Вверх Вниз
+15°C облачно
Jack
[fuckingirishbastard]
Aaron
[лс]
Oliver
[592-643-649]
Kenny
[eddy_man_utd]
Mary
[690-126-650]
Jax
[416-656-989]
Mike
[tirantofeven]
Claire
[panteleimon-]
Лисса. Мелисса Райдер. Имя мягко фонтанирующее звуками...

SACRAMENTO

Информация о пользователе

Привет, Гость! Войдите или зарегистрируйтесь.


Вы здесь » SACRAMENTO » Заброшенные эпизоды » Tutte le strade portano a Roma


Tutte le strade portano a Roma

Сообщений 21 страница 40 из 109

21

Времени остановиться, обдумать произошедшее, даже понять, что только случилось, уже не было - Омбра не дала и нескольких секунд, чтобы набрать кислорода в лёгкие, сливаясь с ним в поцелуе вновь, заставляя тело наполняться мягким, до странного контрастирующего со взглядом девушки несколько мгновений назад, теплом. И её руки, столь же мягко, сколько и требовательно обвившие его шею, не давали возможности ни остановиться, ни задуматься о том, что происходит, и почему притупляется боль в этом поцелуе с привкусом алкоголя, и немного - перца, мягком и нежном, и тем не менее, терпким, подобным вину, вызревавшим много лет прежде, чем стать настоящим напитком. Словно их дружеские отношения хранились там, в Сакраменто, столь долгое время, чтобы вылиться в Риме в этот поцелуй на краю бассейна, на фоне гаснущей зари заката, и огней большого города вдалеке, становящихся ярче с каждой минутой, когда окружающий мир всё сильнее опускался в темноту. У Гвидо не было шанса остановиться, когда собственная кровь начинала бродить, подобно тому же вину, и мысли о жене превращались в призраки - всё ещё присутствуя в голове, они становились настолько невесомыми, словно прожитые с Барбарой пять с лишним лет были всего лишь сном... Поцелуй Омбры, оказывается, опьянял сильнее алкоголя - их маленькая девочка оказалась настолько же опасной в жизни, какой была в деле; и несмотря на это, под холодной и твёрдой маской оказалась куда более мягкая и сладостная начинка. И молодая девица казалась пёстрой розой, у которой тем острее были шипы, чем прекраснее был цветок и слаще - запах...
- Salito... - прошептал он ей в губы на выдохе, поднимаясь с пола, когда поцелуй прервался, исчерпав весь запас кислорода не только в лёгких и дыхательных путях, но и, судя по всему, в голове - потому что в другой ситуации её обязательно посетила бы мысль о запретности плода, который он вкушал... Но вместо этого - Гвидо, набрав воздуха, вновь слился с ней губами, разгибаясь, чтобы Маргарите не приходилось тянуться до него через подлокотник шезлонга. Его возраст и сила мало что значили; от его осознания не осталось и следа - бал теперь правил исключительно основной инстинкт, вызванный болью и одиночеством - заклинателем многих змей порока - и страсть начинала неспешно танцевать свой танец одновременно с двумя людьми, а поцелуй становился всё увереннее и крепче с каждой секундой, когда заря потухала и небо становилось темнее на глазах... но на него уже не смотрели.
Ладонь, чуть прохладная из-за контакта с плиткой, прошла по коже изящного бедра, скользнув под подол, и затем пальцы нащупали узел пояса, удерживающей лёгкий сарафан на её фигуре, медленно потянув за один из концов. Правая рука чуть подхватила Маргариту под спину, удерживая слегка на весу, прижимая плотнее к телу Гвидо и не давая разорвать прикосновение их губ, страстное, но неспешное - однако и не оставляющее и намёка на возможность передумать, уйти от яда страсти со вкусом горячей паэльи и сильным привкусом измены, но сейчас он скорее добавлял градусов. И Гвидо наслаждался ими, как наслаждался бы алкоголем... он был не из тех, кто пил залпом, и уважал женщину, с которой был близок - даже если она не была его женой; даже если секс на открытом воздухе, в шезлонге, скорее напоминал пошлость, чем уважение. Не говоря уже о том, что двоим мафиозо, принятым в Семью, работающим вместе, было не просто позорно иметь сексуальную связь - это было недопустимо. И если в прежние времена это априори было бы гомосексуализмом... Маргарита была женщиной. Узел наконец поддался, платье осело на шезлонге почти невесомым покрывалом, и Гвидо, когда поцелуй пришлось в очередной раз прервать из-за недостатка кислорода, наконец-то смог лицезреть самый запретный из плодов Семьи Торелли - тело крестницы и падчерицы босса...
Гвидо был преступником сейчас, и заслуживал того, чтобы его убрали; то, что он делал, было не изменой жене - это было изменой Семье, насмешкой над устоями и традициями Мафии - это осознание дошло до него внезапно, преодолев даже завесу похоти. Но и остановиться было уже невозможным... это было бы ничуть не меньшим оскорблением для родственницы Дона, хуже, чем пощёчина. Похоже, что эта ситуация уже была безвыходной. Впрочем, она стала ей сразу же, как только их губы сомкнулись...
И ладонь скользнула вниз, почти с откровенной пошлостью обласкав её тело, чтобы ухватить бельё Маргариты и осторожно потянуть его вниз, одновременно лишая девушку наслаждения вновь почувствовать на губах вкус поцелуя какое-то время - но зато награждая возможностью почувствовать мягкие прикосновения губ к своему телу - шеи, груди, животу, бёдрам, по мере того, как Гвидо передвигался ниже, вслед за её трусиками, преодолевавшими длинный путь по её ножкам; одновременно избавляясь от своей гавайки, почти сливавшейся цветом с неоном бассейна, и носившей на себе рисунки в виде... роз.

+1

22

Дыхание резко стало приторно сладким, и защелкнулось как ошейник на лебединой шее. Эмоции захватили ее в один узкий жгут, заставляя тонкое тело поддаваться своему наплыву и совершенно не оставляя права на остановку, на осмысление происходящего сейчас между ними. В этой странной игре она была слабее, и поддавалась его влиянию, но не собиралась быть ведомой, не позволяя себе даже малейшего ослабления, и лишь отдаваясь своим ощущениям, которые становились с каждым мгновением все острее, хотя в их объятиях еще не было даже полноценного контакта, лишь переплетение странного вкусового ощущения поцелуев - паэльи, острой и пряной - и вина из слив - сладкого и воздушно-нежного.
Она была слишком умелой девочкой, а еще уже  не была девочкой, и умело играла в эти взрослые игры, которые дарили легкое наслаждение в самом начале, и сводили с ума в финале. Омбра многое умела, многое могла сделать, но никогда не могла совладать  с собой, особенно когда дело касалось отношений с мужчиной. Но это был не мужчина - это был Гвидо,  тот к кому она относилась как к старшему брату и близкому другу, тот который с тщанием убирал следы после ее работы, и с не меньшим тщанием готовил щуку с розмарином, и помогал ей с паэльей, зачастую просто не замечая, что в отличие от него, всегда облаченного в строгий костюм, на ней - лишь короткий халат. Она не воспринимала его как мужчину в Сакраменто, слишком привыкнув к его сообществу, слишком ярко воспринимая его как соратника и помощника в "нашем деле" - верного, крепкого в удержании от нелепых поступков - жесткое плечо, которое поддержит  в любой момент и выручит из большинства передряг, и прикроет честное имя Омбры, слишком часто не слишком понятное всем.
Дыхание на мгновение застыло, когда его прикосновения стали настойчивее, а сарафан легко соскользнул  с загорелого тела, изогнутого в странном порыве прикасаться к мужчине, откровенно ласкающем ее, дарящем странные, жгучие ощущения, словно разжигая ее в своем костре, и не давая ни на миг застыть льдом, ни на миг не потерять свою скорость, не дать мыслям и сомнениями сократить и охладить  ее ощущения,  не дать насладиться запретными ощущениями. Она еще в Сакраменто жила с мыслью, что  мужчины Семьи для нее запретная тема, они всегда будут оставаться для нее братьями - но от прикосновений брата, ставшего  в момент между закатом и мраком, чем-то гораздо более близким, по жилам растекалось такое пламя, что казалось - от женщины не останется и пепла, который разнесет ветер по синеватой воде бассейна.
Она отпустила его, позволяя властвовать в их прикосновениях, их попытке сплести не сплетаемые ленты жизни и обязанностей, то, что сейчас, далеко от  Сакраменто, на окраине Рима, превращалось из дружбы в слишком банальное, и безумное одновременно сочетание желания и притяжения, которое становилось их общим, скрытым безумием, имени которому просто не существовало, но существовало всепоглощающее тепло, жадно влияние тел на души.
Длинные ноги скользили вдоль его тела, не мешая его ласкам, но словно направляя ему, и выражая искреннюю открытость, и совершенно лишенное стеснения желание обладать им вопреки всем мешавшим им запретам, вопреки его жене, вопреки его детям, и вопреки ее статуса воспитанницы Дона, получившей то, что она не могла получить, но все же получила.

