Jack
[fuckingirishbastard]
Aaron
[лс]
Lola
[399-264-515]
Oliver
[592-643-649]
Kenny
[eddy_man_utd]
Mary
[лс]
Claire
[panteleimon-]
Ray
[603336296]
внешностивакансиихочу к вамfaqправилавктелеграмбаннеры
погода в сакраменто: 40°C
Ей нравилось чужое внимание. Восхищенные взгляды мужчин, отмечающих красивую, женственную фигуру или смотрящих ей прямо в глаза; завистливые - женщин, оценивающие - фотографов и агентов, которые...Читать дальше
RPG TOPForum-top.ru
Вверх Вниз

SACRAMENTO

Информация о пользователе

Привет, Гость! Войдите или зарегистрируйтесь.


Вы здесь » SACRAMENTO » Заброшенные эпизоды » Opium


Opium

Сообщений 1 страница 9 из 9

1

Нет участников. Нет птицы-тройки. Вообще ничего нет.
Читать под музыку, ее на повтор.
For my. Only

[mymp3]http://sacramentomuz.narod2.ru/Dead_Can_Dance_-_Opium.mp3|Opium[/mymp3]
Город - выдуманное место, и хотя настоящий Дуйсбург находится где-то в Германии, мне просто понравилось это название. Место абстрактно, а герои - слияния нескольких образов.

+3

2

Впервые он встретил ее дождливым вечером девяносто третьего года. Он выходил из какой-то пивнушки, как всегда окруженный охраной – недотепа в неряшливом пальто - когда она проходила мимо. Теперь, оглядываясь назад, он не думает, что она знала, кто он такой, или что шла там, мимо бара, намеренно, чтобы встретить его. О нет, она никогда не ведала полутонов или недомолвок, скорее всего, просто возвращалась в то место, которым в тот момент жизни называла дом, и, видимо, Господь Бог, в существование которого он не верил, решил показать миру свое лицо. Иначе как еще объяснить их встречу? Если все в мире взаимосвязано, и если их встреча была лишь витком истории – то, что она раскрутила, было нужно пережить. Спросите у него об этом сейчас, через неделю или месяц, через год или пять лет – и вы услышите многое, но только не сожаление о том, что было.
Шел дождь. Небо над городом потемнело, нависло, словно старый дядюшка в отвисших панталонах склонился над маленьким мальчиком с книжкой. Тут и там мелькали всполохи грозы, а воздух наэлектризовался так, что дышать было тяжело. Мощеные камнем мостовые – потому что сегодня он забрел в старый город, там все строения и здания сохраняют облик девятнадцатого века – были влажными от дождя, и камни поблескивали в свете фонарей. Ветер пронизывал до костей, хотя в этом городе обычно не бывает такого холода. Его охрана, два дородных мужчины, каждый ростом с приличных размеров шкаф, остановились по его бокам, чтобы не дать кому-либо потревожить покой «царственной особы». Сама же «царственная особа» подняла воротник своего потрепанного пальто повыше, да спрятала нос в шарф – потому что на улице и правда было очень холодно. «Давненько Дуйсбург не видел такой погоды», - подумала особа и решила, что нужно поскорее бежать к машине, а потом ехать домой, в свою маленькую квартирку, заваленную книгами и нотными тетрадями. Там можно будет заварить себе горячего шоколада, сесть в кресло и включить… ну, скажем, Вивальди, хотя можно и Штрауса. Погасить свет, оставить лишь лампу в углу комнаты, и смотреть, как причудливые тени бегут по потолку.
Он сделал шаг вперед, охрана – сразу же с ним, синхронно. И вот тогда появилась она.
Она шла по этой самой мокрой мостовой так, будто это был удобный паркет. Светлый плащ ее был расстегнут, он развевался за ее спиной, и его пробрала дрожь, как только он увидел короткое платье под плащом – совсем тонкое, оно не могло защитить ее от холода.
Она будто плыла по мостовой, как по воздуху, прямая, будто стрела, а темные волосы ее развевал ветер, глаза ее горели – она была прекрасна.
Она шла быстро, но ему показалось, что она плывет по воздуху очень медленно, будто дает ему рассмотреть себя, отпечатать в своей памяти, чтобы потом он мог вспоминать ее в деталях – и этот легкий плащ простого кроя, и это платье, и стремительную походку, и горящий взгляд.
Он остановился, охрана замерла в двух сантиметрах от него. Тротуара оставалось совсем немного, и она легко спрыгнула на проезжую часть, чтобы обойти их. Он только смотрел на нее, не в силах сдвинуться с места, сказать что-то. И она прошла мимо, но когда поравнялась с ним – подняла на него свои темные как омут глаза, и, видит Бог, она ему улыбнулась! Он несмело растянул в улыбке губы в ответ, и глаза ее задорно блеснули – но уже через секунду она прошла мимо, и теперь он видел только удаляющуюся фигуру. Плащ ее так и развевался за спиной, волосы продолжали витать над головой облаком, глаза ее, наверняка, продолжили сиять. Знала ли она, мимо кого прошла сейчас? Знал ли он, кем она станет в его жизни? Нет ответа на этот вопрос. Но это случилось, и он до сих пор думает, что не напрасно. Ничего в жизни не бывает напрасно, а такая встреча, как этом осенним вечером девяносто третьего – и подавно. Им пока не суждено узнать, какой водоворот событий они закрутили в тот час – когда он решил поехать спать пораньше и не напиваться в баре до беспамятства, а она – вернуться домой попозже, сменив маршрут своих перемещений. Но – терпение. Скоро мы все узнаем.

