Вверх Вниз
+15°C облачно
Jack
[fuckingirishbastard]
Aaron
[лс]
Oliver
[592-643-649]
Kenny
[eddy_man_utd]
Mary
[690-126-650]
Jax
[416-656-989]
Mike
[tirantofeven]
Claire
[panteleimon-]
- Тяжёлый день, да? - Как бы все-таки хотелось, чтобы день и в правду выдался просто тяжелым.

SACRAMENTO

Информация о пользователе

Привет, Гость! Войдите или зарегистрируйтесь.


Вы здесь » SACRAMENTO » Заброшенные эпизоды » Иногда случайные прохожие подбирают этих бродяжек. (...)


Иногда случайные прохожие подбирают этих бродяжек. (...)

Сообщений 1 страница 14 из 14

1

http://s2.uploads.ru/U0KgR.png
Участники:
Adam Evans&Ruth Oscar Hansen
Место:
Сакраменто, Калифорния;
Время:
13 января 2013г.
Время суток:
Вечер поздний;
Погодные условия:
+2...+5;
О флештайме:
Блудные кошки иногда уходят из своих домов. Блудные кошки иногда уходят от людей, правда всегда возвращаются. Эти самые кошки иногда попадаются в руки другим людям. Незнакомым прохожим, совершенно чужим и безразличным. Для чего-то. Чаще всего случайно.
Иногда случайные прохожие подбирают этих бродяжек. Нет, не навсегда конечно же. на время. Час, два, три.. еще на сколько?
А что если в этот раз ты попал на такую вот потерянную? А?

0

2

Мы сами в себе создаём пустоту,
Переставая мыслить.

Бывают моменты, когда тебе кажется, что сегодня самый отвратительный день в твоей жизни. Ты противен сам себе, жалок, беден и унижен. И тогда ты думаешь, что бедность и унижение - это худшее, что может быть с человеком, то, от чего нужно бежать без оглядки. И ты бежишь. Но время неумолимо и однажды ты понимаешь, самое страшное-это опустошение, в полном смысле этого слова. Когда ты не знаешь: куда, зачем, к кому? Ты просто не знаешь, что делать дальше.

Адам всегда был один. Мать безусловно любила его, но минуты, которые они проводили вместе, едва ли в сумме составят пару месяцев. Отец постоянно пил и на сына ему было откровенно по барабану. Поэтому одиночество было чем-то естественным и никогда не пугало. Друзей тоже не было, только когда Адаму пошел третий десяток он хоть как-то начал ценить дружбу. До этого все связи, которые он заводил должны были приносить какую-то выгоду, иначе они и не нужны. С ранних лет Адам боролся за нормальное существование, чтобы не повторить судьбу отца, которую ему пророчили. Он был резким и озлобленным мальчишкой и, чтобы скрывать эти черты уже во взрослом возрасте, ему пришлось не мало потрудиться. Постепенно его жизнь превратилась просто в смену времен года, а дни были абсолютно одинаковыми, одно и то же изо дня в день. Сила привычки - это страшная сила и, будучи вынужденным сменить обстановку, по поручению босса, Адам чувствовал себя из рук вон плохо. Мотаться по миру в поисках парня, который мог рвануть куда угодно, ему совсем не улыбалось. Но когда он попал в Сакраменто и нашел таки того, кого искал, ощущения неожиданной свободы накрыли его с головой. Он был далеко от Лондона, от офиса, от бесконечных указаний, которые получал и которые сам должен был раздавать. Да еще этот парень, сын босса, которого он так долго искал, он даже не собирался возвращаться в Лондон. Их встреча прошла сумбурно, по-другому и не скажешь, и оставила жгучий поцелуй на шее и горький привкус во рту. А внутри пустота. Что дальше? Этим вопросом он никогда не задавался. Эванс всегда знал, что делать. Всегда цели были поставлены наперед. А что сейчас? Сейчас ему было плохо. А когда ему было плохо, он напивался и ненавидел всех вокруг, включая себя. Первый попавшийся бар и первый глоток виски принес легкое облегчение, следующий заставил вновь задуматься. Один за одним Адам вливал в себя сорокоградусный напиток. И никто не обращал на него внимания. Словно он пустое место. Внутри опустошение, снаружи - пустота. Выйдя из бара он шел по улице, вернее его просто несли ноги, куда, зачем? Неизвестно. После выпитого, мысли спутались в тугой клубок, который в ближайшее время ему точно не распутать. И тогда он начал культивировать в себе чувство ненависти, с которым он час назад заходил в бар и которое лишь немного притупилось после количества выпитого спиртного. Сейчас в своем состоянии он винил всех: босса, его сына, бармена, который не позволил остаться в баре после закрытия, да всех подряд. В такой момент что угодно попавшее в поле его зрения, могло вызвать необоснованную агрессию. И ведь попало. Девушки, много девушек, вдоль улицы: одни в ажурных колготках, кожаных коротких юбках, на безумных каблуках, с диким макияжем и дешевой сигаретой в зубах; другие по-скромнее, в легких платьицах, туфлях лодочках и без тени косметики на лице, лишь немного помады, этакие Лолиты. Лицо Адама перекосило злобой: - Шлюхи,- процедил он сквозь зубы. Они вызывали отвращения и снова слова так ненавистные им с детства всплыли в голове: "нищета" и "унижение". Он ненавидел людей, которые не стремяться выбраться из болота, каким бы глубоким оно не было. Он двигался вперед, оглядывая с головы до ног каждую девушку, все они чего-то ждали от него, некоторые протягивали руки, с желанием дотронуться, кто-то пытался преградить путь. Адам грубо отталкивал девиц, прерывая их самыми грязными словами из своего лексикона. Но вдруг ему в глаза бросилась девушка, стоящая в стороне от всех остальных: неизменная мини-юбка, длинная темная куртка с подобием меха на воротнике, светлые волосы ниже плеч, суровый взгляд исподлобья. Что заставило его остановиться напротив нее, Адам не мог объяснить. Около минуты он стоял, глядя прямо в глаза девушке. Её взгляд был тяжелым, ни в чем не уступавший тому, каким сейчас смотрел он сам. Решение пришло молниеносно и Эванс схватил девчонку за руку, с силой сжимая запястья:
- Пошли, - рявкнул он и потащил её дальше, вдоль по улице, сам не зная куда и зачем.