+1

23

Женщина всегда сильна в своей слабости; в случае с Омброй - это правило было летальным, и, казалось бы, даже охотно отдаваясь Гвидо, она не позволяла ему властвовать, не давала чувствовать себя ведущим в их тандеме, и влияла на ритм их совместного танца с той же уверенностью, с которой он задавал его, заставляя чувствовать себя загнанным в ловушку, которой являлась она сама. И с каждой секундой Гвидо чувствовал, как увязает всё глубже, и весь его мир сводится к этой ловушке - вся их страсть, похотливое тепло, желание и эмоции, всё было скрыто здесь, в клетке, являющейся их близостью, и с каждым движением, лаской, поцелуем и вдохом он запирался в ней всё плотнее... и чувствуя себя всё свободнее, здесь, на окраине Рима, где им пришлось сменить привычные серые маски на более яркие, примерить, словно змеям, другую кожу, и почувствовать себя в ней непозволительно вольготно, увидев затем друг друга и себя самих в новом свете. Монтанелли ощущал нечто сродни тому, как если бы оказался в одной постели с собственной сестрой, смертельно постыдное чувство, чувствовал себя преступником, насильником, едва ли не педофилом, которому не должно быть места среди живущих; эта ловушка, эта клетка была наказанием соответственным его грехам, в её пределах он создавал персональный ад самому себе. Стены этого ада были выложены желанием, пол горел огнём преступной похоти, и вместо потолка существовало лишь горячее прерывистое дыхание, одно на двоих, шумное, но поминутно замирающее, когда их губы встречались вновь. Преступление двигало им; преступление заставляло ласкать молодое тело Маргариты, даря ему тепло, и наслаждаться её ответным жаром; преступление, рождённое на почве их одиночества - слишком разного для каждого из них, но оттого не переставающего быть одиночеством - заставляло их перешагнуть через их общие принципы, давно ставшие собственным моральным кодексом, и заключало их в карцер, где они обречены были бы стать ещё более одинокими, обнаружив в собственных сердцах ещё одну болезненную тайну; но пока ещё не осознавали этого, и в стенах их персонального ада витал приторный аромат вина и пряностей. У преступления было имя: Страсть.
Гвидо судорожно выдохнул, ощутив, как её обнажённые длинные ноги с силой обвили его торс, будто Омбра боялась, что он ещё способен сбежать - и блеснул в ответ мутными глазами, задержавшись ещё на полторы секунды, чтобы скинуть собственные джинсы и отправить их вниз бесполезной грубой тряпкой, и заняться собственным бельём; одновременно умудрившись извернуться, поймав её ножку, и коснувшись пальчиков губами и языком, затем перехватив зубами застёжку на её сандалии - всего лишь чтобы избавить изящную стопу от того, что делало несвободной... всего лишь очередное отягчающее обстоятельство в его преступлении - унизиться перед женщиной, поцеловав носок её туфли; ещё один элемент пошлости и морального упадка, неуважения к патриархальным традициям, разврата, проще говоря, чего Гвидо никогда не позволил бы себе с женой... Кто будет судить их за это преступление? И если сумеют они унести с собой в могилу эту тайну - есть ли на небе Capo di Tutti Capi, первый после Господа, кто выступил бы в роли судьи?
Ответ, на который нельзя найти ответ, когда значение имеет только Сейчас, и нет ничего кроме, когда даже собственное бельё перестаёт иметь какое-то значение раньше, чем успевает коснуться пола. Гвидо приблизился к ней, ещё раз обласкав попутно обе ноги, талию, остановив ладони на груди, мягко стиснув её, словно захватив в плен, и на этот раз едва коснувшись поцелуем её чувственных губ, соскользнул губами, наградив целой серией прикосновений скулу, щёку и шею; двинувшись - окончательно ступив за грань, словно закончил составление всех планов и перешёл к самому акту беззакония, наполняя их Ад огнём, неспособным расплавить прутья их клетки, только делавшим их прочнее, и сжигавшим их самих, двоих грешников на ложе Страсти, наполняя тьму танцем пламени, обещавшему искупление, но безнадёжно лгущему: в нём не было искупающей грехов боли; боли вообще не осталось, одиночество исчезло, сгорев в самых первых языках этого пламени. Всё, что осталось - двоё слившихся воедино людей, временно убежавших от своих демонов, наслаждавшихся неожиданной свободой от них, под открытым небом, на краю бассейна с голубой водой, на пороге города, близкого им по духу... И Ад казался им Раем, в котором стало слишком жарко. Перья на крыльях ангелов вспыхивали одно за другим, но их полёт продолжался.

0

24

Ее собственное преступление, ее собственная боль и одиночество, ее собственное искупление - сочетание искренней лжи, жара, безумия, которое сводили с ума, заставляя меняться и воплощаться в женщину, которой не была никогда. Холодный, не знающий усталости робот - такой она была, когда уезжала в Рим, когда жила в этом городе, срывая свою маску легкой девушки-солнышка, которая светит всем вокруг, поражая своей красотой и яркостью, и становясь ледяной и жестокой Тенью, которая не знала ни принципов, ни правил  социума, ни того, что должно было сдерживать, казалось бы творение Мафии, ее ребенка, который вырос и получил свою жестокость  в подарок от судьбы.
Светлое небо быстро темнело, наполняясь  черным дымом похоти, острого желания, безумия, на которое они оба не имели никакого права, были преступниками, игроками, сделавшими ставку на совершенно запретные ощущения, вопреки всему, вопреки запретам и правилам, вопреки законам Омерты, и если преступления казались слишком беспечными тем, кто не имел отношения к кругам, в которых проходила жизнь преступников. Каждое мгновение ухудшало их вину, становясь жестоким и одновременно бесконечно сладким, слишком желанным, слишком естественным, что бы иметь право на существование.
Дыхание становилось хриплым, тонкие пальцы скользили по его коже, рука соскользнула, застывая на подлокотнике шезлонга, вдруг ставшего слишком узким для двух сплетенных тел, пальцы сжались, впиваясь ногтями в пластик, словно вымещая все свое безумие, всю свою искренность, которая как яд выливалась  в каждом стоне, в каждом выдохе женщины, слишком сильно захватывающем ее душу и тело. Она на мгновение замерла, не понимая, боясь пошевелиться, когда его губы с нежностью и силой сомкнулись на ее стопе - это было словно поклонение, словно признание ее власти, ее силы, ее нежности, и ее... женственности. Словно проводя черту под сомнениями в том, разделены ли в ней Омбра и Маргарита - берсерк и женщина, сила и нежность. Тихий стон сорвался с губы - темные волосы рассыпались локонами по пластику и влажной коже.
- Guido... follia .. - Пламя становилось все ярче, все сильнее, разгораясь  с каждым прикосновением, с каждым поцелуем, прижигаясь жаром запретного плода, яркого, безумного, сладким ядом проникающим в вены, растекающимися по их телам, уже сплетенным вместе, уже загнанным в новый для них ритм, в новый танец, лишенный музыки, но наполняющим каждое многовение, тихим, яростным светом, проникающим в каждую пору. - non si fermano... - Ее губы, словно наполненные странной, жадной сладостью, прижигали его кожу, едва сдерживаясь от острого желания сомкнуть зубы на его плече, чтобы удержать слишком предательские вскрики, которые никогда не наполняли эту виллу как огонь - очистительный и жестокий, оставляющий за собой только пепел.  Пепел сожженных душ, пепел оставленной горечь, пепел общей боли, и отстраненного одиночества, пепел предательства своих убеждений, предательства своей Семьи, ради нескольких мгновений наслаждения друг другом...