+3

3

Следующая их встреча произошла целых три года спустя. Было бы лукавством сказать, что он помнил ее все это время, думал о ней и мечтал о встрече. Разумеется, это было не так – любые воспоминания уходят, чуть позже или раньше, стоит просто принять, как аксиому: все, что ты помнишь, когда-то уйдет.
Три года – срок относительный: кому-то покажется бесконечностью, для кого-то пролетит во мгновение. Тем не менее, наши три года тянулись достаточно долго. Он, тот самый смешной недотепа, изменился, и, наверное, в лучшую сторону. Из старины Лекса он превратился в Александра Стивенса – знаменитого в узких кругах музыканта – и пусть его слава была далека от славы «Роллинг Стоунз» или «Ганз’н’роузис», он считался уважаемым человеком, ценителем хорошей музыки, исполнителем качественных песен, неплохим писателем песен, мнение его ценили, к нему прислушивались. Квартирку на Бейкер-стрит сменил пентхаус на Седьмой улице, старое вытертое пальто – дорогой кожаный плащ и кашемировый шарф. Взгляд бывшего Лекса теперь все реже выражал недоумение или замешательство, все чаще – какую-то скрытую гордыню и сытость человека, привыкшего ни в чем себе не отказывать.
Но он жил один. И дома, в огромном, и, если честно сказать, не нужном ему пентхаусе, когда он снимал свой дорогой плащ, он снова становился Лексом – тем самым недотепой, которого три года назад совершенно случайно в каком-то баре обнаружил Дэвид – его продюсер. Лекс тогда пел под гитару собственные песни, и Дэвид почему-то заинтересовался, хотя послушай Лекса – и он скажет тебе, что он та еще посредственность. В общем, три года назад, когда обычного канцелярского работника банковской системы городка Дуйсбурга, выдернули из привычной среды, окунули в мир похоти и разврата (так, разумеется, считала престарелая мамочка Лекса – она была женщиной старой закалки и все еще думала, что любой музыкант непременно плохо кончит. «Попомни мое слово, сынок, - говорила она и грозила Лексу заскорузлым пальцем, - Стоит только протянуть нос к наркотикам – и ты уже в аду, жаришься на медленном огне»), он оказался совсем к этому не готов. Все атрибуты новой жизни – дорогая машина, охрана, чтобы его ненароком не порвали на сувениры, девушки, готовые лечь в постель, помани он только пальцем – все это было чуждо и ненужно.
За три года Лекс-Александр научился хорошенько притворяться. Прятать глаза за темными стеклами очков, небрежно махать рукой, подзывая дорогой Мерседес С-класса, бросать официанту сто долларов на чай, даже если заказ его составлял всего пять долларов. И только дома, дома он снова позволял себе становиться самим собой. Он писал песни, запускал руки в волосы, когда что-то не получалось, и смотрел на черновик с плохой строчкой, как обиженный чем-то ребенок.
Он, несомненно, был талантлив. Талантливым людям прощают небольшие странности, поэтому никто не старался выпытать, почему Александр еще не нашел себе жену, что он думает по поводу нового бойз-бэнда или почему он не появляется в клубах по ночам. Гений, творец, художник – эти слова сопровождали его, и вопросов к нему больше не было. А он даже научился чувствовать себя уверенно в обществе, которое никогда ему не нравилось. Относительно уверенно, скорее, уверенность эта была показушной, но, к большому моему сожалению, у Александра не было человека, которому он мог бы об этом поведать. Так что общество и Александр жили в удобном для них обоих тандеме. И жили бы и дальше, если бы не… но по порядку.