+1

3

Я должно быть каждый раз убегая предаю. Я бы считала, что это как-то особо бьет по кому-то, если бы придавала себе больше значения. Но я не живу выдумками. Я всегда знала свое место. Свой вес в жизни, свое значение. Есть люди невидимки. Ненужные и незаметные. Я вот такой вот человек. Не там, не здесь, не с кем-то и не сама по себе. Хотя почему же не сама по себе..? Так раз я всегда была одиночкой. Одиночкой быть очень просто, если не обтяжить себя какими-то глупыми эмоциями к людям. Какими-то эмоциями помимо обычной неприязни. Но даже неприязнь может оказаться губительной. Оставаться одной, оставаться равнодушной. Оставаться всегда где-то в себе…не это ли помогло мне выживать всё это время?
Я ушла, не прихватив с собой денег. Ничего с собой не взяв. Я просто ушла в один миг. Ничего не объясняя. Не оставив ни записки, ни слов на автоответчике. Я даже телефон оставила. Словно растворилась. Пропала, как будто меня никогда и не было у него в доме. Словно не пришла когда-то сама по себе. И не осталась там так надолго.
Надолго это не про меня.
Просто потому что если есть хотя бы малейший шанс на то, что моя жизнь вдруг станет, хм, лучше чем есть? Да, лучше, чем есть, мне обязательно нужно сбежать. Сбежать подальше, так чтоб не нашли или не искали. Должно быть Лиам и не захочет меня находить? Зачем находить девушку, которая, наплевав на все его попытки не дать ей умереть, сама же для себя роет яму. Разрывает старую могилу, где должна быть именно она. Она, а не пустой гроб, изгнивший за долгие 12 лет. Подумать только. Я мертва целых 12 лет. Так зачем же я все еще хожу, дышу, хоть как-то существую? И зачем Биллу находить девушку, которая переступает через какую-то доброту и просто уходит. Оставив его догадываться о том, почему же она не вернулась как обычно через день, два, три, неделю или месяц. Самое неприятное, что может случится - это пропажа без слов. Кто, если знает об этом. Кто, если не я раз за разом поступает именно так. Так и никак иначе. Я ведь так не люблю слова. Лишние и пустые. Ирландец мог говорить за нас двоих в случай чего. Говорит он слишком много лишнего и мне это еще никогда не нравилось. Мне это никогда не нравилось, но он заботливый. Заботливый и был рядом, готов быть рядом тогда, когда никто бы и никогда не подошел. Забрал меня, рождественского котенка, хотя мог бы запросто оставить его на помойке. Наедине со своими чудищами и темнотой. Темнота иногда сжирает изнутри. Так, будто она вечность голодала. Хищник с острыми когтями. Моя темнота не всегда бывает дружелюбной не только для тех, кто не может её заметить, но и для меня самой.
Возможно даже как и в этот самый момент.
Я ушла, не взяв с собой ничего, и я опять оказалась на улице. Я знаю места, где собираются ночные мотыльки. Знаете, что весьма забавно? Ни одна проститутка не хочет, чтоб её так называли. Откидывают такие слова как шлюха, шалава. Они желают себя называть как угодно, но не напрямую. Как будто это каким-то удивительным образом сумеет скрыть суть. Бегут от себя, а есть ли в этом малейший смысл? Смысла нет, точно так же, как и нет смысла во мне. Здесь собрались девушки, которые отыскали для себя самый простой и доступный способ получить денег.
Курю. Снова и снова. Я стою как бы немного в стороне. И всё так же не реагирую на любого прохожего. Совершенно никак. Я не умею себя продавать. И никогда не умела. Я товар, но никак не продавец. И как показал опыт не каждый торгаш сможет толкнуть такую, как я. Зато я всегда умела ждать. Редкость на самом деле в данное время. Ждать умеют не все и далеко не всегда. Но тот, кто ждет рано или поздно дожидается нужного. И сегодня так же как и всегда нашелся тот, кто вдруг решил, что я то, что он хочет на данный момент. Кто-то, кто счел, что он хочет излишне тощую героиновую девочку с тяжелым и пустым взглядом. Он просто подошел и стал смотреть мне в глаза. Смотрел-смотрел-смотрел и я уж очень сомневаюсь в том, что он хотя бы что-то смог для себя там открыть. Что ты там хотел узреть, человек? Оглянись, вон там стоят девочки, которые горят куда большим желанием заглянуть в твой кошелек нежели я. Выбирая меня, ты вполне можешь быть обворованным. Я стою продрогшая, усталая. Всегда усталая и не имеющая дома. Умеющая менять что-то в жизнях тех, к кому попадала и умеющая бесследно пропадать. Пожалуй, пропадать – это один из моих немногих талантов. Совершенно странных талантов, которые талантами и считать не принято. И мне совершенно плевать на то, куда он меня ведет схватив за руку. Я молчу-молчу-молчу и перебираю ногами. Когда у тебя нет дома, когда тебя никто не ждет, уже совершенно не важно кто и куда тебя ведет в этот вечер, не так ли?

