Jack
[fuckingirishbastard]
Aaron
[лс]
Lola
[399-264-515]
Oliver
[592-643-649]

Kenny
[eddy_man_utd]
Mary
[лс]
Claire
[panteleimon-]
Adrian
[лс]
Может показаться, что работать в пабе - скучно, и каждый предыдущий день похож на следующий, как две капли воды... Читать дальше
RPG TOPForum-top.ru
Вверх Вниз

SACRAMENTO

Информация о пользователе

Привет, Гость! Войдите или зарегистрируйтесь.


Вы здесь » SACRAMENTO » Заброшенные эпизоды » Мой Рагнарёк


Мой Рагнарёк

Сообщений 1 страница 6 из 6

1

Участники:
Снежная Королева и маленький мальчик Кай. И я в душе не ебу, что там делает Данте.
Место:
Аляска, Джуно
Погодные условия:
холодно, много снега, метелей пополам с дождем и тумана
О флештайме:
Проблема в том, что я не люблю возвращаться. Во всяком случае, туда, откуда я ушел в твердой уверенности, что это навсегда. Но все люди так устроены: они ничему не верят, пока не увидят собственными глазами.

Отредактировано Dante Alvaro (2013-02-10 23:18:40)

+1

2

В жизни каждого человека есть период, о котором он не любит говорить. Как правило, он называется «самый-худший-год-в-моей-жизни» или типа того. Такой временной отрезок, который проверяет тебя на прочность, и если вылезешь – то перекрестишься, запомнишь на всю жизнь и пойдешь дальше, если нет – ну что же, прости, это твой выбор. Период, рассказывая о котором ты делаешь каменный еблет и резко, слишком резко отрезаешь: не будем об этом. Потому что ничего хорошего там не было.
Ровно тоже самое и с отношениями. У каждого обязательно должен быть роман, самый дерьмовый, самый провальный, самый ужасный, самый фейспалмный и так далее. Не важно, когда он произойдет, но произойдет обязательно. А если такие отношения происходят в вышеозначенный период твоей жизни, то наступает такой момент, когда казни египетские кажутся тебе детским лепетом. Но ты упорно продолжаешь вариться в этом адском котле, надеясь на лучшее, ссылаясь на високосный год, бури на солнце, политическую обстановку в Кении – все, что угодно, потому что у самого уже нет сил месить это молоко до состояния масла. И благословен тот, кому господь посылает помощь в лице друзей, родителей, наковальни на голову – просто что-то, из-за чего ты вылезаешь оттуда. Сам или с ней/ним – это уже другая история. 

Данте никогда не был фаталистом. Но он верил в знаки. Однако та роковая цепь событий шесть лет назад, апофеозом которой стала клиническая смерть, тогда не казалась ему такой уж и дерьмовой. Нет. Она была просто пиздец какой ужасной и кошмарной. Началось все с отца – Сальваторе застрелили прямо у ворот тюрьмы, из которой он был отпущен. Из-за этого пошли проблемы на работе: все валилось из рук, и Альваро обламывал задания раз за разом. Все преступники уходили прямо из-под носа, а другая сторона медали – мафия – тоже не радовала своими успехами. Старый дон упорно держался на своем месте и покидать его не собирался. Вообще-то, у них с Вито был план: устроить пару полицейских облав, результатом которых стала бы полная перекройка руководства. Витторе нужны были власть и деньги, Данте – лишь месть и одиночество. Пока Альваро страдал, Донато разводил бурную деятельность и постоянно тряс Данте – ну когда, когда ты будешь готов? Данте готов не был. Он нашел свою отдушину и топил горе в спиртном. Вито было проще – конечно, они говорили об этом, конечно, он рассказал про своего отца-алкоголика, конечно, он орал, что это не решение всех проблем, конечно, рано или поздно это случится, конечно! Но говорить легче, легче смотреть на чужую трагедию со стороны, когда у тебя все в шоколаде и все должно вот-вот стать еще лучше. Разумеется, они поссорились.
Уэйты сразу поняли, что с сыном что-то не то. Не стали ничего спрашивать, а лишь собрали его монатки и отправили на каникулы – к бабуле на Аляску. Проветрись, мол, а если нет – то прости, тебе грозит клиника. Потому что день тогда начинался со стопки и заканчивался ей же. Данте вообще тогда плохо различал время суток, все это заливало липким слоумоушеном не слишком хорошего качества водка. И денег у него тогда не было – начальство решило переехать его штрафом в лице зажиленной зарплаты, авось, одумается. Это если не считать десятков выговоров и косых взглядов на работе.
А потом заболела бабушка. В ее возрасте болеть в принципе было противопоказано, а тут сразу – пневмония. Выпьем еще. Нет. Сначала скинем ее в больницу Штата, а потом выпьем, потому что прогнозы были самые что ни на есть неутешительные.