+3

4

В тот день у него сильно болела голова. Он выпил, кажется, около пяти таблеток, но они не помогали. И все бы ничего – он просто завалился бы спать – если бы не вечерний концерт в очередном клубе, который, конечно же, нельзя было отменить. Его концерты всегда проходили в небольших залах, но там всегда была тьма народу, и каждый раз случался какой-то аншлаг. Зрители любили его и его песни, подпевали, а он с радостью пел для них, перебирая струны своей старой гитары – иногда даже усевшись прямо на сцену, свесив ноги в зрительный зал. Поклонники его творчества были людьми вежливыми и не пытались унести ботинок Александра на память. Что ж, это было хорошо.
И пришлось ему запивать свое плохое настроение отвратительным кофе, который он приготовил из остатков сухих зерен, вбивать себя в костюм и тащиться к залу – чтобы радовать людей, как говорил восторженный Дэвид, и дарить им счастье.
И все, наверное, прошло бы как обычно, если бы в середине песни он не поднял глаза в зал и…совершенно случайно не поймал взгляд темных глаз.
Сначала он подумал о том, что никогда еще не видел таких умных глаз. Выражение этих глаз человека – он и не разобрал в темноте, девушка это или парень – было наполнено мыслями, да такими, что ему непременно захотелось их выслушать.
Потом он подумал, что глаза эти ему знакомы, и, о черт, через пару мгновений он уже был уверен, что точно знает, кто обладатель этих глаз!
А еще через пару минут, когда песня была закончена, и свет в зале зажегся, он наконец вспомнил тот дождливый и промозглый день. Вспомнил тот вечер до мельчайших деталей – его залатанное на локтях пальто (смешные кожаные заплатки – тогда это было модно), стертые ботинки у одного из охранников и сладковатый запах жевательной резинки от второго. И эту девушку, сработанную так тонко, ее волосы, развевающиеся на ветру, легкий плащ, который рвал ветер – она шла и не замечала того, что свирепый ветрогон нарочно захотел повалить ее тонкую фигурку на землю. О да, он вспомнил.
Наверное, она тоже поняла, что он припомнил ее – потому что ее темные глаза ему улыбнулись. Она осталась стоять на своем месте, но Лекс – внезапно он превратился в Лекса – понял, что она не уйдет так же стремительно в этот раз.
Он допел еще пару своих песен. И потом еще одну. За кулисами его задержали работники сцены, потом, в гримерной, ждал Дэвид, в общем, когда он вылетел на улицу, прошло, кажется, около получаса – и она непременно ушла, шептал Лексу его внутренний голос. Он стоял посреди бульвара, и вокруг не было никого, похожего на тонкокрылую фею с темными глазами. Он опять упустил свой шанс? Едва ли. Потому что внезапно он буквально почувствовал толчок в спину, развернулся и пошел во внутренний дворик того самого клуба, где он выступал только что. Он и сам не сказал бы, почему его туда потянуло, но он знал: если ее не будет там, значит, ее нигде не будет.
Она сидела на огромном полом мусорном контейнере. Ее тонкие пальцы сжимали сигарету – ментоловая, понял он, принюхавшись. Глаза ее улыбались, а плащ… плащ был тем же, светлым, без одной пуговицы у самого воротничка. Он перевел дух. Она молчала, только смотрела на него, затаив полуулыбку где-то внизу рта, а дым от сигареты вился вверх.
Молчание продлилось минут пять, когда он решил начать.
- Привет.
- Привет, - она начала говорить в один момент с ним, и неловко улыбнулась, замолчала, а Лекс потер затылок ладонью: он сконфузился. Не будь он натурой творческой, ничего бы не случилось, но он был именно таков – нервная, тонко чувствующая душа, и поэтому он смялся, как газетный лист на ветру, затрепетал и потупился. Она смотрела на него с мягкой доброжелательностью, осторожно толкая к действиям: так мама, которая только что помогла своему ребенку выучить таблицу умножения, спрашивает: «Ну, сколько же будет трижды три?». Она закусывает губу, улыбается, потому что знает ответ, и знает, что ребенок его знает. Эта странная аналогия пришла на ум Лекса, когда он, засунув руки в карман и откашлявшись, сказал:
- Хорошо, что ты пришла. Я тебя вспоминал.
У нее низкий голос. Он похож на океан в ненастье – зарождается где-то глубоко, и мягко звучит, ударяясь о скалы. Она улыбается, теперь уже не только глазами, но и губами. Она очаровательна:
- В самом деле?
- Да, - отвечает Лекс, - В самом деле.