+1

4

Адам действительно не знал куда идет и зачем тащит за собой эту девчонку, сжимая ее руку так, что чувствует, как немеют пальцы. А она молчит, просто молчит и идет за ним, даже не пытаясь вырваться или сказать, что ей больно. Потом Адам увидит на ее запястьях следы, красными браслетами обвивающие руку. Но сейчас он идет туда, куда несут его ноги. Начинает накрапывать дождь и люди вокруг кутаются в плащи и куртки, надевают капюшоны и открывают зонты. А Эванс лишь поднимает воротник пальто. Поворачиваясь к девушке он совершенно четко понимает, что ей все равно, есть дождь, нет дождя. Она просто смотрит на человека, который только что подобрал ее на улице, один из двадцати или пятидесяти, а может ста и даже больше мужчин, побывавших когда-либо в ее постели. Просто "один из..." Ее взгляд кажется пустым и ничего не выражающим, но это не так, иначе Адам никогда бы не выбрал ее. На самом деле все довольно просто. В глазах крашенных девиц и, на первый взгляд, невинных школьниц-лолит он видел деньги, сплошные водяные знаки, плывущие и моргающие, исчезающие и вновь появляющиеся. А на дне глаз  этой девочки он увидел себя. Возможно это ничего не значит, но, в любом случае, ни одну из тех он все равно никогда бы не выбрал. Адам никогда не пользовался такого рода услугами: девочки по вызову, элитные проститутки или просто уличные шлюхи. Он не видел разницы между ними и вообще не воспринимал их, как женщин. Видимо этим вечером ему было действительно плохо, если из множества улиц в Сакраменто, он оказался именно здесь. И сейчас он мок под дождем не один, а с крашенной блондинкой с тяжелым взглядом. Эванс покосился на девушку, её волосы были абсолютно мокрыми и она выглядела сейчас особенно потерянной и безразличной ко всему вокруг. Наверное такой же потерянной, как он. Адам Эванс, всегда на сто процентов уверенный в себе, сейчас не знал, что с ним будет завтра. Он мог улететь утренним рейсом в Лондон, домой, а мог задержаться в этом городе, который всего за неделю его пребывания здесь, заставил его прочувствовать целую гамму эмоций. Видимо их было слишком много, поэтому сейчас слишком пусто. Он просто выгорел или перегорел. И может быть его рассудок слегка затуманился или на сегодняшний вечер просто оставил его. Адам поднял взгляд от, пахнущей мокрым асфальтом, дороги и перед глазами, словно ожидающие именно его, появились красные неоновые буквы:Hotel.Эванс решительным шагом пошел в этом направлении. Девушка послушно шла следом, ведомая его крепкой хваткой. За всю дорогу они не проронили ни слова. Но совершенно точно, никто из них не испытывал по этому поводу неловкости, будто, так и должно было быть. Иногда слова бывают лишними...
Отель был не из дорогих и каждого посетителя здесь встречали с распростертыми объятиями, даже явно нездешнего парня и проститутку. Им дали номер 113, Адам усмехнулся, цифра 13 часто возникала в его жизни, он не замечал, что это как-то влияло или что-то меняло. По большому счету ему было все равно. Как и на то, что в отеле было не больше пятидесяти комнат, а отчет почему-то начинался со ста. Оказавшись в номере, Эванс быстро огляделся. Обстановка была мрачной, подстать его настроению. Он заметил, что все еще держит девушку за руку. Разжав пальцы, он размял затекшую кисть:
- Думаю тебе стоит принять душ, - довольно грубо сказал Адам, не глядя на девушку. Отличная фраза для начала разговора с человеком, о котором ты не знаешь ничего, даже имени. Эванс подошел к столику, где стоял телефон и лежало меню ресторана при отеле. Он быстро нашел то, что ему было нужно. Подняв телефонную трубку, Адам сухо произнес :
- Jack Daniels, бутылку, - он сделал паузу. - Нет, давайте две, - он бросил трубку на рычаг и упал на кровать, тупо уставившись в потолок.

+1

5

Мокрые волосы отдельными прядями прилипают к лицу. Я на сколько привыкла к боли, что не вырываю руку, которую цепко держит незнакомец. И его совершенно не смущает то, что я ничего не говорю. Не удивляет даже? Видимо нет. Где же желание услышать цену или список услуг, которые я предоставляю. По виду человека конечно понять можно что-то, но нельзя же сказать обо мне всё просто посмотрел в глаза. Обо мне нельзя узнать даже мелочи в большинстве ситуаций. И уж точно невозможно понять. Мы доходим до гостиницы. Клоповник, каких много. В таким местах номера сдаются на час, два, три. И не факт, что всегда вовремя меняется постельное белье. Сюда не заходят люди, которым нужно нормальное место для сна или обитания на некоторое время. Мы заходим в номер 113. Угрюмая комната со старым ремонтом и кроватью, которая перетерпела на себе бесчисленное количество человеческих тел. Он отпускает мою руку я бросаю взгляд на покрасневший след от его хватки. Такой себе браслет на память. В душ, так в душ. Я исчезаю за дверью ванной. Включаю свет, смотрю на свое отражение в зеркале. Я выгляжу, как котенок, которого выбросили на помойку в непогоду. Котенком, который не знает куда себя деть, не знает к кому приткнуться. Идет за прохожими, трется о ноги чужих людей. А люди попросту отпихивают мелкое существо ногой и проходят мимо. Потому что котенок этот совершенно непрезентабельный. Без породы и имени, грязный и замученный. Этот котенок уже даже совершенно не уверен в том, что хочет жить и дальше. Не уверен чего он ищет: спасения или смерти? Потому что в один момент тянется в ласковым и добрым рукам. К какому-то спасению. А уже в следующий миг идет на встречу к палачу. И ни первый, ни второй всё никак не завершит свое дело. Ни первый, ни второй не решается сделать выбор вместо этого несчастного котенка. Решить жить ему или умереть. Продолжать страдания, мучении и истязания, или закрыть глаза и избавится от этого всего. Никто не решается, все оставляют последнее решение за этим мелкий забитым существом. А существо уже давно не понимает чего на самом деле хочет и что ему нужно. Не понимает, не знает, не видит и ничему не верит. И опять и опять лезет туда, где причиняют боль, словно получает от этого несказанное удовольствие.
Я раздеваюсь, захожу в душевую кабинку. Теплый душ куда приятнее холодного дождя. Вода обтекает кожу на которой так много отметин. Обо мне не найти никаких хроник и записей, никаких документов на жизнь двадцатишестилетней Рут Оскар Хансен. Вся жизнь считывается татуировками и шрамами. Особенно шрамами. Какие мельче, какие крупнее и ярче. И совсем новое тавро на правой лопатке в виде головы быка. Тот самый прощальный подарок от босса передавшего надоевшего зверька в другие руки. Он так же не решил, не поставил точку. Не смог убить по какой-то причине. Человеку, который распаривает животы и потрошит тушки людей, которые перешли ему дорогу не убил свою подстилку, свою шестерку. Он предпочел отдать, попробовать продать. Ему было куда проще, чтоб я пропала. Затерялась в городе, как тень, как невидимка, как что-то, что невесомее воздуха. Ему было проще не убить меня, а заставить раствориться. Я вытираю волосы полотенцем, вытираю оставшиеся капельки воды с кожи. Такой бледной. На руках вены исколоты. Новые и старые следы от уколов. Чуть ниже так много полос, так много следов от попыток уйти. Я оставляю полотенце так же в ванной, вместе со шмотками. Меня никогда не смущало отсутствие одежды на мне. Иногда это смущало кого-то рядом. Чего люди так цепляются за одежду… словно она вообще может как-то защитить. Я сейчас не о погодных условиях говорю, а в общем. Выхожу в комнату, мужчина что-то пытается высмотреть на потолке. Поднимаю взгляд на потолок, некогда белоснежный. Если его убрать, можно увидеть черное небо, затянутое тяжелыми тучами. А сам номер наполнялся бы дождевой водой на подобии чашки. На тумбочке у кровати стоят две бутылки с коньяком, как можно догадаться, принесенные в номер в то время, когда я была в душе.

