высоко заносит назад руку с мечом, готовясь ударить, а ее лицо всегда напоминало Фениксу отважных валькирий. Он отвернулся от нее и стал всмариваться в темноту, силясь найти того, чей взгляд пронзительнее неспящих глаз изваяния.
Феникс чувствует себя камнем, попавшим в жернова. Феникс чувствует себя маленьким, несчастным, обиженным мальчиком. Фениксу хочется спрятаться и позорно завыть, как щенку. И, как и всякий щенок, Феникс жутко хочет приласкаться к рукам своего хозяина. Феникс - это одна большая рваная рана. Феникс может убивать и быть великим, но...
Он смотрит на него, и внизу живота скручиваются плети молний, и все величие осыпается, а сам Феникс падает - с громким, дурацким стуком костей, усаживается рядом на лестнице, не в силах преодолеть гравитацию, не в силах справиться с собой и бушующей в сознании тягой. Такой захлестывающей, такой опьяняющей, такой охуенно громкой и нервной. Обжигающей электричеством.
Феникс принимает ее за ненависть. Феникс убеждает себя, что это ненависть.
Феникс глотает кровь-слезы-слюни-сопли, глубоко вдыхает озоновый запах и позволяет грому пройти сквозь и чуть наискось по самым болезненным участкам души.
Затем встряхивает плечами, смотрит куда-то в темноту, протягивает руку с телефоном:
- Ты забыл.
Рот у Феникса, будто все еще запечатан. Он осторожно утыкается носом в свои сложенные руки, трется намордником о кожу и почти чувствует рядом - спокойное, ласковое тепло и леденящий железный холод, по нему скользящий.
Если бы ему в действительности зашили рот, он бы молил глазами. Феникс бы молил - люби меня, люби меня, люби меня, люби меня, пожалуйста. Умоляю, люби меня, люби меня, люби меня. Ты самый важный на свете. Люби меня так, как я тебя ненавижу. Или люблю.
Я сам не могу разобраться.
Только с грохотом падать под твои ноги и умолять.

Отредактировано Phoenix Faraday (2013-01-26 03:32:31)

+1


Вы здесь » SACRAMENTO » Заброшенные эпизоды » B-52;