+3

5

На следующее утро Лекса разбудил дождь. Дождь является неотъемлемой частью моего рассказа, потому что он будет сопровождать наших героев всю историю их знакомства, и даже чуточку больше. Не знаю, как так вышло, но все воспоминания Лекса пропитаны дождем, загляни в его душу – и услышишь стук капель по крышам, почувствуешь свежесть и затхлость одновременно – дождь из воспоминаний пахнет именно так: лежалой свежестью.
Но вернемся же в комнату с высокими потолками, где мы и обнаружили Лекса. Дождь стучал по стеклу так настойчиво, что Лексу пришлось открыть глаза.  Он минуту смотрел на серое небо и никак не мог понять – где же он? Что было вчера?
А потом, развернувшись на другой бок, увидев смятую постель, он вспомнил. Вспомнил и сразу же вскочил – потому что ее не было рядом.
Пока он судорожно бегал по квартире, своему пентхаусу, куда он привел ее вчера ночью, его голову посещали воспоминания. Бархатистая кожа, обладающая нежным свечением, которая темнела на белых простынях, чуть уловимый аромат фиалок, смешанный с запахом дикости, чуть соленоватая кожа на плечах – он без устали целовал их ночью. А главное – эти глаза, которые прожигали его насквозь, и даже когда она смотрела на него с благосклонностью, позволяя целовать ее или двигаться в одном с ней ритме – он все равно боялся сгореть в свете этих глаз.  Она была для него опиумом в эту ночь. Он был успешен в жизни, и ему не нужно было закатывать глаза к потолку и говорить, что она утоляла его боль. Нет, все не так, у него ведь не было боли, так что она...просто пьянила его, дурманила этими темными очами, и голос ее вел его за собой, куда-то в пучины сознания, и Лекс скользил, будто на доске для серфинга, по ее телу, прекрасно понимая, что в душу ее так окунуться он не сможет.
Квартира была пуста. Ни намека на присутствие, он смог уловить только легкий запах ежевики – тот самый, что катался по ее спине в эту ночь – но уже через секунду Лекс понял, что это всего лишь морок, шутки подсознания, которое цеплялось за нее, и не хотело, чтобы она уходила.
Он остановился напротив кофейного столика у входной двери. И внезапно увидел тонкую подвеску – Лекс и сам удивился прыти, с которой он схватил ее с полированной поверхности.
Небольшой кулон, видимо, совсем недорогой стоимости, мордочка кошки, знаменитый бренд «Хеллоу, Китти!» на тонкой серебряной цепочке. Цепочка скользила между пальцев Лекса, а тот, задумчиво перетягивая ее вперед и назад, подумал, что он никогда больше не увидит обладательницу этой вещи. Она подарила ему ночь, оставила сувенир на память – и ушла.
Разумеется, я не пишу о любви с первого взгляда или просто о любви. Так не бывает, а мы, все же, читаем рассказ о реальной жизни. Двум взрослым людям было хорошо этой ночью – тихие шорохи их движений ночью сопровождал мягкий звук дождя по крыше – но ночь кончилась, наступил день, и с ним – повседневные заботы. То, что было ночью, там, в темноте, и осталось. Тайный морок, который можно лелеять, как теплое воспоминание, но не более того. Они были разные, несомненно, и не подошли бы друг другу. Просто у нее были черные, как сама ночь, глаза.
Так думал Лекс, уговаривал себя, пока деревянные пальцы застегивали рубашку, пока он искал по карманам ключи, потом, внезапно всполошившись, бросился в кабинет. Но деньги, открыто лежавшие в столе, оказались на месте, и ему стало стыдно. Незнакомка явно не была воровкой, и уж точно не желала перепихнуться с ним, потому что он был звездой в определенных кругах.
Уж скорее, подумал Лекс, спускаясь к машине, это для меня была честь. Не для нее.