Отредактировано Ruth Oscar Hansen (2013-01-31 23:57:51)

+2

6

В этой комнате, как в палате для душевнобольных или как в тюремной камере: душно, с гнильцой, весь потолок покрыт желтыми пятнами, а обои пропитаны табачным дымом. Здесь даже нет балкона, и при желании вдохнуть свежего воздуха, придется довольствоваться окном. Адам продолжал лежать на кровати, его тело было полностью расслаблено. Хотя бы на несколько минут он испытал что-то похожее на блаженство, если вообще можно употребить это слово в его состоянии и в этом номере. Девушка послушно ушла в душ, не задавая вопросов, дверь за ней закрылась и через пару минут зашумела вода. В горле пересохло, а виски все еще не принесли. На бесплатную воду в этом месте можно было и не рассчитывать. Эванс встал и подошел к двери ванной комнаты: шум воды и больше ничего, а что он собственно хотел услышать. Коснувшись ладонью двери, он закрыл глаза, словно ожидая почувствовать тепло, идущее изнутри. Какая глупость. Разве от нее может идти тепло, она такая же холодная, как лед в пустом холодильнике этого дешевого отеля. "А чем я лучше?" - вдруг задумался Адам. Он приехал в этот город в поисках человека, которого видел всего пару раз и то мельком, а нашел тысячу и одну проблему. Он всего лишь должен быть вернуть его в семью, а в результате захотел его себе. Да, вот так просто. Он привык брать то, что хочется. Но сука-жизнь повернулась к нему спиной:"Не в этот раз, дорогой", - усмехнувшись сказала она. И  все обернулось с точностью до наоборот - взяли его, грубо и бесцеремонно, а потом выкинули за ненадобностью. "И чем я лучше этой шлюхи?" - Адам снял пальто и швырнул его пол. Отсутствие вешалки его не удивило. В дверь постучали. На пороге стоял молоденький мальчик, в помятой форме официанта. Две бутылки виски он держал в руках, никаких тележек и даже подносов. Проще некуда. Эванс сунул ему деньги и захлопнул дверь. Бокалы нашлись в холодильнике, где он догадался посмотреть в последнюю очередь. Открыв одну бутылку, Адам плеснул виски себе в стакан и закинул пару кусочков льда. Сделав глоток, наконец-то промочив пересохшее горло, он снова упал на кровать, разглядывая уже знакомые пятна на потолке. Дверь ванной скрипнула. Эванс продолжал лежать и только когда ощущение чужого взгляда на себе стало неприятным, он приподнялся и сел на кровати. Девчонка была абсолютно голой, а все ее тело покрыто татуировками и шрамами, свежими и теми, которые она явно носила уже очень давно. Адам замер, разглядывая ее, как редкий экспонат. Он не был шокирован, наверное сейчас его ничто не могло бы удивить. Он взял ее за руку и резко притянул к себе, так, что его губы оказались практически на уровне ее лобка. Он втянул носом воздух, улавливая ее запах, запах кожи и дешевого мыла. Он водил большим пальцам по шрамам, с силой надавливая, оставляя белый след, который сразу пропадал, как только он убирал руку. Ее кожа была болезненно бледной, на изгибах локтей следы от уколов, а запястья испещрены многочисленными порезами, некоторые были затянуты совсем тонкой кожицей - значит последний раз был совсем недавно. Адам поднес ее руку к лицу и прихватил зубами кожу, именно в том месте, где она была особенно тонкой. Она даже не дернулась. Девочка привыкла к боли. Эванс поднял глаза, всматриваясь в ее лицо - ничего, снова пустота:
- Виски? - хрипло спросил он, протягивая ей стакан. Казалось он не говорил целый день и эта фраза должна была послужить началом разговора. Если разговор вообще возможен между этими двумя людьми.

+1

7

Это было бы странно – ощущать себя человеком. Было бы странно ощущать себя хотя бы животным. Я даже на животное не похожу, ведь так? Что ты видишь во мне, человек? Кого ты видишь за кожей, кого ты видишь за шрамами. Ладно, ладно..ты не обязан ничего видеть. Ты не для этого подобрал меня на улице. Отнюдь не для этого. Знаешь, у меня были разные клиенты. Один держал меня три дня и не давал отрезветь. Давно это было. Три дня я пила только водку и больше ничего. Он постоянно повторял мне, что я ничтожество, что я грязь, мразь, что я не заслуживаю даже того существования, которое у меня есть. У меня были разные клиенты, порой попадались откровенные ублюдки. Три дня он бил меня и трахал. Оставлял ожоги и обещал убить. Я была не против смерти в те моменты. Я и сейчас жизнью этой совершенно не дорожу. После трех дней он дал мне свою куртку. Это всё, что на мне было из одежды, когда он выбросил меня в пригороде на обочине. 50 километров от Сакраменто. Были и те, кто после издевательств позволял привести себя в относительный порядок. Кто старался оставаться человеком, хотя это было совершенно не обязательно. В этом мире вообще всё совершенно не обязательно.
Это было бы странно чувствовать себя чем-то, являясь совершенно ничем.
Не так ли?
Его пальцы надавливаю на мои шрамы. Некоторые полученные от жизни на улице, какие-то в драках, что-то в награду от Быка, а что-то сама себе сделала. Смотрю равнодушно сверху вниз. Пустой взгляд, человека у которого внутри сплошные черный дыры сейчас.
Сейчас я могу быть твоей так, как тебе этого вздумается.
Видишь, я совершенно не сопротивляюсь?
Слишком мало хороших людей на тысячи квадратных метров. 
Ты можешь разрезать старые шрамы и заставить их снова кровоточить. Если тебе так будет хотеться. И заляпать кровью эти старые простыни. Эти стены уже много чего повидали. Немые свидетели не расскажут ничего и никому. И все поступки, когда-либо совершенные всего лишь заложники этого номер. Номер 113 представлял собой угрюмую комнату. Вполне возможно угрюмой она была только в моих глазах. Или в твоих глазах. Люди всегда видят именно то, что хотят видеть и не более того. Я вижу перед собой человека, который бежит от чего-то. Люди, которые думают, что у них всё в порядке не идут к проституткам. Передо мной какой-то мужчина и мне совершенно все равно кем он является. У меня нет желания копаться в людях. Чаще всего там нечего копать. Люди – обложки пустых тетрадей.
Беру протянутый бокал В нём крепкий янтарный напиток. Выпиваю всё  содержимое даже не покривив носом и отдаю ему обратно уже пустым.  Две бутылки? Спиртное обжигает желудок так же, как и весь путь до него. Не стоит верить в то, что люди могут быть лучше, чем они есть. Особенно если дело касается меня . Не стоит строить планов, не стоит обманываться и искать оправданий. В один прекрасный момент я развернусь и уйду. Так же, как я ушла и в этот раз несколько дней назад. Так же, как и уходила раньше. Вдруг в этот раз я больше не вернусь назад.
- За меня сотня, - называю ему цену.  Сотня за кусок мяса, который дышит, мыслит, существует. За кусок мяса, с которым можно делать всё, что вдумается. Сотня.. смешно, правда?  Я большего и не стою. Возможно даже меньше можно было бы за меня отдать. Возможно за меня не дали бы и десятки. Есть женщины на окружных красивые. На которых было бы даже приятно смотреть. Женщины, у которых есть красивая грудь и какой-никакой живой блеск в глазах. Есть девочки, которые еще во что-то верят. А за меня? За меня возможно и десятки можно и не дать совершенно.