+1

25

Новый обрывок мысли дал новое осознание - Маргарита видела его таким, каким не приходилось видеть ни его жене, ни членам и партнёрам Семьи, включая Антонио, ни даже собственной матери. Он самому себе, впервые за много лет, открывался с новой стороны - когда его образ столь же флегматичного, сколь и жестокого Чистильщика сливался воедино с той его стороной жизни, предназначенной для его знакомых, не связанных с общим делом, родственников, детей; его жены, и женщин, которые были до неё. Он более пятнадцати лет выстраивал ровную и чёткую границу между одним и другим своим "Я", но Омбра разрушила её в один момент, всего лишь ответив на его поцелуй. И теперь Гвидо прижимал её к себе так же нежно, как свою законную супругу, и одновременно так же крепко, как всегда держался за тех, кто был рядом с ним по ту сторону закона. Монтанелли не умел быть неискренним в постели с женщиной, но вспомнил об этом только сейчас, когда это вдруг перестало быть нормой, потому что женщина была другой... постель была другой; даже город был другим, и другими были обстоятельства - пусть та точка невозвращения, которую он переступил, коснувшись губ Омбры поцелуем, была связана с Барбарой почти напрямую. Да уж, типичное оправдание тому, что случилось - обвинить во всём женщину, не желающую более делить с тобой один дом...
С Маргаритой им было нечего делить, ни в работе, ни в личной жизни, ни даже сейчас, когда они принадлежали друг другу полностью, сжигая друг друга желанием, но всё ещё словно боясь признаться в этом и партнёру, и самому себе, скрыть правду, которая была уже на виду - к счастью, только у них самих; и тяжёлое дыхание, обретавшее совместный ритм, имело оттенок заговорщицкого шёпота, с привкусом страха, который при воздействии с желанием превращался в адреналин, заставляя сердце биться, тела - двигаться, и ладоням скользить по нежней разгорячённой девичьей коже, не оставляя ни одного следа своего пребывания на ней - прикосновения несли лишь ощущение силы, но не саму силу; Гвидо уважал её тело, что было тем более важно, потому что вполне вероятно, что своим поступком он проявил неуважение к её душе, к её личности холодной убийцы, к её чести, и её молодости... Да, ди Верди вовсе не была девственницей, и реагировала на его ласку не только с остротой молодости, но и с уверенностью опыта; вынужденное заключение в Риме не делало её монашкой, но и её чёрная профессия, её положение в мафиозном клане отнюдь не ставили на ней клеймо шлюхи. Женщины всегда сильны в своей слабости; отдавшись с охотой, она делает тебя обязанным; а тот, кто берёт женщину силой - вовсе не может считаться за мужчину. Гвидо не применил ни капли силы против неё. И это было пунктом в его защиту... Но жжение клейма обязанности чувствовалось с каждым её поцелуем - и могло только подстегнуть его к действию. Остановиться стало невозможным уже давным давно; а теперь их танец только набирал обороты, ужесточая ритм, заставляя прикосновения всё сильнее теряться где-то на самых границах восприятия, ощущений, отдавая всё на сожжение лишь их собственному огню страсти.
Гвидо прижимал её плотнее к себе, давая полностью почувствовать движение и одновременно сохранить равновесие, удержаться на шатком шезлонге, явно не рассчитанным на такие игры; и пока она держалась в таком положении, вцепившись в подлокотник - у него самого была возможность полностью насладиться её гибким, сильным и чувственным телом; попытаться напоить жажду - которая, наоборот, казалось бы, лишь росла с каждым движением, прикосновением губ или рук, забирая только силы, которых бросалось всё больше и больше, на то, чтобы продолжать обладать молодой девушкой на неудобном шезлонге, на открытом воздухе, стремительно принимающим ночную прохладу в свои объятия - и они почувствовали бы это, не будь разгорячены друг другом так сильно, что, казалось, и вода в бассейне просто вскипит, а первые звёзды, появляющиеся на небесах, осыпятся на землю. Ещё раз пройдя ладонью вдоль её тела, Монтанелли зарылся пальцами в её локоны, заставляя податься чуть навстречу, и на мгновение снова впился поцелуем в её губы, словно там мог найти утоление своей жажды; и не найдя, отпустил, давая возможность продолжать дышать - опустившись ниже, чтобы прижечь таким же поцелуем подбородок, и вновь шею...

+1

26

Мгновениями, между тяжелыми вздохами и нежными ласками, на нее накатывало осознание безумия того, что они творили сейчас. Всю ту порочность и неправильность, запретность происходящего, но безумное тело всегда находило оправдание сумбуру происходящего. Они не были родственниками, у них не было ни перед кем уже верностных обязательств, и думать о семье Гвидо сейчас  не имело смысла, сама же Омбра никогда ни кому не обещала свое сердце. И уж тем более ничто не сдерживало  ее от того, что могло удовлетворить ее тело, подверженное жаркому итальянскому темпераменту.  И мысли снова скатывались как капельки испарины по ее крепкому, сильному телу, которым она так жадно тянулась  к своему старшему любовнику, который с искусством опытного музыканта играл с нею, заставляя все сильнее выгибаться, с жадностью юной девы отдаваться тому теплу и сладости, которые так хорошо вписывались  в их совместных ритм.
Тонкий пластик, не рассчитанный на движения двух тел, скрипел от каждого их па, но словно задавал ритм, создавал фоновые звуки, сплетавшие их в еще большие объятия, когда казалось двое были вплавлены в друг друга, оставаясь едиными даже тогда, когда их тела разъединялись на мгновения, казавшиеся девушке чем-то вроде пытки, затянувшейся на века, хотя речь шла о долях секунд. 
В отличие от мужчины, Марго не стеснялась своего проявления страсти,  впиваясь тонкими пальцами с короткими, но острыми ногтями в плечо Гвидо, сильнее притягивая его  к себе и словно заново рождаясь  в каждом их совместном движении, словно феникс исчезая в пламени сжигавшей их страсти. Страсти, что пробудилась так внезапно, неожиданно, словно сорвавшийся горный поток, уничтожающий все на своем пути, и превращающий в сотню мелких осколков любое изваяние и строение. Так и жар похоти, охватывающий обоих, уничтожал любые моральные запреты, в свое время ставшие едва ли не законами для них обоих, клятвы, данные тем, кто был над ними, кто корректировал любые отношения внутри их социума. Но сейчас всего этого не существовало. Существовал только дикий пожар, словно ведьму сжигавший ее в диком негасимом пламени, словно яд, растекавшийся по их жилам, казалось, ставшими сейчас единой кровеносной системой, по которой струился жидкий напалм запретного наслаждения.
оmnia transeunt, id quoque
Женщина сдалась первой - непонятно, что именно так быстро насытило юное тело, казалось способное находиться в состоянии возбуждения часами, если не сутками, но тонкие пальцы вдруг оторвались от подлокотника шезлонга, а в темных глазах заполыхало пламя костра Инквизиции, вскинутый подбородок застыл, словно она не могла насмотреться в темное небо, где все стремительнее срывались тонкими росчерками яркие звезды, сливающиеся в бесконечный поток метеоритного дождя. Сильные ноги внезапно сжали его бедра с дикой силой, и разрастаясь, разгоняясь по женскому телу прошла агония, лишающая их обоих возможности продолжить наслаждение танцем коитуса. срывая капли с ее влажного лба, и рассыпая в беспорядке мокрые пряди по покрытому испариной пластику, путаясь  в его пальцах... Маргарита сжала плечо любовника, открываясь ему совершенно откровенно и безоговорочно, и раскрывая алые от поцелуев губы в протяжном стоне-полувскрике, наполнившем в мгновение площадку у дома. Сознание, за минуту до взрыва, отметило лай пса, оставшегося в доме, а затем яркая вспышка ослепила ее, заставив вжаться в тело Гвидо, словно только он мог дать ей последний штрих в ее наслаждении..
Женское тело, внезапно ставшее хрупким и словно стеклянным, мягко просело на нагретых от их танца пластик, но рука ее не отпускала его плеча, словно боясь, что он сбежит от нее, испугавшись содеянного и заберет вместе с собой то невероятно сладкое тепло, которое постепенно захватывало ее тело, все еще погруженное в негу слабости. Ее пальчики запутались  в его волосах, и заставляя его, обессилевшего, поднять голову, глядя в мутные глаза, еще не полностью осознанные ее теплом, и тем что произошло, Омбра заставила его посмотреть  в ртутное зеркало собственного, еще не сполна адекватного взгляда, и тихо попросила.
- stare fino all'alba - Еще не зная, что после будет жестоко жалеть о  вырвавшихся словах, чувствовать себя виноватой, и грызться со своей совестью за эту свою, неправомерную и практически запретную просьбу... Но сейчас ей  слишком хорошо было с ним, и на волне сладкой неги, она готова была на многое, что никак не вязалось с образом Омбры...