+3

6

Мы войдем в поднебесную арку
Хочешь – в обед, а хочешь – ночью
Будем читать сонеты Петрарки
Хоть я его и не люблю. Очень

В следующий раз они встретились через два месяца. Важный Александр предпочел выбросить из головы мысли об этой девушке. Искренний Лекс нет-нет, да вспоминал ее темные волосы на белой простыне в своей спальне, но воспоминания сурово топтались каблуками, а сам Лекс подвергался жесткому остракизму и замолкал.
Так вот, в тот день мелкий дождик зарядил уже с утра, и по тротуару текли потоки воды. Стекла плакали соленой морской водой, небо было уныло – наверное, Бог проснулся не в настроении.
Александр вбил себя в дорогие ботинки, повязал на шею какой-то совершенно невозможный шарф, который так шел к его «синим с ультрамарином глазам», как говаривал личный стилист, и отправился в музыкальный магазин – за нотными тетрадями.
Почему-то он отказался от машины – водитель только покрутил пальцем у виска, когда услышал, что Александр, нет-нет, конечно же, Лекс, хочет прогуляться пешком. Но зонт таки одолжил и предупредил, что будет ехать следом, чтобы, когда «гений» наконец нагуляется, подобрать его в теплое лоно машины.
Что ж, Лекс был не против. Александр почему-то замолчал, и Лекс воспользовался минуткой отсутствия, чтобы с радостью промочить ноги в ближайшей луже.
Он сам не сказал бы точно, зачем зашел в этот магазин. Старая лавка подержанной книги – букинистический – гордо сообщала вывеска на дверях. Лекс не покупал старые книги. Если ему нужно было что-то, он шел за этим в дорогую лавку, а позже и вовсе заказывал по интернету. Не иначе, как сама судьба, завела его в это место.
Он столкнулся с ней у полки с поэзией. Зашел, разглядывая интерьер, зачем-то подошел к стеллажу, на котором неровными стопками стояли книги со стихами, вытащил один потрепанный томик. Петрарка.
- Я очень не люблю Петрарку, - услышал Лекс за спиной и обернулся.
Она держала в руках прозрачный пакет, и в нем Лекс увидел потертый кошелек и зонт – наверняка мокрый. На ее руке висел плащ – светлый, тот самый, забрызганный каплями воды. Она была сейчас ему по плечо – совсем невысокая в удобных кроссовках, в какой-то нелепой кофте, растянутой, но уютной.
Лекс заметил, что она держалась с необычайной грацией и гибкостью, а еще она словно была своей в этом месте. Она так гармонировала с интерьером, двигалась так осторожно, но так выверено, словно танцевала какой-то танец под ей одной слышимую музыку.
- Я тоже как-то не очень, - отозвался Лекс, хотя иногда ему нравился слог Петрарки, и торопливо засунул книгу на место. Она хмыкнула, совсем необидно, и поправила неровно стоящий томик.
- Ты очень быстро ушла в тот раз, - сорвался внезапно для самого себя Лекс и замолчал. Она ничего не сказала, только покачала головой и улыбнулась.
- А еще ты оставила на столике, - Лекс зачем-то сказал и понял, что не хочет расставаться с этим украшением, - Подвеску.
- Это на память, - удивленно ответила она, пожав плечами: мол, если не хочешь, тогда отдай. Лекс замотал головой, нащупал в кармане тот самый кулон и проговорил, - Пусть тогда со мной остается.
- Пусть, - кивнула она и отвернулась. Сделала пару шагов к выходу, а он так и стоял, остолоп остолопом.
-  Мы еще встретимся?
Она ничего не сказала, только плечами пожала – мол, мне-то откуда знать. Лекс, осмелев, спросил в ее спину, - А можно, я тебя провожу?
Но она гордо покачала головой и вышла из магазина. Так и не натянув плащ, не открывая зонт, прижимая к груди пакет, быстро пошла прочь, разбрызгивая воду из луж кроссовками. Лекс постоял минутку, а потом тоже ушел. Он постарался найти ее след на улице – но она была пуста.