Данте никогда не был бабником. Чтобы Анна там не говорила. Он точно знал, кого любил, а все остальное… Это все остальное. В любом случае, даже при этом «всем остальном», девушка, с которой Альваро проводил только ночь уходила домой счастливая и в полной уверенности, что за эту короткую ночь она успела пережить и страстное начало романа, и тихую нежность в антрактах, и благородную привычку как продолжение отношений, и ласковое «давай останемся друзьями» в конце. Но тогда, когда ему катастрофически сложно было удержаться, что называется «на ногах», Данте нужно было понять, что ему никоим образом нельзя было знакомиться с Элис. Это был еще один красный знак Судьбы, как «стоп» на светофоре. Но он пил, и пил много, а пьяному, как известно, и море по колено. Поэтому в полной уверенности, с заплывшими от спирта мозгами и глазами, он взял и перешел дорогу на красный свет. Остался жив. Но покалечило его тогда неслабо.

А еще Данте никогда не был бездушным зверем. Поэтому получив письмо из Джуно со знакомым рваным почерком (которое он сразу же сжег в пепельнице), он тут же сорвался с места, и в общих фразах объяснив Анне ситуацию, свалил на Аляску. Конечно, любимая была в полнейшем «восторге»: она третий день просит Данте вынести мусор – ему все некогда, а тут какая-то бабенка ручкой помахала, и он понесся к ней на всех парах. Ну, вы понимаете, да?   
Просто Элис нужна была помощь. Он видел слезы и отчаяние в этих неровных строчках. И ничего, кроме слез и отчаяния. Как-то так получалось, что все, что было связано с этой девушкой всегда попахивало гиблой неизбежностью и жизненными тупиками.
А еще она написала о сыне. Его, Данте, сыне.

Достойная награда за те ниибеческие страдания и год обреченного пиздеца, верно?

+2

3

Я люблю Аляску, что, впрочем, не мешает мне искренне и всем сердцем ее ненавидеть.

Я часто жалею, что не родился именно здесь, и завидую черной завистью всем, кто живет в этом краю. Я люблю снег и зиму, люблю холод и благородное спокойствие Аляски именно так, как любят все эти вещи северяне, а не те, кто приезжают сюда из теплых краев на одну неделю в год во время отпуска, чтобы в первый раз в жизни увидеть заснеженные вершины гор и морщиться от метелей, восхищаясь причудливой игрой матери-Природы вслух, а про себя мечтая снова оказаться дома, там, где легкие болят от горячего воздуха. Здесь же невозможно вздохнуть от чистого кислорода – сразу начинает кружиться голова, у меня так точно, привыкшего к теплому влажному воздуху Калифорнии, загрязненному машинными выхлопами и другими запахами современной человеческой жизнедеятельности.
На Аляске все совершенно другое, словно из суетливых, безумно шумных подземелий с адской жарой ты попадаешь в свободное царство холода, в покои Снежной Королевы, и здесь твои цепи, стягивающие грудь там, внизу, на юге, исчезают, как только подует прохладный освежающий ветер. Здесь появляется свобода. Власть – над собой, своими эмоциями, душой и временем.
Сакраменто – не такой уж и большой город, но он типично южный – громкий, быстрый, беспокойный, хлопотный и суматошный; мое время вытекает из меня словно кровь из рваной раны – рывками, большими порциями. Этот город алчно пожирает мое время, ровно как и меня самого. Я – натура крайне ленивая и больше всего на свете любящая неспешность - уже привык с этим справляться, прикипел, точнее, научил отвлекаться, но дома время хлещет из меня как вода из крана, поэтому я и не успеваю впасть в панику – слишком быстро все происходит, чтобы я мог хоть что-то заметить. Ты вроде бы ничего и сделать не успел, а уже прошло пол дня – обычное дело для Сакраменто, там все так живут, вечно ни черта не успевают, никогда не досыпают, кажется, даже дети. Эта страна когда-нибудь умрет от усталости, а люди сойдут с ума от гор невыполненных дел, остается только надеяться, что все в один день. Эта бешеная гонка надоедает, да мне вообще все быстро надоедает, кто бы знал, как я сам себе надоел за эти тридцать восемь лет…