+1

27

Огонь, сжигавший их тела и оплавлявший души, достигал своего эпогея; и для обрывков мыслей, для осознания происходящего уже не оставалось никаких сил - страсть окончательно захватывала тело и разум непосредственно перед тем, как разбить оковы, вкус женщины чувствовался максимально остро в этот момент, когда она была всем, на чём было возможно сосредоточиться... и вкус Омбры был несоизмеримо другим по сравнению со вкусом Барбары. Острый, сильный, с привкусом молодости, тем не менее, так рано становящейся терпкой, с ароматом риска и опасности - словно сырое вино, одновременно ставшее и жгучим, и согревающим; и одновременно - ещё не сформировавшемся окончательно, слишком раннее, слишком нежное и слишком молодое. Как будто кто-то оставил ему бутылку вина неизвестного сорта, а он открыл её несколько раньше положенного срока... и тем не менее, насладился более, чем отличным вкусом молодого, не вызревшего ещё напитка. Вино с не полностью раскрывшимися вкусовыми свойствами, не окончательно сформировавшейся структурой, диким вкусом, при поджоге - горящее, словно чистый спирт, при хранении - взрывоопасное, словно шампанское, и слишком рано выставленное на продажу - если уж говорить о женщинах, как о винах, пожалуй, это было наилучшим описанием молодой Маргариты, вкусившей смерти едва ли не раньше, чем оставившая любимых кукол. Пламя, шумевшее в ушах, продолжало свой танец, бешеный, ставший почти ритуальным, практически возвышая их преступление в ранг священного, как на протяжении столетий мафиозо возвышали все свои преступления, оправдывая себя; и в нём сгорали прежние они оба, чтобы восстать из пепла другими, вернуться из своего персонального ада с отметиной на душе, с сувенирами в памяти, и с чувством приятной слабости после напряжения на грани... Инстинктивно почувствовав, что огонь вот-вот потухнет, вспыхнув последний раз с небывалой ранее силой, не находя более топлива для себя, Гвидо остановил ласки, в ответ на жёсткое прикосновение к своему плечу лишь прижав её к себе плотнее, заменяя покинутую опору в виде подлокотника и охотно сокращая те мгновения, что разделяли их движения, почти сплавляя их разгорячённые тела воедино, и награждая её влажную кожу жаром своего дыхания. Казалось, в прохладном ночном воздухе должны были подняться облачка пара от их раскалённых тел; или же столб едкого белого дыма от их пламени распроститься между Римом и звёздами, как уже было с городом однажды, почти две тысячи лет назад...
Бёдра Маргариты вдруг сжали его тело с такой силой, словно она хотела раздробить его тазовую кость, в воздухе словно отпечатался её стон, а мышцы готовы были порваться от бесконечного напряжения; пламя обожгло в последний раз, забирая остатки сил, унося с собой свой жар. Вместе с последним движением их танца Гвидо прижал к себе девушку, словно пытаясь запоздало удержать её оргазм, или хотя бы выдержать равновесие, не давая несчастному шезлонгу перевернуться или треснуть под ними, но проявить силу уже не получалось... мигом ослабевшее, тело просто не слушалось, доверяя хрупкому и лёгкому пластику свою сохранность и сохранность тела девушки, с которым они делили его этой ночью. Жар ушёл; оставив им двоим лишь тепло этих тел, ещё не подавленное прохладой ночи, и бесконечное количество времени на осознание произошедшего между ними... Гвидо не отпускал девушку и не разрывал расстояния между ними, осторожно устраиваясь на узком шезлонге, предоставив свой бицепс ей вместо подушки и мягко касаясь рукой её влажной спины.
- Dove andrò? - тихо выдохнул он в ответ. Покинуть её виллу не было возможности - и вовсе не потому, что он запутался пальцами в её волосах и не помнил, как именно раскидал свою одежду по площадке. Куда он денется тёмной ночью, в городе, в котором не ориентировался, без обратных билетов до дома? И как будет выглядеть, сорвавшись из чужого дома, где гостил, посреди ночи... тем более, после того, как переспал с его хозяйкой? И почему, собственно, должен срываться куда-то - он этот дом не ограбил, а Маргарита не была чужой женой - него не было никаких поводов для спешки... но, тем не менее, вместе с холодом ночи сквозь их тепло в душу начинала скрестись странная тревога, а вместе с ней постепенно возвращалось и осознание реальности, вместе с её проблемами и событиями. Словно трезветь после изрядной алкогольный дозы - последние события расплывчаты и кажутся вымыслом, до тех пор, пока не понимаешь, что они происходили на самом деле, и как все факты, несут за собой последствия. Но, в отличие от прошедшего, их ты можешь контролировать... в той или иной степени. Гвидо чуть подвинулся, устраивая их обоих поудобнее и слегка отстранённо наблюдая за тем, как мягкая прохлада ночи борется с теплом, и площадкой для этой борьбы выступает его собственное тело. Было бы неплохим решением переместиться обратно в дом, или хотя бы найти себе плед, но искать в себе остатки силы, подниматься из шезлонга, убивая ту расслабленность, что осталось после их соития, желания совершенно не было. Как бы не называлось то, что случилось, какие бы последствия не принесло это им двоим, как бы они оба не относились к этому, оно осталось в прошлом, и лишние несколько минут, проведённых вместе после этого, уже ничего не способны изменить. Даже если это будут минуты нежности - а для иного у них не было сейчас ни повода, ни смысла; они не сделали ничего плохого по отношению друг к другу. По отношению к устоям их организации и дону Фьёрделиси, к всё ещё законной жене и детям Гвидо, но не друг ко другу... хотелось бы в это верить, по крайней мере.

+1

28

Будучи просто женщиной, хоть  и тесно связанной со смертью,  Омбра не могла признаться Гвидо, что не хочет его отпускать, и боится, что он просто сбежит от нее как от проститутки, получив то, что хотел. Отсюда и была ее тихая просьба, отсюда  и была эта тихая нежность, с которой она касалась его волос, это странное, слишком сильное ощущение боязни остаться без него, без его прикосновения. Они нарушили слишком много запретов,  соединившись на этом пластике, возле подсвеченного неоном бассейна, под холодными звездами вечного города, но между друг другом они не нарушили ничего, подарив друг другу острое наслаждение, и забрав частичку боли, частичку одиночества, заплетая в тугой узел ощущение тайны, которая теперь навсегда связывала их, вне зависимости от того, какие отношения будут их связывать  в дальнейшем.  Она слишком хорошо знала, как легко мужчины забывают случайных любовниц, но не стремилась привязывать к себе его даже попыткой втянуть его в эту тайну.
- Nella mia camera da letto - Она мягко провела ладонью по его бедру, словно дразнясь или обещая что-то новое, не слишком изведанное. Они были слишком далеко от Сакраменто, чтобы пытаться примерять старые маски, чтобы пытаться подогнать то, что между ними произошло, под эти рамки, пытаться исправить что-то, трусливо избавляясь от осознания их общего греха.
Звезды постепенно расходились на небе, наполняя воздух холодом, и прокрадываясь жадными лапами между их  все еще сплетенными телами, и покрывая их мурашками, ничуть не сходными с теми, что совсем недавно покрывали ее кожу от каждого его прикосновения, и вызывали постепенно накатывающееся ощущения холода в тех частях тела, что не соприкасались  с его теплом. Она нежно коснулась его лица, чуть приподнимаясь.
- Пойдем в дом, - Марго чуть запнулась, понимая, что назвать сейчас Монтанелли как она привыкла: mia amico - друг мой, было бы как минимум неуважительно к мужчине, который стал сегодня ей слишком близким, слишком допущенным к ее тайнам и к ее откровенно тяжелым маскам, которые перестали быть для него масками, а открылись обликом простой женщины, наслаждающейся жизнью, и не чуждой банальной чувственности и остроте внезапных отношений. - Гвидо...
Ее гибкое тело, привычное к любому движению, мягко соскользнуло с шезлонга, потянув Гвидо за руку за собой. Она совершенно не хотела давать ему время одеться, или полностью прийти в себя. Она словно амазонка, приведшая в свою деревню пленника, и отвлекающая его от грядущей казни, вела его в свою спальню по темной вилле, легко зная этот путь, и не говоря больше не слова, словно боясь что слова разрушат то, что становилось странной ледяной клеткой, в которой бушевало огненное пламя, еще не вырвавшееся на свободу во второй раз, но уже становившееся все сильнее, и ярче.

Спальня

http://domoman.com/wp-content/uploads/2011/04/%D0%A1%D0%BF%D0%B0%D0%BB%D1%8C%D0%BD%D1%8F-%D0%B2-%D1%87%D0%B5%D1%80%D0%BD%D1%8B%D1%85-%D1%82%D0%BE%D0%BD%D0%B0%D1%85.jpg