Отредактировано Ruth Oscar Hansen (2013-02-02 23:52:46)

+1

8

Она опустошила бокал одним глотком и ни один мускул не дрогнул на лице."Вот это профессионализм", - равнодушно подумал Адам и даже подобие ухмылки возникло на его лице. Он обновил стаканы и снова посмотрел на руки девчонки.  Когда-то он уже видел такие шрамы, видел слишком близко и тогда они даже еще не были шрамами. Это были свежие порезы, которые постепенно становились красными, кровь появлялась медленно. В таких случаях она никогда не бьет фонтанами, как показывают в кино и вода в ванной через пять минут не становится багровой. Адам вошел слишком поздно, глаза уже закатились, а тело было таким же белым, как у этой девчонки, что сейчас стоит напротив него. Она ведь тоже почти труп. Тогда университет не работал неделю, а общежитие на это время расселили по друзьям и дешевым отелям. Худосочный мальчик, с тонкими ручками, в которых казалось и так совсем нет крови, он аккуратно положил свои очки рядом на стул, выбросил обертку от лезвия в мусорное ведро и сделал это быстро и четко. Адам был уверен, что сомнений не было никаких и еще - Эванс никогда не видел таких ровных порезов, все как один. Он даже умереть не мог не идеально. Влюбленный сосед ботаник. "Идиот", - это было единственное слово, которое Адам повторял, вытаскивая изрядно потяжелевшего парня из ванной. Он знал, что сам никогда не пойдет на это. Жизнь сама сведет с ним счеты. Эванс не хотел умирать, что-то еще его держало на этой земле. Может быть он и умер бы, но не навсегда, а хотя бы на эту ночь, в этом номере, где чертова дюжина на двери. "Сотня? Что же ты так дешево ценишь себя, девочка?" - Адам ничего ей не ответил, просто кивнул. Он снова поднял бокал и влил в себя, как горючее в автомобиль, с целью продолжения движения, продолжения жизни или начала смерти. Ведь, что такое жизнь по сути? Это дорога к смерти. У кого-то длинная, у кого-то короткая. А у этой девочки даже не одна дорога, а несколько. Вот они все, на ее запястьях. Адам дернул ее за руки, усаживая на себя. Ее волосы спутались, глаза по-прежнему не выражают ничего. Она будто смотрит сквозь него. Адам заводит ее руки за спину, выворачивая, снова причиняя боль и снова получая в ответ равнодушие. Это начинает раздражать, заставляя действовать ее грубее, делать еще больнее. Чтобы вырвать из ее уст хоть что-то: вскрик, стон, шипение. Но ей все равно, эти пустые глаза уже видели слишком много и все это провалилось в их пустоте. Теперь она просто кукла, которую можно вертеть и крутить, как тебе вздумается. И может быть, если найти нужный угол наклона, ее механизм сработает и она заговорит. А нужно ли это? Адам закрыл глаза и сжимая пальцами ее ягодицы, повел носом по шее и груди, кусая соски, облизывая их языком. Эта девочка была настолько далекой, настолько другой, даже вкус ее тела вызывал непривычную дрожь, словно обжигая язык. Да, черт, ему хотелось, чтобы она заговорила. Хотелось реакции на его прикосновения, настоящей реакции, а не той, которую может обеспечить каждая шлюха. Сейчас он наверняка бы почувствовал любую имитацию и ложь, сейчас, несмотря на внешнюю невозмутимость, каждый нерв в его теле бы оголен, сильнее, чем когда-либо. Он лег на кровать спиной, все еще удерживая девчонку у себя на коленях и начал расстегивать пуговицы на рубашке. Адам не был возбужден, так, как это бывало обычно. Сейчас вообще все было не так, как обычно или просто "не так": номер в этом клоповнике, проститутка, две бутылки виски без всякой закуски. И в центре всего этого антуража он, Адам Эванс. Кому расскажешь, не проверят. Он полностью расстегнул рубашку, и вытащив ее из-под себя, бросил на пол. Дотянулся до бутылки и сделал глоток прямо из горлышка. А потом протянул руку, сжимая пальцы на крашенной пряди волос и потянул на себя, вынуждая наклониться к его лицу. "Что ты хочешь, Эванс?" - спрашивал он сам себе и не находил ответа. Да и какая, к черту разница. Он грубо укусил ее  за губу, чувствуя как лопается тонкая кожица, с силой провел большими пальцами по ребрам, словно пересчитывая каждое. Вкус крови на губах смешался со вкусом виски и Адам почувствовал, как нарастает желание, и оно тоже чужое и  незнакомое, хоть и принадлежит ему самому.