На Аляске твое время загустевает, а кровавые раны затягиваются. У тебя появляется еще что-то, кроме вороха проблем и решений, которые нужно принять прямо сейчас, в этот момент, каких-то людей, бесконечно требующих что-то от тебя  – все это отходит на задний план, задерживается там, за хребтами поросших хвоей гор и не остается ничего, кроме тебя самого.
Вот за это я ее и ненавижу. Ты остаешься наедине со своими призраками. А на фоне этой величественной природы вскоре начинает казаться, что ты и вовсе ничтожество – километровые гряды гор, тихие озера, спрятанные в долинах, огромные и темные леса, потрясающей красоты фьорды; а под тобой – золото, нефть и прочие минералы. Эту богатую и прекрасную землю можно сравнить с человеком, который красив не только внешне, но и внутренне. Впрочем, уже скоро тебя перестает волновать твой вид, важна лишь душа: здесь все ходят одетые абы как, без прикрас, скромно и просто, к черту стиль, к черту моду. Лишь одно остается – благоговейное восхищение красотой природы, оттеняющей твое уродство, ибо живописности пейзажей с лихвой хватает на все население штата.

Джуно же похож на тихую гавань, которой бредят все пенсионеры мира. Да и не только пенсионеры. Есть в нем что-то от европейских северных городов. Только он берет не былым величием их правителей, а настоящим триумфом Натуры – его уютно окружают горы Маунт-Джуно и Маунт-Робертс, а на западе расположилась полоска пролива Гастине-Ченнел. В туман порт кажется загадочно-небесным, видны только облака пара и штили яхт и небольших корабликов да прожекторы на рубках. И тем страннее кажутся выплывающие из тумана гиганты-лайнеры, словно старинные корабли-призраки, освещенные розоватыми и желтоватыми бликами фонарей. И при всем этом ты видишь только черные столбы пристани, но туман стелется под ногами, он лежит на самой земле и дрейфует по воде, сливаясь в одно небо, так что в какой-то момент ты просто не понимаешь, где заканчивается бетонная верфь и начинается черная от глубины вода. Нет, те, кто этого не видел, никогда не смогут себе этого представить.

Мой самолет садится в сумерках, здесь всегда темнеет медленно, как будто весь день только и сводится к тому, чтобы наступила ночь – мрачно с самого утра, а по течению суток становится только темнее и серее. Есть в этом какая-то романтика, но я не вижу в этом городе ничего, кроме обреченности. Как будто он стоит на стыке миров – еще не рай, но уже и не ад, а некое чистилище, где и не плохо и не хорошо. Но мне, только выскользнувшему из дьявольских чертогов – Калифорнии – кажется, что в Джуно царит зловещая тишина. Позже ты адаптируешься и начинаешь понимать, что это не так – здесь есть люди, и их немало, но все они… другие. Они никуда не торопятся, не кричат, не суетятся – у них есть время. У них достаточно времени, чтобы поделиться им и со мной.
Я традиционно забываю про аляскинскую зиму, а потом стандартно мерзну, выходя из самолета. Через свинцовые облака бледно-розовым просвечивает заходящее солнце, горят фонари и гудят лайнеры, огромные черные силуэты которых видно слева – там гавань. Меня не может отпустить желание прогуляться по Джуно, но мне нужна только одна единственная улица. И один единственный человек.
Я один, охрана отдыхает по сакраментовским борделям в обнимку со шлюхами – единственное, чем я смог заставить их отпустить меня сюда в одиночку. И я их прекрасно, знаете, понимаю: работая на мафию, а тем паче на такого эксцентричного дона как я, у тебя уже не останется ни времени, ни желания, ни сил на приличных женщин. Помню – любил, практиковал.
Как обычный человек я стою в очереди на таможне, прохожу все контроли, жду свою сумку и отмахиваюсь от таксистов. Джуно – городок-крошка, хоть и считается столицей штата. Пройти его весь от края до края в свои лучшие годы я мог самое большее часа за два, а сейчас за два дойду, наверное, только до места назначения. Мне не хочется торопиться, мне нужно прохавать весь момент – меня ждет встреча с сыном, понимаете? Кроме того, я хочу вернуться к Анне чистым и в полном покое.
Я хочу вернуться…