+1

29

Исправить что-то было нельзя. Что произошло, то произошло - и уже поздно было пытаться изменить это или что-то вернуть; можно было только смириться с этим, поговорить об этом, или просто сделать вид, что они забыли об этом, как следует поступать с любым совершённым преступлением - просто спрятать его в прошлом как можно глубже, надеясь, что оно никогда не вылезет наружу, и чувствовать боль от того, что временами оно будет колоть, как старая рана. Боль, которая возвращалась сейчас - с осознанием содеянного, с мыслями о семье, и о другой Семье, с уколами совести и тенью непонимания того, как он вообще мог позволить себе допустить подобную глупость... И Гвидо твёрдо знал, что не собирался обсуждать то, что случилось между ними этой ночью, если только Маргарита сама не пожелает; это было бы невежливостью по отношению, во-первых, к ней самой, и как к женщине, и как к солдату Семьи, обязанному жить по определённым кодексам чести, а во-вторых - неуважением и к самому себе, унижая его, как мужчину, которым не престало ни хвастаться своими сексуальными победами, ни хвататься за них, как за спасательный круг. Это не значило, что он просто сотрёт из памяти этот вечер, которого не должно было быть, и Омбра не была "случайной" любовницей - она была первой женщиной, кроме его жены с которой он был близок за эти пять лет. Этот факт отдавал той же сладостью, что и горечью - это всё ещё слишком было похоже на измену, бесчестно совершённую сразу же после расставания, слишком напоминало случайный "служебный роман", расколовший крепкую семью - словно Маргарита была хоть в чём-то виновата, что было абсолютно не так, но делало только хуже; и с другой стороны - ему давно уже не было так хорошо, как было несколько мгновений назад с молодой девушкой, настолько юной, что само соитие граничило с видом преступления. С холодной убийцей, слишком рано повзрослевшей душой, слишком много носившей в этой душе... и совершенно не похожей на его жену, даже прикасаясь к нему в открытой ласке, переставая быть такой уж холодной; доказав ночью, что не обязательно быть неприступной, чтобы быть сильной. Похоже, из них двоих только для него имело значение, что между ними что-то произошло. Впрочем, не что-то, а нечто, вполне определённое, имеющее название и так или иначе несущее обязательства - даже если кто-то решится утверждать, что их не было. Называлось это просто и без лишней романтики - сексом; с обязательствами всё было гораздо сложнее... Этот секс едва ли мог укрепить их дружеские отношения, а вот разрушить их - с лёгкостью. Обрыв контакта и определённого отношения - это тоже вполне можно назвать обязательством. И всё, что остаётся в итоге - сожаление о прошлом, которого не вернуть, обратившееся против тебя же в двойном размере. Как и в алкоголе - в сексе не крылось решения проблемы. В сексе с друзьями - тем более. Наказание за преступление уже вступило в силу; рай наслаждения и похоти, утеряв и наслаждение, и похоть, обернулся самым натуральным адом, начав давить со всех сторон. А Монтанелли был слишком слаб физически, опустошён морально, и не мог сопротивляться самому себе. Как ни странно, путь из персонального ада указывала та же самая, кто ввела его туда. Так казалось, во всяком случае... вполне вероятно, что это была просто ещё одна бестолковая ошибка. Но приходилось доверять Маргарите - потому что здесь и сейчас некому было больше доверять.
И предложение переместиться в спальню не было лишено смысла - несмотря на то, что весна в Риме довольно мягкая, на свежем воздухе было прохладно, и разгорячённое тело уже начинало ощущать холод; хоть и пока ещё не настолько, чтобы это могло побороть расслабленность после их соития и усталость после перелёта, уже откровенно граничившую с дрёмой - Монтанелли не торопился вскакивать с шезлонга и идти в дом, желая насладиться остатками их тепла, пока они были; и вполне вероятно, что это было возможностью для него попросту уснуть в шезлонге до утра, держа её в объятиях. Но хозяйка дома вдруг решила по-своему, мягко высвободившись из его рук, соскользнув с шезлонга и заставив его следовать за собой в дом - прямо в том виде, в которым они оба были, нагими, словно Адам и Ева, вкусившие плод греха и, изгнанные из райского сада, стоявшие на пороге новой жизни... вот только здесь всё было по другому - не было никакого змея искусителя; грех предложил сам мужчина, который не предоставил никаких ребёр для женщины, у которого была своя Ева за много миль отсюда... вернее, которой уже не было даже и там. Была лишь женщина, мать его детей, но для которой он стал чужим. А он, переспав с другой, намного моложе её - словно подписался в том, что согласен с этим... Согласен ли? В этом Гвидо всё ещё не был уверен.
- Пойдём.
Он уже не был уверен ни в чём - ни в том, куда она ведёт его, по незнакомому ему дома, ни зачем; сознание ухватывало лишь жалкие обрывки мыслей, ранее не уходя лишь благодаря холоду, а теперь - движению, которое создавала ди Верди, ведя его за собой по своей вилле, по кромешной темноте, и, скорее всего, только потому, что он следовал за ней, Гвидо до самой спальни не умудрился не наткнуться по пути ни на что. Кровать Маргариты представляло собой настоящее царское ложе, но оценить его по достоинству, как и убранство всей спальни, Гвидо был уже не в состоянии. Перенасыщенный для него день, и предыдущие два, слишком тяжёлые морально, словно возникли перед его глазами, выдав все события одновременно, опьяняя его, словно палёный алкоголь, не окрыляя, но сбивая с ног. Мужчина упал на кровать, и уснул почти мгновенно, успев перед сном произнести лишь нетвёрдое:
- Я вернусь домой... утром. - ему снились Барбара и дети, дом четы Монтанелли в Сакраменто, семейный ужин... тот мир, которого у него больше нет.

+1

30

Омбра грустно улыбнулась на его слова. Ее молодое, разгоряченное тело требовало продолжения, желая разгорячения еще больше, а не тепла и покоя, которое явно требовалось  Гвидо. Но требовать от уставшего мужчины продолжения их внезапного "банкета", Марго не собиралась - слишком уж измученный вид был у ее друга... и любовника. Хотя нет, Омбра хорошо понимала - то, что произошло между ними, никак не делает их любовниками. Она слишком хорошо понимала, как это смотрелось  со стороны - ее другу нужна была поддержка, пусть  и в такой откровенной форме,и она не отказала ему,   зная, что ничего не изменится к утру. В этом была вся соль их деловых и дружеских отношений, которые вряд ли мог испортить хороший секс, пусть и единоразовый, с целью поддержать моральное самоощущение мужчины в и тандеме.  Маргарита была слишком молода, чтобы с опаской смотреть на подобные отношения - слишком спокойно она относилась  к этому. Единственное, что могло ее остановить - это запрет Антонио на связи с мужчинами Семьи, но Сакраменто был слишком далеко, а Гвидо был достаточно умен, чтобы распространятся про интимную победу в постели воспитанницы дона, и понимать, что подобное многословие может стоить ему жизни.
Девушка осторожно поправила подушку, устраивая мужчину удобнее, и накрыла его тонким пледом, под которым часто спала сама. Спать ей еще не хотелось, да и постельные упражнения вызвали лишь прилив энергии.  Другое дело что стоило бы принять душ, и сбросить напряжение. Все же молодость имела как свои достоинства, так и свои недостатки. Но Омбра давно уже научилась справляться со своим излишком чувственности и гормонов - долгими, мучительными тренировками, до поздней ночи, а иногда - и до раннего утра. Еще очень неплохо помогали гонки на мотоцикле по извилистым дорогам в округе Рима, но сейчас она не чувствовала вдохновения для подобной прогулки, словно потеряв страсть  к скорости на эту ночь. 
Манекен скрипел и казалось даже сопротивлялся ее жестокости. Удары падали на его кожанное тело один за другим, сильные, равномерные, словно женщина хотела уничтожить находившегося перед ней "противника" забив его "насмерть". Час над входной дверью показывали начало третьего ночи, тренировка продолжалась  уже второй час, и несколько раз почувствовав слабость, Марго лишь сильнее начинала тренироваться, заставляя открываться сначала и второй, а затем, и третье дыхание, словно поставив себе цель вымотать себя до невозможности.
Дом был наполнен ароматом свежемолотого кофе и поджаренного бекона. Пахло еще немного апельсинами, но этот запах перебивался более сильными ароматами. Раскинувшись на своей части постели, девушка спала, вымучившая себя долго тренировкой, и словно не собиралась вставать и словно не слышала что кто-то хозяйничает на ее кухне. Пожилая итальянка в отглаженном фартуке  готовила завтрак, и с улыбкой поприветствовала появившегося Гвидо, словно для нее не было  в новинку присутствие чужого мужчины в доме, и словно не собирала она возле бассейна мужскую и женскую одежду, которую потом аккуратно положила на кресло  у дверей спальни.
- Buon giorno, signore.