+2

9

Я покорно следую его желанием. Усаживаюсь на него, когда он тянет за руки. Я позволяю выворачивать мне руки. Делать больно. Делай. Делай мне больно, еще немного больнее. Я не причиняла никому боли только ради того, чтоб сделать больно. Боль ради боли… возможно в этом что-то есть. Зато я прекрасно знаю как её ощущать. Я знаю как это, когда у тебя сломаны ребра, выбита челюсть, знаю, как себя чувствую те, кто настолько избит, что отплевывается кровью, я прекрасно знаю, как болеть нестерпимо может голова от сотрясений. Выкручиваешь мне руки. Тонкие, бледные, словно так легко сломать кости. Ты ведь не думаешь, что решила устроить игру? Кто кого знаешь ли. Мое равнодушие, мое молчание, против твоего упорства. Мне не интересно играть было бы, ибо я бы победила даже не начав соревнование.
Какой смысл в игре, если заведомо знаешь кто победит?
Какой смысл у жизни, если заведомо знаешь, что проиграешь?
Я не знаю. Я не нахожу и не искала. Я не ищу того, чего нет.
И тебе хочется кусать, рвать мою кожу. Расцарапывать до крови так, чтоб она алыми потеками оставляла следы на бледной коже. Красное на белом. Упавшие яблоки в снежные сугробы. Яблоки, которые потом сгниют и уйдут на корм червям. Если бы в жизни всё было, как в кино, сейчас на фоне обязательно играла бы какая-то музыка, не обязательно отображающая настоящую суть всего происходящего. Этот саундтрек искажал бы реальность, показывал её под  тем ракурсом, который хочет видеть в данный момент режиссер. На экране всё выглядело бы всё куда более увлекательно. Правильно выставлен свет  и камера явно не акцентировала бы внимания на моих выступающих ребрах. И на меня ушло бы много грима, чтоб скрыть такое несовершенство. Абсолютно не совершенна, потеряла, потрепала, разбита. И ты хватаешь меня за волосы. Ты хочешь сделать больно и еще больнее, не видишь ответа, не видишь реакции и это тебя злит. Ты злишься так же, как злится маленький ребенок, на истерику которого никак не реагируют взрослые.  И ты захлебываешься в своей истерике, захлебываешься своими эмоциями, своими нервами, топаешь ногами и бьешься, не понимая что же нужно сделать для того, чтоб на тебя обратили именно то внимание, которое ты хочешь. Проблема только в том, что ты и сам не можешь понять что именно тебе нужно. Поэтому ты крепко держишь мои влажные волосы у себя в кулаке. И кусаешь мою губу. Прокусываешь нежную кожу до крови. Соленая. С привкусом железа.
Собак, которые хотя бы раз попробовали вкус человеческой кровь пристреливают. Почему так же не поступают с людьми?
Моя кровь у тебя на губах. Я слизываю, я облизываю кровь у себя с нижней губы. И молчу-молчу-молчу. Расстегиваю его штаны, пуговицу, ширинку. Быть проституткой не так уже и плохо… хотя бы потому что от тебя не требуют совершенно никакой моральности. От тебя не требуют следовать тем же правилам, которым следует любой работник огромного города. Все заведомо считают тебя отребьем и уже не нужна даже пытаться что-либо доказывать, даже если вдруг появится желание. Снимаю с него штаны, снова облизываю губу. Какой бы саундрек ты бы сюда подобрал?
Тебя же так раздражает моя тишина. Мое молчание. Просто ты бесишься точно так же, как бесится ребенок, когда никто не хочет обращать внимания на его истерику. Когда вместо внимания через бьющееся в истерике тело просто переступают и идут в другую комнату, оставляя тебя захлебываться собственной злобой и агрессией. Ты выплескиваешь свою злобу на меня. С силой проводишь пальцами по коже, железной хваткой притягивая за волосы.
Ты можешь меня разорвать. Себе мешаешь только ты сам.

Отредактировано Ruth Oscar Hansen (2013-02-05 22:16:28)

+2

10

Она расстегивает на нем джинсы и стягивает вниз: быстро, ловко и снова безмолвно. Это было бы абсолютно естественным, если бы не было так бессмысленно. Иногда реакции человеческого тела никак не связаны с мозгом, и Адам видит свою реакцию: возбужденный член, мурашки по всему телу от ее прикосновений, вспотевшие ладони. Он откидывает голову на подушку, если можно так назвать этот бугор обтянутый пожелтевшей тканью и набитый всем, чем только можно: от перьев до порванных на куски старых простынь, он пытается успокоиться. Точнее успокоить свое тело. Девчонка не была настолько привлекательной, чтобы так реагировать, и секс не был целью Эванса, когда он тащил ее сюда. Тогда что? Все это время он спрашивал себя об этом. Ведь должна быть какая-то причина. Причина есть всегда, пусть неосознанная, скрытая или засунутая глубоко им самим, но она есть. Боль? Унижение? Отчаяние? Все это временные трудности, которые ему уже приходилось переживать, нож к горлу уже был приставлен и петля почти затянута на шее, но выжил же и сохранил это в тайне. И даже сам уже почти забыл об этом, вот сейчас как-то всплыло. Постоянное ощущение ее пальцев - это так странно. Будто его касается призрак, она вроде есть, а вроде и нет. Театр абсурда. Адам закрывает глаза, чувствуя, как гулко отбивает удары сердце, все чаще и чаще. Он уже не хватает ее за руки и не пытается пустить кровь, как зверь, желающий разорвать свою добычу, он сжимает руками простыни и тщетно пытается залезть к себе в голову. Да, не к ней, к себе. К ней бесполезно - можно потратить на это целую вечность, но ты все равно ничего не добьешься, спотыкаясь о камни равнодушия, врезаясь в стену безмолвия и путаясь в бесчисленных отростках боли, которая давно не кажется ей чем-то неестественным. Сейчас Эванс хотел понять себя и объяснить свое восприятие реальности в данный момент. Завтра он, возможно, будет уверен, что все это происходило не с ним, что эта девушка, продолжающая что-то делать у него между ног, была его собственной выдумкой, произведением его больного воображения. Он распахивает глаза, она все еще здесь, все также молчит, только быстро орудует пальцами, иногда бросая на него взгляды, хотя она могла бы смотреть в упор, ничего бы не изменилось. Ее бледная кожа, осунувшееся лицо, с темными кругами под глазами, все еще влажные светлые пряди, спадающие на плечи, татуировки, шрамы:
- Черт, убери руки, - Адам резко поднимается и хватает ее за плечи, укладывая на кровать. А сам садиться, наполняет стакан до краев янтарной жидкостью и сжимает у основания свой жизненно важный орган, стискивая зубы и до боли смыкая веки: "Какого дьявола? Это не нормально". Он готов был кончить только от рук этой проститутки? Проститутки, которая не улыбалась, не шептала на ушко всякие приятные глупости, не вылизывала его с ног до головы. Адама чуть не стошнило, когда он представил себе это. Однажды у него уже была женщина, которая доводила его до исступления не делая ничего из ряда вон выходящего. Точнее она вообще ничего не делала - просто смотрела на него, ну хорошо, иногда слегка дотрагивалась и в редких случаях делала минет, когда сама этого хотела. Но достаточно было и взгляда. А через год он узнал от общих знакомых, что она умерла от передозировки. Она была наркоманкой со стажем, которая в один день потеряла мужа и детей в автокатастрофе и подсела на иглу. В ее глазах тоже была пустота, но ведь пустота не имеет границ, а это значит, что в ней можно увидеть все, что нарисует твое воображение. И Адам рисовал. "Неужели все дело в глазах?" Взгляд заставил Эванса выбрать именно эту девочку, взгляд, который был так похож на его собственный. Он вскочил и распахнул дверь ванной. Зеркало, покрытое мелкой сеткой трещин, висело над раковиной. Проведя по нему рукой, он уставился на свое отражение. Первые секунды он себя не узнавал, на него смотрел человек лет на шесть старше, бледный, с щетиной и пустыми глазами. Адам вернулся в комнату и посмотрел на тело, неподвижно лежащее на кровати. Это было именно тело, по-другому и не скажешь. Тело, украшенное множеством картинок или изуродованное ими? Он медленно приблизился, взял стакан с прикроватного столика и опустошил его одним глотком. А потом лег на кровать, нависая над лицом девушки:
- Твое имя, - хрипло произнес он. - Назови свое имя, - он устал от этой безликости, от оболочек, которые они сейчас из себя представляли, он не хотел, чтобы его глаза были пустыми и ее тоже.