+2

4

[mymp3]http://dl.dropbox.com/u/104702199/Clint%20Mansell%20-%20Stay%20With%20Me%20(OST%20The%20Fountain.mp3|___[/mymp3]

Улицы полны воды.

Градусник в самолете показывал минус десять по Цельсию, я хорошо запомнил, но из-за теплого течения, климат в Джуно всегда мягкий – снег лежит только на далеких шапках гор, впрочем, он лежит там даже летом, но в самом городе он моментально тает. Здесь бывают метели, и неслабые, скажу я вам, но через пару часов вам будет казаться, словно за окном прошел ливень, а не снежный буран.
Я иду, и меня обволакивает мутный морок тумана. Джуно готовится ко сну, хотя он итак похож на вечно сонного человека – эдакий медитирующий из года в год Будда, сидящий в вековом трансе. Неприятная мокрота проникает под пальто, не то, чтобы мне действительно холодно, но как-то по-особенному мерзко, видимо, в этот раз Аляска не так уж рада моему визиту. Спасибо хотя бы за то, что нет ветра – он здесь редкий, потому что Джуно окружают горы, но если налетит с залива, то пиши пропало. 

Шуршит вдалеке вода, зажигаются фонари. Я помню тот момент из прошлого, когда я, шатаясь, еле передвигал ногами, и они гасли передо мной – не знаю, может быть, уже было утро, черт разберет; но этого было достаточно, чтобы спросить самого себя: что. Я. Мать. Твою. С. Собой. Делаю? Я не жил, а существовал, впрочем, и насчет второго у меня есть сомнения – я стал тенью не человека даже, а чего-то, только отдаленно его напоминающего. Еще один шаг, шаг, к которому меня мягко вела Элис – и я провалился бы в эту кишащую червями яму. А что люди делают с несуществующим? Ноющим болезненным эхом отозвалось собственное тело – многое, Данте, очень многое…
Я не знаю, кто из нас двоих был сильнее, я – вылезший оттуда, или она – упорно продолжающая идти наперекор всему миру. Все говорили, что, разумеется, я – такой молодец, стоял на краю собственноручно вырытой пропасти и сумел сделать шаг назад, чтобы разогнаться и перепрыгнуть через нее, но Элис… Понимаете, ей было восемнадцать лет. Мне тридцать два, а ей – восемнадцать. Я годился ей если не в отцы, то, как минимум, в старшие братья, но вместо того, чтобы воспитать, слепить, образумить, я просто взял и заигрался в педофила.
В ней не было ничего красивого. Ее внешность – лицо, граничило с уродством. Она была типичной жительницей Аляски – странной для меня, южанина, но, может этим она и сбила меня с ног. Я помню, как смотрел на нее, худую до невозможности, всю угловато-колючую, холодную, темную, безразличную ко всему, кроме шприца, со спутанными немытыми волосами, с синяками, какими-то порезами по всему телу и не понимал, почему меня к ней так тянет. Но одно лишь ее движение, совершенная автоматика – приоткрыть тонкие губы или убрать волосы с плеч совершенно девическим, даже девчачьим жестом, и дыхание перехватывало, скручивался живот и появлялся дибильный ком в горле.
Сейчас я понимаю, в чем было дело. Чистая философия Фрейда – все держалось на сексе, она была мазохисткой, а я выплескивал на нее всю свою садистскую злость. По большей части беспричинную, просто потому, что я не смог выпить в нужное время, мне нужен был алкоголь, потому что я уже варился в этом собственном заспиртованном соку алкоголизма и безразличия ко всем родным и друзьям. Не хватило денег, не хватило градуса, упала бутылка из трясущихся рук – все это приводило меня в бешенство. Я не знаю, нравилось ли это Элис – мои крики, моя ругань, как я бился кулаками и головой об стены, а потом трахал ее, как последнюю блядь, не целовал, а кусал, не обнимал, а душил, - но когда она ширялась, ей было совершенно похуй, что с ней делали. Можно сказать, ей еще повезло с тем, что ей попался я, а не какой-то педофил-маньяк. По сути своей, я был практически безобиден. Я не мог сделать ей больнее, чем она делала сама себе.