+1

31

Дело было не в том, кем сделала их эта ночь по отношению друг к другу; дело было в том, что Гвидо вообще не должен был просить этой поддержки, нарушать её интимной территории, пожалуй, даже и в Рим-то приезжать не стоило. Ошибкой было провоцировать её на поцелуй, пусть даже и не открыто и не насильно, и как раз ему должно было быть ясно, что молодой и девушке тяжело будет сопротивляться самой себе в этот момент... да что там - даже он, взрослый и зрелый мужчина, отец двоих детей, не смог пересилить себя, уступив право соображать порыву. Дело было не только в сексе - он был уже нормальной реакцией, одной из, и всего лишь физическим процессом. Их поцелуй, предшествующий ему, слишком многое решал... И был нечестен не сколько по отношению к Барбаре, их ситуация с которой была вполне понятной, сколько по отношению к Омбре и ко всей Семье в целом. Запрет, который поставил Фьёрделиси, говорил только о его мудрости; но то, что дон сказал ей, существовало гораздо ранее в виде неписанного, как и все законы мафии, и неговорящегося вслух закона. То, что происходило в семьях членов Мафии, было только их личным, не должным выходить за порог дома, в котором они живут. Босс мог решить любые вопросы и споры меж своих солдат, как деловые, так и личные, кроме тех, что касались их жён и детей, их постели, их брака. Возможно, в силу своего возраста или воспитания, но Гвидо считал, что, переспав с Маргаритой, он вынес свои личные проблемы на Семью, втянув девушку в них, и даже заставив участвовать в их решении... это было неправильно - друзья не должны были помогать с решением таких проблем, если только в них самих не текла та же самая кровь, что в Мафии было более, чем распространённым явлением, или не являлись такими близкими друзьями, что были готовы побрататься, поклясться друг перед другом на этой самой крови... При всём к ней уважении - они с Маргаритой не были настолько близки. Достаточно близки для одной кухни - да; но не для решения семейных проблем, и уж тем более не для постели. Солдаты Мафии не должны спать друг с другом, и даже половые различия не причём. Это был не просто секс... А что-то большее. Гвидо либо безоговорочно пустил молодую римлянку в свою жизнь, либо полностью её оттуда изолировал. Большая тайна, чем преступление, и куда более крепкая связь, чем одна тайна на двоих...
С этими мрачными мыслями Гвидо засыпал на её кровати; с ними же и проснулся, когда уловил запах завтрака и сразу ощутил чувство лёгкого голода. Но, повернувшись и едва не наткнувшись на спящую рядом девушку, несколько насторожился; кто мог находиться в доме кроме них? Вор? Даже итальянские воры не настолько благородны, чтобы приготовить хозяевам ограбленного жилища завтрак перед своим уходом; и не настолько глупы и самоуверены, чтобы есть там же, где воровали. Но не Буффо же сейчас поджаривал бекон на её кухне? Видимо, у Маргариты была ещё и прислуга; впрочем, не столь удивительно - за домом явно следила не девушка студенческого возраста; и не киллер - в квартирах наёмных убийц Гвидо приходилось бывать множество раз, и их можно было смело делить на два типа - там либо не было ничего лишнего, что помешало бы быстро покинуть место в случае необходимости, либо же было столько грязи и мусора, что мёртвое тело посреди комнаты не так уж сильно бросалось в глаза. Маргарита же была не просто наёмным оружием, и пошла чуть дальше, купив хороший дом и наняв горничную...
Спящей ди Верди тяжело было не залюбоваться невольно. Молодая девушка, сладко спавшая в расслабленной позе, сбитая простыня, едва прикрывшая её наготу, и лучи солнца, мягко переливающиеся на её волосах и коже - словно картина, вышедшая из-под кисти талантливого художника, и затем преодолевшая границы портретной рамки, воплотившись в жизнь, и обретя дыхание, которое было едва слышно сейчас в тихой комнате. Гвидо вновь почувствовал укол совести. В Маргарите сейчас не было ничего от Омбры; а он чувствовал себя разве что не педофилом, совратившим наивную школьницу... И потому поспешил отвести глаза, чтобы не оскорбить её даже в своих собственных глазах, и покинул комнату, тихо затворив дверь за собой.
И наткнулся на собственную одежду, аккуратной стопочкой сложенную на кресле. Рубашка выглядела слегка помятой, но похоже, что во дворе Маргариты было так же чисто, как и внутри её дома, и всё, что могло бы грозить ей ночью - немного пыли; и вода в бассейне - но донести одежду до него, к счастью, у ночного ветерка не хватало сил. Облачившись, Гвидо самостоятельно нашёл дорогу на кухню, где хозяйничала пожилая дама, и Буффо приплясывал вокруг неё, почувствовав запах свинины.
- Buongiorno, donna. - произношение Монтанелли было неидеальным - не говоря уж про его предков, сицилийцев, у которых свой особенный акцент, что в Калифорнии, что в Майами людей итальянского происхождения живёт не так уж и много, да и между собой они общаются всё больше на английском. Многие и вовсе итальянского уже не знали, или знали на том позорном зачаточном уровне, негодным даже для того, чтобы спросить дорогу у местого населения, заблудившись где-нибудь в том же Риме; к счастью, таким Гвидо всё же не являлся, и на своём историческом языке говорил довольно уверенно. Что, впрочем, не мешало чувствовать некоторое стеснение - он был чужим в этом доме, а эта женщина явно приходила сюда уже не впервые. Просто смотреть на её действия, дожидаясь завтрака, не позволяли манеры, а помочь ей - почти всё равно, что вклиниться на её территорию; однако ж и просто уйти было бы уже невежливо... да и куда он мог уйти?

0

32

- Присаживайтесь, синьор, завтрак уже почти готов. Буффо, не мешай, синьору разбудишь... - Женщина мило улыбнулась, словно сидевший перед ней мужчина, выходил из спальни юной девушки каждый день. В принципе, как большинство вышколенной прислуги, она не собиралась задавать лишних вопросов,  и тем более лезть  в личные отношения нанимателя. Ее дело было предоставить вовремя горячий завтрак, обед или ужин, убирать, и держать язык за зубами, чтобы не происходило  в доме,  за это она получала достаточно крупную зарплату, и разрешение брать продукты, а порой - и ночевать  в доме, присматривая за Буффо. Пес, услышав своем имя, умильно завилял хвостом, присаживаясь у ног экономки, явно ожидая своей порции, которую и получил  вскоре,  а перед Гвидо поставили тарелку с едой и чашку обжигающе горячего и крепкого кофе.
- Пожалуйста, синьор.
Она проснулась словно от толчка. Потянулась, еще не открывая глаз, ощутила, что  в постели одна. Омбра пришла спать практически под утро, просто свалилась на кровать, натянув на себя одеяло, и прикрывая гудящее, переутомленное тело, чтобы не слишком уже смущался ее напарник ее обнаженного тела под утро. Почему то она была уверена, что Гвидо проснется первым, и не станет ее будить Она вообще пребывала в уверенности, что проснувшись не обнаружит в доме никого кроме экономки и пса. Все же это было очень в стиле итальянского мафиози - исчезнуть из постели женщины, решив ничего ей не говорить напоследок.
Омбра снова потянулась, и спустила длинные ноги с кровати. Простыня соскользнула с красивого тела, и Марго несколько секунд рассматривала свое отражение в панорамном окне с видом на оливковую рощу. Облизнула губы, думая о том, что нужно решить как именно им общаться дальше с Монтанелли. Гвидо ошибался, решив, что только для него произошедшее имело значение. Просто Омбра гораздор лучше справлялась и с совестью, и с голосом разума и с прочей мелочевкой, портившей им обоим сейчас жизнь.
Легкие шаги послышались буквально через пятнадцать минут после того, как был подан завтрак. Омбра явно была не в духе, несмотря на то, что в легкая туника из черного шелка мягко облегала ее тело, и заканчиваясь на экстремальной высоте, а ленты черных сабо без каблука обнимали стройные ножки практически до колена, но на лице ее словно туча жило паршивое настроение. Она выглядела не слишком довольной, но при этом улыбалась, напоминая оскаленную змею, в стадии сброса шкуры, когда любое прикосновение причиняет ей боль. На стройных загорелых ногах были видны несколько синяков, они же были на руках, но понять сразу, что стало их причиной было практически невозможно. Девушка взяла из рук прислуги тарелку и чашку с необычайно крепким кофе, и наконец повернулась  к Гвидо, чуть улыбаясь, но достаточно сдержанно.
- Спасибо, Мария. Тебя отвезти в аэропорт Гвидо, или ты еще останешься? - не единая ее интонация не говорила о том, что произошло между ними ночью. Словно она не собиралась выносить это за пределы этих нескольких часов.

Отредактировано Marguerita di Verdi (2013-02-22 03:53:20)