+2

7

Что я делаю в этом клубе? Чего я здесь ищу?
Лекс свихнулся. Только временным помешательством можно было объяснить то, что Александр был загнан в чулан своей души и заперт там покрепче, а Лекс принялся рыть носом землю и искать эту девушку. У него были деньги и возможности, а значит, дело сделано.
Ему так и не сказали ее имени. Не сказали адреса и не рассказали о жизни – хотя, по мнению Лекса, это было очень легко узнать. Он получил только бумажку с адресом клуба, в котором она работала. Кем работала? Он не знал, ему не сказали. Такое чувство, что вокруг нее была завеса невидимости, непроницаемости, и даже профессионалы ничего не смогли поделать с этим.
Ладно. В конце концов, адрес работы – уже немало.
Он волновался еще с утра, представлял себе их встречу, вел себя как пятнадцатилетняя девчонка, но ничего не мог с собой поделать. Весь день он был будто на иголках, а когда пришло время вечера… он расхотел туда идти.
Странное смешение чувств вышло. Ему очень хотелось ее увидеть, но одновременно с этим что-то словно шептало в голове, что добром эта затея не кончится. Он там будет чужим, и для нее тоже всегда будет чужим. Господи, да они всего лишь переспали, оторви да выбрось, и чего он вцепился в морок с темными глазами?
Неоновые огни клуба радостно встретили его, подмигнули – ну что, ты готов? Нет, я не готов, подумал Лекс и вошел в помещение.
Клуб был одним из низкопробных. Там подают дешевое пиво, под дешевую музыку пляшут безвкусно одетые дети, а те, кто постарше, сидят у стойки и пьют, опустив пустые глаза в стол. Типичная атмосфера типичного клуба. Это место было слишком обычным для нее, для нимфы, которую он помнил. Ведь Лекс – он натура драматическая, нервная, чувствует он тонко, слышит, как все здесь вопит об однообразии и обыденности, и не понимает, как она может тут работать. Наверное, ошиблись…
Его привлекает смех недалеко от барной стойки. Громкий, но какой-то совершенно неискренний – впрочем, может, это только ему так кажется? Он же тут интеллигенция.
Лекс оборачивается. Как раз вовремя. Девушка-барменша сидит на стойке, хохочет, слегка запрокинув голову и картинно запустив пятерню в густую темную гриву, в тщательно продуманном беспорядке спадающую ей на плечи и на спину. Лекс смотрит, не отрываясь, а барменша, склонившись, говорит что-то типу в зеленом пиджаке, а потом снова хохочет – и «пиджак» вместе с нею.
Сердце Лекса падает куда-то с высоты и разбивается на мелкие кусочки об асфальт. Значит, вот так?
Он устраивается в отдалении, в самом углу, и смотрит, как девушка, неуловимо-плавным движением стекает со стойки, на которой она сидела. Как капля свежего меда с ложки – приходит в голову сравнение, и Лекс трясет головой. Слишком много патетики.
Барменша увидела его. На секунду ее глаза расширились, а потом она, взмахнув волосами, направилась к нему. Она шла неторопливо, даже лениво немного, танцующей походкой, подчеркнуто гордо развернув прямые худые плечи, положив одну руку на бедро, а другой – ероша буйные кудри на голове. Она была так красива, и все же в ее виде было что-то такое… да она над ним смеется, змея длинноногая!
- Ты зачем пришел? – у нее такой нестерпимо рыжий голос, что Лекс жмурится.
- На тебя посмотреть.
Она поднимает тонкие брови, кусает губу, словно размышляет о чем-то, потом отрезает:
- Посмотрел? Ну и проваливай.
- Зачем ты..здесь? – он вообще-то, не хотел спрашивать, - Ты же такая…
- Да, такая, - говорит она, и медленно протягивает руку к бутылке, наливает стопку до краев – темный херес, достаточно дорогое пойло для этого места. Двигает ближе к «пиджаку». Мужчина ухмыляется и в его руках появляется пятидесятидолларовая банкнота. Он по-хозяйски запихивает ее за бретельку тонкого топа барменши, а та только щурится, и потом своим рыжим голосом говорит:
- Шоколадку мне купите лучше. Это моя слабость… Почти единственная.
- Какую шоколадку? – пиджак таращит глаза, - Я тебе коробку самых дорогих… какие у тебя самые дорогие? Две коробки куплю! Какие ты любишь?
- Ах, я больше всего люблю…таких солидных гостей, как вы, - она смеется, а потом косит глаза на Лекса и сквозь зубы, - Уходи.
И ему ничего не остается – только встать и уйти. И он уже не видит, как через некоторое время она танцует для всех этих похотливых мужланов, и ведь до чего поразительно танцует. Гибкая, как веревка, потрясающее, невероятное тело – она почти не двигается с места, но ее странный танец-пантомима напрочь отшибает способность мыслить, приковывает, завораживает, вгоняет в транс, как танец кобры под дудочку факира.
Он не видит, как охрана отгоняет мужчин от сцены, а они тянут к ней руки с зажатыми в них долларами. Как она, отсалютовав в воздух, исчезает за сценой. Переодевается в тесной каморке, натягивает безразмерную майку и стоптанные кроссовки. Становится серой мышкой и медленно бредет к себе домой – в небольшую однокомнатную квартирку. И лежит почти всю ночь без сна на продавленной кровати, разглядывает тени на потолке. Он ничего не видит, ему просто хочется напиться. Тяжело прощаться с мечтой.