Сейчас, перешагивая через лужи, меня волнует только одно. Я не дурак и уже достаточно взрослый, чтобы понять, какое чудо природы могло получиться у алкоголика и наркоманки. Мне страшно. Я боюсь, что могу этого не выдержать – отказаться, сделать вид, что не при делах. Моих связей хватит, чтобы это устроить, подкупить суд, юристов и навсегда забыть о том, что было. Я слишком эгоистичен, чтобы всю оставшуюся жизнь ходить за дцп-шником или дауном. И знаете что? Я смогу с этим жить. Я смогу жить со знанием того, что где-то существуют женщина, родившая от меня инвалида, представлять себе, как они нуждаются в еде и одежде, представлять себе условия, в которые запихнул их не кто иной как я и продолжать жить своей счастливой жизнью, в окружении друзей, любимой жены, здоровых детей и роскоши.
Но – видите – я все равно иду вперед, туда, на ту улицу, заканчивающуюся тупиком, как и тогда могла закончиться моя жизнь. Один неловкий момент: магазин, где меня ненавидели все и косо смотрели те, у кого были глаза, там я закупался сигаретами и паленой водкой, как бомж, вываливая последнюю мелочь, отмаливал эту бутылку, как последний нищий доходягя, когда не хватало. Меня прожигает стыд. Не такой уж я и непробиваемый, каким могу показаться на первый взгляд. Ускоряю шаг, проходя мимо, пытаюсь выкинуть воспоминания из головы, смотрю вперед, выискивая дверь подъезда. То ли третья, то ли четвертая – уже не помню. Но из мысленного водоворота выплывает яма – как раз перед нужной дверью, я отчетливо помню, как каждый раз матерился, запинаясь об нее. Сколько людей поступали так же? Ломали себе ноги, падали на голый асфальт, поминали последним словом, а потом вставали и шли дальше. Менталитет. Сонный, безразличный город. Чего еще от него ждать?

Я захожу в подъезд, поднимаюсь на второй этаж и останавливаюсь возле заветной двери. Мне совершенно неинтересно, что сейчас с Элис, как она изменилась и как проходит ее жизнь. Но одновременно с этим мне безумно любопытно – какой он, мой сын? На кого он похож? Как его зовут? Когда он родился? Почему Элис так долго молчала? И самое главное – он здоров?
Мне нужно перекурить, но никотин не сбивает нервяка. Внешне я выгляжу совершенно спокойно, однако внутри меня бросает то в холод, то в жар. В конце концов, я понимаю, что это бессмысленное занятие и звоню в дверь.
Какие-то секунды спустя она открывается. На пороге стоит Элис – между нами происходит немая сцена. Я смотрю на нее с любопытством, она – с удивлением и даже каким-то страхом. Она первая нарушает молчание, срывающимся голосом шепча:
- О боже. Ты приехал. Ты все-таки приехал…
Как будто у меня был выбор.