+1

33

Гвидо отлично знал, что такое прислуга и какие функции она должна выполнять. Дом Антонио и жилища многих других влиятельных мафиозо их Семьи тоже содержались вовсе не только руками их жён или любовниц, и Монтанелли вполне мог наблюдать за их поведением. Себя же он позволял обслуживать только в ресторане, который посещал - экономка была бы для него слишком дорогим удовольствием, и не в плане её зароботной платы, а в виде риска найти в его доме что-нибудь из того, что ни прислуге, ни гостям, ни тем более его жене и детям видеть не следовало бы. Труд своей жены по дому Гвидо вполне мог компенсировать дорогими подарками или хорошими вещами в дом - он отмывал деньги давно привычными для всех мафиози способами.
- Grazie. - Монтанелли улыбнулся женщине, сев за стол. За те пятнадцать лет, что он прослужил Семье, в отношении прислуги он хорошо усвоил такой факт - прислуживать для преступника это двойной труд, двойной риск и двойное внимание. Близость к людям их сорта немногим менее опасна, чем близость к любому месту преступления - с одной стороны, убираясь в доме криминального авторитета, приходится закрывать глаза на многие вещи, порой довольно странные и неординарные, с другой - федералы, желающие обзавестись ещё одной открытой парой глаз, могут надавить в любой момент. Не говоря уже о риске получить случайную пулю, если на дом будет совершено нападение. Гвидо всегда по-особому относился к людям, которые обслуживали его в любимом ресторане, или прибирались в доме его друзей, или в доме Антонио; в конце концов, он и сам был таким же - уборщиком, выносившим мусор Семьи, следившим, чтобы на её территории было чисто, и выкладывался по полной, зная, насколько важна эта работа. И не стеснялся брать за работу чаевые, когда они прилагались.
Монтанелли неспешно кушал, запивая завтрак кофе, и исподтишка оглядывал кухню, словно пытаясь найти в ней что-нибудь необычное, отмечая про себя некоторые мелкие детали, вроде тех, куда Омбра могла прятать свои рабочие реквизиты или наличные, чтобы и экономка не могла их обнаружить, и при обыске карабинеры не догадались бы туда залезть. Интересно, как этот процесс вообще проходит в Италии? В Штатах самая большая проблема для федералов получить ордер - но если они этот сделали, в твоём доме они могут сделать всё, что только захотят, и восстанавливать потом никто ничего не будет... страна свободы выбора, страна равенства - в рамках закона; как только закон найдёт возможность выбросить тебя за свои рамки, ты не только лишаешься права выбора, но и перестаёшь быть человеком. Вот почему Мафия так хорошо освоилась в этой стране - у неё были свои законы и своё право выбора; когда правительство отвергало слишком много людей - у них нашлось и то, что можно ему противопоставить.
Естественно, Гвидо не собирался просто исчезнуть из её дома, словно ночной вор; может быть, подобные выходки и были в стиле молодых солдат мафии, особенно тех, кто в организацию ещё даже не был принят, но он был не настолько молод, не настолько глуп и не настолько груб, чтобы вот так оставить Омбру, даже не попрощавшись. Это было очень невежливо, и совершенно не по-дружески, в конце концов - после того, как она приняла его у себя дома, накормила, дала отдохнуть, после полугода, которые они не виделись, вот так исчезнуть наутро, словно сон. Несмотря на то, что его терзало то, что произошло между ними этой ночью - у него и мысли не возникло о побеге. Услышав шаги, он оглянулся, и увидев Маргариту, натянул на лицо приветливую улыбку.
- Buongiorno. - он не мог не отметить её новый соблазнительный вид, но и не заметить недовольства на её лице тоже было бы трудно. Впрочем, чего ещё стоило ожидать от женщины наутро после случайной связи, которая ещё непонятно что принесёт в её жизнь позже... он сам не выглядел довольным. Любая маска была бы фальшивой в этой ситуации. Как бы не хотели они скрыть то, что случилось, друг от друга и от самих себя - невозможно было это скрыть даже от служанки, чьё имя Маргарита только что назвала. Не ушли от внимания и небольшие кровоподтёки на руках и ногах девушки; но в том, что не он их оставил ей - Монтанелли был абсолютно уверен. Он никогда не был настолько груб, чтобы оставлять следы на теле женщины. Да и синяки вообще не были следами от рук - это было чем-то другим... тяжело обмануть того, кто пятнадцать лет был на правах судмедэксперта в Семье - Маргарита чем-то ещё занималась после того, как он уснул. Возможно, даже успела выполнить очередной контракт этой ночью - и такая вероятность тоже существовала. Этим можно было бы удивить кого-то, кто не был посвящён в их деятельность, но не Гвидо, слишком давно живущего в их мире. И видевшего даже больше, чем многие; проникающего в него порой даже глубже, чем боссы.
- К сожалению, не могу задержаться надолго. - общение в подобном тоне создавало такое впечатление, что он разъезжался не с Барбарой, а с Маргаритой. Притянутые за уши улыбки, фальшиво прямолинейные интонации, мнимая немногословность, и избежание взглядов... это вполне говорило о том, что у них было что-то общее, чего они стыдились, но что придётся скрывать. И что это случилось совсем недавно, отчего чувства ещё острее... и Гвидо не знал, что ему с ними делать. Зато прекрасно понимал, что следует делать ди Верди: то же, что и всем женщинам на её месте - ненавидеть его. - Только закончу завтрак. - он не хотел бы улетать так скоро, и с удовольствием остался бы подольше; но его "отпуск" не был санкционирован, и мог не только вызвать определённые подозрения, если уже не вызвал, но и поставить кого-нибудь под угрозу. Но хотелось покинуть кухню - в присутствии Марии тяжело было говорить о чём-то... даже по-английски. Даже если Маргарита собиралась заговорить.

+1

34

Забавно, но совсем не произошедшее между ними было причиной ее плохого настроения. Киллер, жестокая убийца, хладнокровная и бесжалостная... банально не выспалась. И теперь это отражалось  на ее лице не слишком легкой тенью. Омбра планировала еще поспать, но привычка не оставлять гостя в доме без своего присутствия, это было банально не вежливо. Отсюда была легкая головная боль, чуть натянутая улыбка и легкий сероватый оттенок лица, и нежелание есть - легкую воздушную яичницу она просто ковыряла, совершенно не прикасаясь губами даже к ее кусочку, Буффо также остался без внимания, девушка лишь пригубила кофе - крепкий, очень горячий, похожий на ее собственную жизнь - такую же вязкую и горькую, и в то же время отрезвляющей и жесткой.
- Мария, ты не могла бы отвести Буффо к бассейну? - Она нашла достаточно официальный повод, чтобы услать прислугу, ощущая, что Гвидо не горит желанием особо разговаривать при прислуге. Женщина взяла пса и вежливо улыбнувшись, вышла из кухни, явно понимая, что они хотят поговорить наедине. Маргарита наконец слегка расслабилась, слегка откинувшись на стул, с ее лица ушло отражение настроения, боль не ушла - но женщина наконец взяла себя в руки.
- Ну это не паэлья, но думаю завершить завтрак ты можешь не торопясь... - Она улыбнулась, глядя на него прямо  и спокойно. Возможно любая другая женщина стала бы ненавидеть Гвидо после произошедшего, но Маргарита была иной - она абсолютно не испытывала никакой ненависти к мужчине, он продолжал оставаться для нее другом, наставником, партнером в работе и в отдыхе - словно ничего не происходило между ними этой ночью. Омбра гораздо легче относилась  к тому, что произошло, спокойно воспринимая, и не пытаясь расковырять свою рану грязными пальцами. Улыбка скользнула по ее губам, когда она слегка подалась вперед, глядя на него слегка расширенными зрачками.
- Жаль, что ты не можешь остаться, в Риме есть на что посмотреть... - Омбра была совершенно искренней, и не искала никакого подвоха в своих словах, чувствуя себя отчасти виноватой в том, что  Гвидо явно грызет себя за то, что было у бассейна.