+1

11

Я убираю руки по его приказу. Я ожидала сейчас удара, правда. Звонкой пощечины или же удрала с кулака, да чего угодно, но не того, что он уложит меня спиной на кровать, а сам выпив еще порцию виски выйдет в ванную. У всех свои причуды, подумаешь. Лежу, уставившись в потолок.
Если бы его не было, комната наполнилась бы дождем, как бассейн.
Пока что в этом бассейне только я и он, и наши мысли. У каждого свои, слишком далекие друг от друга, слишком отдаленные. Я не искала его, я ждала кого-то. Кого-то, кто бы заплатил за меня эту сотку, которую я получу после всего. Или раньше, или позже. Вот только на улице дождь и я совершенно не хочу под ним снова мокнуть. Забиться в угол, найти очередной притон, где часто бывают девочки гораздо моложе меня. Девочки, которые не особо понимают что их ждет, если они сейчас не побегут к юбке своей мамки. Девочки, которых пусть и отругают родители, но они всегда ожидаемы дома. Их ждут и дожидаются, и кормят вкусным ужином. И эти самые девочки смотрят на меня, как на странное насекомое. Брезгливо и с неким страхом. Они думаю, что никогда не станут такими и они действительно ошибаются. Эти девочки, тепличные растения, которые ничего не знаю об этой жизни, не представляют на сколько грань тонка. Как легко сделать роковой шаг и больше никогда не суметь вернуться к нормальной жизни. Я столько их видела, этих девочек-это-в-последний-раз. Всё всегда в последний раз идут на трассу, колются, пьют, уходят из дома. И так раз за разом этот последний раз. Я никогда не обманывалась, я знала, что этот раз не последний и следующий раз не последний и еще множество, множество раз не последние. Мы все движемся к смерти, каждый на разной скорости и у каждой машины уже давным-давно отказали тормоза. Дороги назад нет. Надежды на остановку тоже. Можно рыпаться и пытаться что-то менять, можно смиренно ждать.
Ждать-ждать-ждать.
Я никогда не была девочкой, которую ждали. Потому что отца никогда не было дома, а брат был слишком мал. Он сам нуждался в том, чтоб его ждали, любили, оберегали.  И мать и правда любила его и оберегала. А была я. Была Рут, которая не оправдала за свою жизнь ни единой надежды и не выполнила ни единого плана, рассчитанного на неё. Поэтому я сейчас оказалась там, где оказалась. Поэтому я лежу в 113 номере, в каком-то очередном клоповнике, совершенно голая и жду, пока меня отимеют. Именно поэтому у меня из губы сочится кровь и я время от времени облизываю её.
Пружины матраса стонут и скрипят, когда мужчина залезает на кровать. Наклоняется надо мной. Смотрит в глаза. Я и не отвожу взгляда. Не имею данной привычки. По мне нельзя прочитать чего-то. Все, кто что-то желает разглядеть за равнодушием просто разбиваются о стену, которой я отгораживаюсь от всех, от всего. Я просто не пускаю. Не хочу. Им это не нужно, мне это не нужно. И вообще ничего, что дальше равнодушие не может принести ничего хорошего. Ни мне, ни им, НИКОМУ. И я никогда не понимала этого желания узнать имя. Я могу соврать. Назваться Анджелой или Стеллой, или еще кем, да кем угодно. Что даст имя? Рут или не Рут. Оскар, Элис… Я молчу и не отвечаю. Когда я в прошлый раз молчала я и стала Элис. Девочкой с чужим именем, но  моими демонами, моими призраками, моими монстрами. Монстрами, которые не смели подойти в тот момент, когда ЕГО чудища обступили. Когда ОН окружил меня со всех сторон. В тот момент, когда я каким-то непонятным образом спасала его, облегчала его душу, он лез куда-то за ту стену, которой я защищалась от всех.  И теперь каждый раз уходя, я все равно возвращаюсь. Всего лишь блудная кошка, которой дали имя.
Что будет, если я буду молчать, а? Что же будет. И я молчу-молчу-молчу. Не отвечаю. Не хочу, не вижу смысла. Никогда не видела смысла в именах. Дополнительный способ обозначить, дополнительный способ привязать. Чтоб было проще потом найти, чтоб было проще контролировать. Зачем этому человеку надо мной мое имя? Имя девочки, которая давно умерла. Девочки, которая не воскреснет. Просто потому что не верит в этом. Просто потому что уже давно совершенно ни во что и ничему не верит.