Отредактировано Dante Alvaro (2013-02-05 22:11:20)

+2

5

Я не знаю, как мне себя вести. Что говорить, что делать, как поступать. И как жаль, что я не могу сказать, что меня ничего не связывает с Элис – так было бы легче. Безразличное пожатие плечом, отворот и спокойное: разбирайся сама, ты уже взрослая девочка, - еще одна стерильная роль на один день. Я слишком хорошо умею врать, чтобы провернуть это прямо сейчас, но между нами стоит ребенок – хоть это и совсем не та женщина, от которой бы я хотел иметь детей.
Я улыбаюсь. Перевожу все на шутку – снова вру, и не представляю себе, сколько еще вранья ей придется услышать. Вся моя жизнь – ложь, ни капли правды, и одной меньше – одной больше, уже не имеет значения.
- Можно просто Джон. Ты позволишь?
Она шмыгает носом и быстро отходит, кивая:
- Да-да, конечно, что это я… Заходи. Голодный? Выпьешь чего-нибудь?
Я делаю шаг внутрь. Отрицательно мотаю головой на все вопросы, думаю – сказать ли ей, что я только на один вечер, и за него ей нужно как-то успеть мне все рассказать. Мельком успеваю оценить Элис, как мужчина женщину – увы, она ни капли не изменилась, и от этого мне еще быстрее хочется отсюда свалить. На вид ей не больше девятнадцати, у нее выступают безщекие скулы и синяки под глазами, волосы сзади собраны в весьма непрезентабельного вида крысиный хвост, однако ее вены на руках закрыты рукавами свитера, и я не могу понять, сидит ли она на игле до сих пор. Пугать внезапными расспросами про зависимость вот так, с порога, я ее тоже не хочу. Единственное, что мне нужно знать – это мой сын, и если с ним что-то не так, то я без зазрений совести скину всю вину на ее плечи.
- Я ненадолго, - прохожу за ней на кухню, отмечаю про себя всю ту же обстановку, что и шесть лет назад – убожество, граничащее с нищетой: это то, чем государство платит сиротам. Эту квартиру Элис получила, когда пришел ее срок выбираться из приюта на свет божий – ей исполнилось восемнадцать, и она совершенно не знала, ни что такое жизнь, ни как в ней выживать. Вот тогда-то ей и попался я. Сейчас я чувствую некую вину за все то, что с нами случилось, в конце концов, я… А впрочем – в пизду все это. Нахуй нравоучения, мне действительно все равно до тех пор, пока у меня все хорошо. Таково большинство людей. А я свою ложку дегтя уже получил.
- На сколько? – тихо спрашивает она. Я вижу на столе пепельницу, забитую окурками и открытую бутылку коньяка не самого лучшего качества. И никаких следов детей. Ничего, даже отдаленно напоминающее то, что в этой квартире присутствует ребенок. Признаться, я в некоторой растерянности и уже готов лезть на баррикады: если она наврала, то ей же потом будет хуже. – Можешь не искать, его здесь нет, - она ставит чайник на плиту и чиркает зажигалкой, прикуривая сигарету.
Выгибаю бровь: а есть ли он вообще?
- Зависит от степени твоей проблемы, - отвечаю на вопрос и усаживаюсь на хлипкую табуретку, внимательно наблюдая за ней. Она закатывает рукава, с сигаретой в губах доставая чашки. С облегчением замечаю, что ее руки абсолютно чисты. Но она может колоться и в бедро, так что это не вариант. – В таком случае, где он?
- Вот здесь и начинается проблема, - Элис ставит чашки на стол каким-то слишком резким движением, пепел с ее сигареты падает прямо на засоленную клеенку. У нее трясутся руки и губы, а в глазах начинает появляться вода.
- Я тебя слушаю, - после некоторого таинственного молчания, я напоминаю о своем существовании. Элис отворачивается к плите, словно смущена своей слабостью, которую не хочет показывать.
Сквозь свист закипевшего чайника я слышу:
- Я хочу, чтобы ты забрал Джона.
- Кого, прости? – лезу за сигаретами в карман. Раз маме можно, так хули и папе-то нельзя? Меня все еще интересует вопрос с нахождением ребенка, но я решаю не торопить события. Раскладывать что-то по полочкам с Элис – как искать иголку в стоге сена. Бесполезно. Поможет только огонь или счастливая (ли?) случайность, когда иголка сама войдет тебе под кожу.
- Так зовут нашего сына, - она разворачивается ко мне с чайником в руках. В ее глазах уже блестят слезы, сигарета в дрожащих пальцах. – Видишь, я не оригинальна на имена.
- Меня это не расстраивает, - кипяток льется мимо чашек, мне приходится подняться и отобрать у нее гребаный чайник. Лужа воды дымится на столешнице. Элис падает на стул и зарывается пальцами в волосы – вместе с сигаретой.
Я провел в этом месте всего десять минут, а уже понимаю, что что-то не так.
- Будем играть в молчанку? – строго, как учитель провинившемуся ученику.
- Джон, его забрали, - всхлип. – Две недели назад. Пришли эти козлы из соцслужбы и забрали в детский дом.
Ручка чайника жжет мне руку. Теперь я замечаю это и резко буквально скидываю его на стол, машу покрасневшей кистью.
- Бллллять.
Почему в моей жизни ничего никогда не идет по маслу?