+1

8

Она нашла его сама. Через полгода.
Ну, если я скажу, что он думал о ней ежедневно, я, конечно же, солгу. Александр торопливо вытеснял из головы все мысли о ней – он разочаровался. На протяжении долгого времени она была его музой, той самой томной героиней, которой он посвящал лирические песни, а вышло так, что она – одна из многих женщин легкого поведения, и…все это было ошибкой!
Дом, в котором он жил, был очень приличным. Швейцар на входе, строгая охрана – но ведь и квартиры здесь недешевые. Поэтому сюда сложно попасть, и сейчас Александр ценил это больше всего – назойливых фанаток ему только не хватало.
Звонок в дверь раздался, когда он сидел на диване, щелкал пультом от телевизора и лениво потягивал «Будвайзер» - вы удивились бы, узнав, как много людей из «элиты», интеллигенции, проводит свой досуг именно так. На публике они закатывают глаза и вещают о чтении Достоевского – на деле предпочитают мыльные оперы и дурацкие телешоу. Красивые и загадочные маски на людях искусства – не более, чем позолота: ковырни пальцем, и увидишь, что внутри все прогнило.
Александр потянулся, не торопясь открывать. Он не ждал гостей, его немногочисленные друзья не стали бы вваливаться без приглашения, а значит, пришел посторонний человек с улицы. Черта с два, разозлился Александр, дадут ли мне отдохнуть?
И тем не менее, он пошел к двери, размахивая пустой бутылкой на манер нунчаков – он был в боевом настроении.
Дверь он, конечно же, распахнул, не заглянув в глазок. Он вообще был беспечным.
Она была мокрой до нитки. Темная пушистая копна волос теперь висела отдельными прядями-сосульками, липла к шее и лицу. Щеки ее полыхали огнем, а ладони, которыми она то и дело обнимала себя за плечи, гладила свои виски, безудержно дрожали. Одежда – тонкая майка и старые джинсы – обтягивала ее так туго, как будто это была вторая кожа. Но – вот странность. Она не вызывала похотливых эмоций и не внушала страсти. Она была потеряна и испугана, а почему – Александр не мог бы сказать.
- Ты?
Она сделала шаг вперед, вошла в квартиру и захлопнула дверь бедром. Ее глаза пылали каким-то фанатичным огнем, в них плясало пламя, вертелось в этом черном водовороте – он утягивал.
- Зачем ты пришла? – уже мягче спросил Лекс. Она пожала плечами и мотнула головой – капли дождя сорвались с ее одежды и волос, обрызгали все вокруг.
Она шагнула навстречу еще раз и впилась в его губы своими – пухлыми и жаркими, горячими, будто ад, сладкими, будто амброзия.
Он не ожидал этого, но не оттолкнул ее – потому что он снова превратился в Лекса, а Лекс никогда не мог ей отказать. Все это время он прочно сидел под ее каблуком – но, вот парадокс, чувствовал себя совершенно счастливым.
- Мне стало холодно дома.
Она сказала это, пока он торопливо стягивал с нее мокрую одежду, прямо там, в прихожей, пока целовал ее живот и худые лопатки – всю-всю, потому что ему очень хотелось чувствовать, что она – его. Хотя бы на эту ночь.
***
- Как же тебя зовут?
Она сморщила нос, хихикнула, откинув волосы назад.
- Что в имени тебе моем?
Они стояли на кухне. Утро принесло за собой солнце – но стоило Лексу и его ночной визави появиться в просторном, объятом светом помещении – небо затянуло тучами. Им не судьба была насладиться солнцем.
- Нет, правда, скажи.
- Имя, - сказала она медленно, проводя пальцем по столешнице из мрамора, - Это слишком серьезно. Я не могу сказать тебе его – пути назад не будет.
- Куда назад? – Лекс вскинул на нее глаза, и там застыло раздражение, - Мы взрослые люди, почему бы нам просто…
- Ты не хочешь сходить в душ? – мягко спросила она. Лекс пожал плечами:
- Наверное, это хорошая идея.
Она улыбнулась и уселась на стойку – видишь, я буду тебя ждать?
И только когда Лекс включил горячую воду и с наслаждением встал под горячие струи – он услышал звук захлопывающейся двери.
В квартире никого не было. Только в постели он нашел два темных длинных волоса да ее запах. Все, что она оставила после ночного свидания.
Впрочем, улыбаясь, думал Лекс, усаживаясь на пол рядом с кроватью, теперь мы точно встретимся еще раз.

+1

9

*в архив*

0


Вы здесь » SACRAMENTO » Заброшенные эпизоды » Opium