+2

12

Она молчит, вновь не произносит не слова. Молчит, как рыба или как заложник, у которого пожизненный кляп во рту. Заложник чего: обстоятельств, времени, места? Как в школе, когда ты не можешь вспомнить правило и перебираешь все подряд. Можно долго гадать, пытаясь найти причину этого молчания, а может быть повод. Что если он сам дал его ей. Его действия, его вопросы - в ответ ее молчание. А может она вообще немая? Адам продолжал нависать над девушкой, в ожидании. Чего? Скорей всего чуда. Потому что она не ответит, и эта тишина так и не будет нарушена. И в конце концов она сведет его с ума. А ведь Эванс сам никогда не любил разговаривать, предпочитал отмалчиваться и слушать. Выступления на совещаниях и презентациях были сущей пыткой, особенно потому что еще и приходилось улыбаться, эмоционировать и быть совсем другим человеком. Эта маска давалась ему нелегко. Он терпеть не мог развеселых, чересчур общительных людей, которые в разговоре подходили слишком близко, дышали в лицо и нередко брызгали слюной. Они были отвратительны. Он всегда думал, что вместе помолчать-это прекрасное времяпрепровождение, но не сегодня, не сейчас, не в эту минуту. Ему отчаянно хотелось услышать что-то кроме "За меня сотня", что-то другое, более человеческое. Он смотрел на это существо и понимал, что все еще хочет ее, бледную, холодную, такую чужую и далекую. И он полностью готов, он может взять ее прямо сейчас и она совершенно точно, не будет возражать и сопротивляться. Ведь это ее гребаная работа. Но что это изменит? Она станет ближе, раскроется, отдаваясь ему? Да не на грамм. Ее тело принадлежало многим мужчинам, но никто из них не знает ее настоящую. "Кто же убил тебя девочка?" - спрашивал Адам про себя, внимательно глядя в ее глаза. Она не двигалась, не говорила и никогда не отводила взгляд. Бездна, которая не имеет границ, значит будем рисовать.
Адам закрыл глаза и медленно развел ее ноги в стороны. О чем он думал, когда входил в нее, какие картинки рисовал, когда жар охватывал все тело.
- Боже, - прошептал он ей в шею, опаляя ее горячим дыханием. "Скажи же что-нибудь, хоть один жалкий стон, дай мне почувствовать, что я трахаю живого человека, а не долбанную куклу". Картинки, рисунки, кисти, краски, море, солнце, номер в шикарной гостинице, белые простыни, свежий воздух. "Черт, она такая холодная, а внутри так горячо". Адам покрылся испариной. Он двигался, входя все глубже и жестче. Он почти лежал на девушке, прижимаясь грудью к ее груди. Это было странное чувство, не сравнимое не с чем: от нее шел ледяной воздух, а ему становилось все жарче. Он изо всех сил сжимал веки, боясь открыть их и увидеть каменное лицо, не выражающее никаких эмоций. Она ведь просто лежит и ждет, когда он закончит свое дело. Может так даже лучше, лучше, когда чувствует только он, когда никто не отдает в ответ эмоций. Ведь потом становиться только хуже, больнее, сложнее пережить. Он нашел ее, когда чувствовал именно это. Он выходил из бара в состоянии полной оторванности от мира, потерянности, пустоты. Он был вывернут наизнанку, выпотрошен, как тушка какого-то животного, которого собирались приготовить на ужин. Он отдавался человеку и получал от него взамен такие же эмоции, если не больше, он слышал стоны, чувствовал горячее дыхание, видел рвущееся изнутри желание. Поэтому потом было так плохо, так больно и так мерзко. А сейчас эти мысли разрывали его голову, заставляя двигаться быстрее, ощущать мнимую власть над этой девчонкой, которой глубоко плевать на все вокруг. Она не может быть по-настоящему не в чей власти. Она сама по себе и то, что он сейчас делает здесь с ней, она забудет, как только их пути разойдутся в разные стороны. Он продолжал двигаться, стирая пот со лба, сжимая зубы, упираясь руками в матрас. Это безумная гонка, бессмысленная, бесполезная, инстинкты, которые завладели им сейчас. Зачем? Разве потом станет легче? Нет. Но сейчас он уже не в силах остановиться.

Отредактировано Adam Evans (2013-02-07 18:35:55)

+2

13

Еще какие-то моменты нависает надо мной, ждет чего-то, надеется что-то услышать. Может быть ждет, что я расплачусь? Расскажу какая тяжелая жизни. Какая плохая-плохая жизнь заставила меня всю такую бедную, несчастную, невинную кроху выйти на трассу и зарабатывать тем, что природа дала. Рассказать историю в стиле: мои родители пили и им было на меня плевать. Может быть он этого ожидает? Ох, тогда ему стоит огорчится, ведь перед ним девушка из вполне себе обеспеченной семьи, девушка, которая бы могла в свои 26 иметь свой дом, или квартиру, машину, ребенка, мужа, образование. Да всё, чего бы только захотела и что бы пришло в голову. Но вместо этого перед ним похороненная своими же родителями, не имеющая ни имени, ни крова. Не имеющая совершенно ничего.
Забытая, потерянная, выдуманная и холодная.
Или он хочет, может быть, услышать о том, как же всё это надоело, как не хочется снова и снова идти на трассу. Как не охотно терпеть чужие тела. Как гадко и противно от себя самой? Да ведь и никто не заставляет идти и продавать секс. Никто. Каждая из шлюх идет раздвигать ноги по своей воле. Никто и никого не принуждает и не заставляет. И выбор тоже есть всегда, абсолютно всегда. Деньги можно найти и другими способами. Легально, или не совсем. Можно чистить карманы прохожим, или пойти мести дворы. Работа найдется для каждого – кто на что горазд. Так что и ныть нечего и жаловаться нечего на свою участь. Сами выбрали. И если уж так не плевать девушке на то, что с ней делают, что она вообще делает на трассе?
В этой ночи для меня нет ничего необычного. Совершенно ничего. Этот человек такой же, как и другие безликие, неизвестные люди. И он останется одним из. Я не буду вспоминать о нем, даже лица не запомню. Не запомню прикосновений, голоса. Ничего. Просто человек, один из серой массы. Той, что встает когда не хочет и идет туда, куда нет желания идти. Человек, который снял девочку за сотню для того, чтоб расслабится и спустить сперму. Я дышу чаще под его напором. Стираемся друг о друга. Люди скорее всего тоже могут стереться, как шины или еще что. Имеют свой срок годности или количество допустимых людей? Максимальное число, после которого уже все равно кто и что возле тебя? Видимо у меня этот лимит слишком мал. Прискорбно мал, ибо я стерлась дано. Износилась. Мне так давно и так глубоко на всё плевать. На всё и на всех. И на это тело, которое покрывается потом на мне. Прижатая, просто вдавленная в грязный пыльный матрац. Я жду пока он кончит и уже думаю о том, где взять себе дозу. А потом снова пойду туда, куда понесут ноги. Или куда подует ветер. Я не знаю о том, что будет завтра. Я не знаю где я буду завтра и какие люди будут меня окружать. Не знаю совершенно ничего. Я могу знать только то, что происходит со мной в данный момент, в данную минуту. И так всегда. Я не строю планов, у меня нет распорядка. Вся жизнь – сплошная спонтанность. В этом есть свой шарм, как ни крути.
Надеюсь, он не любит поговорить после секса?
Он расслабляется, так и остается лежать на мне. Слышно только два дыхания в номере. Какие-то шаги за дверью и дождь за окном всё тарабанит и тарабанит. Когда он прекратиться? Я люблю запах мокрого асфальта летом и запах ментоловых сигарет. Хотя кто вообще курит подобную дрянь?

+1

14

Игрок удален, в архив.

0


Вы здесь » SACRAMENTO » Заброшенные эпизоды » Иногда случайные прохожие подбирают этих бродяжек. (...)