+1

6

[mymp3]http://dl.dropbox.com/u/104702199/Goose%20-%20Can't%20Stop%20Me%20Now%20(The%20Bloody%20Beetroots%20Remix.mp3|___[/mymp3]

- Где он? – разрезаю тишину.
- Я же сказала – в приюте, - зло плюется Элис. Поменьше яда, плз, я ведь могу и передумать тебе помогать, - думаю я, но как можно спокойнее переспрашиваю:
- В каком именно?
- У нас много приютов? – снова шипит она, и тут я не выдерживаю – плюс ко всему у меня по-прежнему горит от ожога рука.
- Блять, адрес скажи!
Она поднимает испуганные глаза. Тихо говорит адрес, почти шепотом и качает головой на мою решимость.
- Ты что…
- Да, пошли, - киваю на ее догадки. Мне плевать, что сейчас почти полночь и туда уже никого не пускают. Мне плевать, что у меня нет оружия. В моих руках оружием может стать все, что угодно, если трогают то, что для меня заочно свято.
Элис боится сказать мне что-то в противовес, поэтому мы без преград выбегаем на улицу. Не помню точно, но, кажется, она даже не успевает закрыть дверь на замок. Я оглядываюсь: эта улица – тупик, и машинам здесь делать нечего, но парочка все-таки стоит. Где-то в кармане у меня должен быть перочинный нож – швейцарское качество, китайская сборка. Не знаю, зачем я его таскаю с собой, большее, на что он может пригодиться – открыть им бутылку, и то не факт, что тонкое лезвие не расколется пополам или не погнется. Но сейчас – это идеальный вариант, чтобы открыть не слишком новый Фокус, стоящий чуть поодаль от нас.
- Джон, - пищит Элис, кутаясь в кофту и оглядываясь по сторонам. – Что ты делаешь?
- То, что видишь. Хочу угнать машину, - так и есть – от лезвия откалывается кусочек и остается в  замке, но я успеваю, чтобы открыть дверь. Быстро залезаю внутрь орущего сигнализацией Форда и открываю другую дверь Элис. Она юркает на сидение рядом, глаза ее расширены от удивления и страха. Где ты этому научился? – вижу, как она хочет спросить, но боится. Если что, мой вечный ответ: в кино видел. Всегда мечтал попробовать.
Понятия, кстати, не имею, как отключить сигналку, просто вставляю оставшийся кусок ножа в гнездо зажигания и давлю на газ. Слышу вслед матершину из открывшегося окна – видимо, проснулся владелец раритета. Чувак, я обязательно верну ее в целости и сохранности, очень скоро.
Подозреваю, что он уже тащится к телефону, чтобы вызвать полицию, но фараоны – последнее, о чем я думаю сейчас.
- Как они выглядели? – выворачивая из тупика, спрашиваю ошалевшую Элис.
- Кто?
- Те, кто забрали Джона, - странно осознавать то, что ребенок назван вроде бы в твою честь, и одновременно понимать, что Джон – это совсем другой человек, который давно покоится в гробу со скромной погребальной табличкой. Впрочем, он спас мою жизнь, думаю, все-таки позволено называть в его честь детей. Надеюсь, он не обидится.
- Я не помню… Ну, высокие…
- Если увидишь – узнаешь? – проезжаю на красный свет, благо, в это время в Джуно на дорогах ни пешеходов, ни машин. Только такие вот идиоты, едущие вызволять своих детей из лап государственной опеки.
- Да. Наверное. Зачем тебе? – голос Элис снова дрожит. Я чувствую, как ей страшно. Страшно за то, что только что произошло, за то, что сидит в одном салоне со мной – непонятно кем, страшно за сына. Не знаю, какой она была матерью, раз у нее забрали Джона, но слезы и боль в ее глазах совсем не поддельные.
- Хочу поговорить с ними, - пожимаю плечом, скрывая то, что уже представляю себе сцены кровавых расправ. Мне плевать, какой он, Джон, мне насрать, здоров ли он или нет, но он – мой сын, и никому не позволено отбирать его у меня. На тему того, почему я не знал о нем пять долбанных лет, я поговорю с Элис позже.
- Слушай, я… - осторожно начинает Элис, когда я выезжаю на главный проспект. – Скажи мне честно: кто ты такой?
- Я – часть той силы, которая вечно хочет зла и вечно совершает благо, - у меня еще есть повод поострить, и, может быть, кто знает, в какой-то мере я и прав.
- Мне совсем не смешно.
- Это правда. Для кого-то я Дьявол, для кого-то Бог, для кого-то просто идиот, а для кого-то - отец, - замолкаю на какие-то доли секунды. Вспоминаю: я знаю, что такое приюты. В один из них Морино хотел отдать меня, если бы нам не попались Уэйты. Незамедлительно прибавляю скорости. – Отец, у которого забрали сына.
Это часть моей работы и жизни – говорить метафорами и интонациями, не предвещающими дальнейшие обсуждения моей деятельности. Я ясно дал понять Элис, что больше она от меня ничего не дождется. Впрочем, я и раньше не отличался любовью к откровенным беседам. Элис это знает и прекрасно понимает: она боялась меня и раньше, боится и сейчас. Не смеет перечить, смирно сидит на своем месте.
- Расскажи мне о Джоне, - смягчившись, прошу ее. Она бросается ответной монетой: если я недоговариваю, то и она может промолчать.
- Скоро сам все увидишь, - на секунду на ее лице появляется улыбка. Со мной страшно, но безопасно перед всем остальным, что может быть в мире. Именно поэтому ничего не боюсь и я: ведь самое страшное, что может быть на этом свете – ты сам. – Ты… Не пьешь больше? – как мышка.
- Нет, - спокойно отвечаю, проезжая на очередной красный свет. – А ты?...
- Тоже нет. Вышла из всего этого дерьма, когда узнала, что беременна. Хотя… Скажу честно: хотела сделать аборт.
- Почему передумала? – я не собираюсь орать на нее из-за того, какую бы ошибку она могла допустить. Просто потому, что она ее не допустила. Хоть в чем-то она оказалась верна.
- Да так, глупости… - она смущенно качает головой, но я поворачиваю голову: отвечай. – Ну, я уже шла в клинику, а он, кажется, двинулся… Действительно бред, учитывая срок, но тогда я влюбилась в него по уши.
Элис замолчала. Мне тоже нечего сказать – возможно, они найдут больше общих тем с Анной, но с ней я ее знакомить не собираюсь. Даже не знаю, что буду делать со всем этим знанием дальше, когда заберу сына из приюта. Ясно только одно: без него я оттуда не выйду.
Мы несемся на всей скорости, которую можно выжать из Фокуса. Кажется, еще чуть-чуть, и мы начнем набирать высоту.

Отредактировано Dante Alvaro (2013-02-13 01:29:12)

+2


Вы здесь » SACRAMENTO » Заброшенные эпизоды » Мой Рагнарёк