+1

35

Гвидо и не торопился - он мог бы расправиться с лёгким завтраком ещё до того, как она спустилась на кухню, если бы для этого был какой-то повод. При том ритме жизни, в котором все они жили, иногда приходилось и есть быстро, и спать мало, иногда же - наоборот, свободного времени появлялось столько, что его некуда было девать. Мафия - не работа по графику, расписание никто составлять не будет, и нормировать смены тоже; если твои дела идут хорошо без лишнего вмешательства - то и незачем их трогать, если же обстановка в Семье становится тревожной, а бизнес идёт наперекосяк - приходится забывать о своём личном, пока все проблемы не будут исправлены. Несмотря на то, что необходимо разделять работу и личное, они всегда идут вплотную, и заниматься порой приходится и тем, и другим одновременно. Солдаты Семьи, даже те, что числятся на положении киллеров, не супер-агенты - никакой дон не в праве запретить им иметь личную жизнь, жён, детей, свои увлечения. Если это не начинает мешать работе, конечно. Но и в этом случае действует уже не запрет, а куда более действенный метод. Что ж... его семейные проблемы, похоже, с развалом брака только начинаются. Жена может просто уйти из твоей жизни, перестать даже встречаться с тобой лично, начать общаться только записками на бумаге - но вот твои дети никуда не денутся, потому что они твоя кровь, носят твою фамилию, и хотят регулярного общения с тобой, независимо от того, разведён ты или нет. Они любят тебя - им неважно, какими обязательствами ты связан, перед какой организацией, и что входит в твои обязанности, для них существует только та Семья, в которой есть мама, папа и они. А ты любишь их... защищая от собственного плохого влияния всеми силами. У кого-то это получается, у кого-то - нет; как не все мафиози умеют заботиться о детях, и далеко не все из них - примерные отцы, но... каждый любит своего ребёнка - хоть и каждый проявляет это по-своему. И Антонио тоже проявлял свой вид заботы по отношению к Омбре, была ли она в Сакраменто или в Риме...
Внутренне Монтанелли слегка напрягся, когда Маргарита велела служанке убрать пса, ожидая, что сейчас последует начало разговора о том, что случилось этой ночью. В этом случае он воспринимал её как женщину, а не как солдата Семьи; так что и ожидал от неё женских поступков и женских слов... может быть, и женских истерик тоже. И осознавал, что она имеет на это право; его же муки совести находились там же, где и начинались - на уровне его собственной семьи, и на уровне их Семьи, где руководил дон. Если бы не то и не другое - ночь ещё могла бы означать просто секс без обязательств, в худшем случае - секс без обязательств со старой знакомой; ошибка, не стоившая более, чем стыда. Но всё уходило гораздо глубже...
Он был даже удивлён, когда Маргарита не затронула эту тему; и подспудно всё ещё ожидал от неё какого-то подвоха, или намёка. Гвидо и подумать не мог, что она сама чувствовала некоторую вину за случившееся - потому что с его точки зрения ставить это в вину женщине было если не запредельным хамством и самолюбием, то идиотизмом уж точно. Вероятно, в этом Гвидо склонен был ущемлять права слабой половины человечества, лишая их возможности самим принимать решения, но таковы уж были его взгляды; они совпадали с устоями, сложившимися в их обществе задолго до того, как они сами появились на свет. Можно было считать женщину сверхчеловеком или недочеловеком, но не равной. Антонио знал, какой парадокс создаёт, принимая женщину в ряды мафиози. Почему он пошёл на этот шаг - едва ли он скажет когда-нибудь, но у мудрого старика на это наверняка были причины.
- Я с удовольствием остался бы подольше. Но ты же сама понимаешь... заменить меня некому.
- Гвидо усмехнулся. Если его ещё не хватились, то к концу дня непременно хватятся; возникнут вопросы о том, где он был и что делал; а если, не дай Бог, кто-то решил кого-то шлёпнуть, а его не было в городе, чтобы вовремя прибраться - это и вовсе может стать началом чьих-то проблем. В его словах не было и намёка на то, что происходило этой ночью - как и в глазах, смотревших на неё настолько прямо, что в данной ситуации это граничило с наглостью. Он будто просто стёр из памяти то, что произошло, и лишь в глубине зрачков пряталась совесть, выдавая себя слабым огоньком, который Маргарита с лёгкостью могла бы раздуть до пожара, воспользовавшись положением женщины... и прятаться тогда пришлось бы самому Гвидо. - А я никому не сказал, куда направляюсь. - поступил необдуманно, на порыве, да что уж там - глупо поступил. Уподобившись молодому головорезу, ещё не до конца понимающему, где находится и с кем связался; но, к счастью, Монтанелли не был так беспечен и хорошо понимал, что выход теперь один - нужно успеть вернуться как можно быстрее, чтобы никто даже не понял, что он был вчера на другом конце света. А риск... что ж, он существовал в работе в достаточном количестве, чтобы просочиться и на отдых. Он ведь устроил себе выходной здесь, чтобы обдумать ситуацию, так? Лучше и считать это выходным.
- Поли мне голову снесёт, когда узнает. Он давно собирался навестить тебя здесь... - Гвидо тихо засмеялся. Поли Реццола, по прозвищу "Сивной хвостик", был ровесником Антонио и одним из ближайших друзей Монтанелли. И несмотря на своё прозвище, до сих пор пользовался огромным влиянием в городе. - Он не простит мне, что я успел первым. - хотя, пожалуй, вряд ли после его отъезда Маргарите стоит скоро снова ждать гостей. Все были слишком заняты своими делами и своими деньгами, чтобы вспоминать о тех, кто оказался не у дел. Монтанелли не стал говорить ей о том, что ей вообще вряд ли придётся вернуться обратно. Однажды она и сама поймёт это, а сейчас... пусть спокойно наслаждается своей жизнью здесь - всё могло бы быть гораздо хуже.

+1

36

Устроить яркую истерику, с битьем посуды, с требованием остаться с ней, и выяснить отношения - похоже именно этого ждал от нее сейчас Гвидо. И естественно, мог дождаться, если бы Омбра считала это нужным, но Омбра не считала это нужным, она вообще считала ниже своего достоинства устраивать истерики, даже если повод был достойным, то же, что они переспали  с Монтанелли, считать достойным поводом для истерики было бы совершенно глупо. Она слишком часто допускала в своей личной жизни случайные связи, и слишком хорошо понимала, что для нее будет смертельно каждый раз пытаться привязать  к себе того, кто оказался в постели Римской волчицы.
Женщина внимательно смотрела на Гвидо, пока он говорил и ел. Она была очень хорошим физиогномистом, что не редко помогало ей в работе. Она видела все его терзания, осознавала, что их общий поступок стал преступлением, за которое наказанием могла быть если не боль и вина, то презрение со стороны тех, кто был  с ними в одной Семье, особенно если эта правда всплывет. Но для Гвидо это было двойным грузом - если ее ждало лишь порицание Антонио, то ему грозило еще и презрение со стороны семьи, пусть его дети и были еще слишком маленькими, чтобы что-то понимать, то его жена, с которой он собирался расходится, могла оказаться слишком жестоким судьей. Омбра ведь не знала, кто стал причиной его ссоры с женой, кто стал инициатором того, чтобы разойтись в его семье, и как долго они будут расходится, ведь не редкостью было то, что семьи снова сходились, а ей бы оставалось лишь смотреть на то, как он снова живет в кругу своей семьи. Сircolo vizioso... - ухмыльнулась она про себя, зная, что не имеет никакого смысла устраивать скандал мужчине - это ничего не изменит, кроме того, что их дружба будет разрушена.
- Знаю, конечно. Город потонет в трупах без тебя... - Маргарита улыбнулась, глядя на него с легким сарказмом, прекрасно понимая, что так оно  и будет - Гвидо был и оставался лучшим и единственным чистильщиком мафии на протяжении многих лет, и никто даже не пытался претендовать на его работу, слишком много грязи, слишком много крови было на его руках. И пожалуй, она была среди тех немногих, кто нормально относился к нему, по дружески и без брезгливости. Таких как Омбра, можно было назвать белыми воротничками  в их работе - короткий выстрел, и поле битвы покидается, оставляя трупы таким как Гвидо, чью работу невозможно оценить достаточно, но слишком часто их недооценивали, забывая о том, что без чистильщика слишком многие, не такие аккуратные в работе уже сидели бы в тюрьме или на электрическом стуле.
- Поли? В гости? Погреть свои старые кости на Римском берегу? - Она улыбнулась, Реццола не был ее близким другом, но все же сидя в Риме она согласна была увидеть кого угодно, хотя все же всей детской душой хотела увидеть своего приемного отца, по которому безумно скучала, и  с осознанием взрослого человека, прекрасно понимала, что Антонио вряд ли приедет к своей воспитаннице - слишком уж сильно он был привязан к Сакраменто крепкими нитями преступлений и власти.

+1

37

Сойдутся они или нет - этот вопрос был закрыт; во всяком случае, для Гвидо. Они уже в течение года расходились с Барбарой - брак трещал по швам медленно, но верно, и то, когда он треснет окончательно, было лишь вопросом времени. Другого выхода уже не было - он не мог сменить работу, даже если бы захотел это сделать, но в его возрасте, с его неоконченным образованием - это означало бы ввести семью в нищету, чего Гвидо не мог себе позволить в любом случае. Возможно, его совесть болела от осознания того, что он всё ещё любил свою жену, но даже учитывая это, предложи она забыть последнюю ссору и вернуться к прежней жизни, Монтанелли бы отказался. За это ссорой непременно последуют другие, и в итоге они всё равно вернутся к этому расколу, только истрепав друг другу нервы ещё сильнее; но не так страшно было подорвать собственное здоровье, как то, что всё это обязательно скажется на Сабрине и Лео, и мучить своих детей натянутыми отношениями с их матерью Гвидо не хотел. Слишком жестоко по отношению к ним было постоянно орать друг на друга, обижаться, постоянно подозревать что-то и скрывать друг от друга то, где отец постоянно пропадает - потому что это перестаёт быть нормой, когда у матери перестаёт хватать терпения. Пусть лучше они будут в разъезде, чем живут, как кошка с собакой, имея общих детей; проще объяснить им, что папа больше живёт с ними не потому, что не любит их, а потому что не любит их мать, чем то, почему их родители не могут жить как нормальные люди. Да, Монтанелли собирался завершить начатое - окончательно расколоть их брак, подарив жене и детям то, чего так хотела Барбара - спокойной жизни, отгороженной от криминала высоким забором; и той маленькой бреши, через которую Гвидо будет протягивать руку Лео и Сабрине, а так же передавать деньги, ей будет вполне достаточно. Это было больно, но такие условия его устраивали. Дети не останутся без отца, без средств на жизнь, и не будут пользоваться ненужным вниманием как преступников, так и государства... в обмен на то, что будут видеть отца гораздо реже, чем большинство других детей. Отца, который в прямом смысле потрошит человеческие тела, и вовсе не ради науки, а подобно какому-нибудь палачу из фильма ужасов. Возможно, это не такой уж неравноценный обмен... Это не убийцам и ворам нельзя иметь семьи - по сравнению с чистильщиками, они если и не святые, то, по крайней мере, верующие.
- Может, и не потонет. Ты ведь тоже здесь.
- улыбнулся Гвидо в ответ. Омбра в свои двадцать имела больше трупов на счету, чем многие - можно с уверенностью сказать, что даже большинство, - членов Семьи; и здесь, в Риме, свой опыт наверняка увеличила с лихвой - пространства здесь было достаточно. Но убирать за ней обычно было просто - работая в основном на расстоянии, она всегда действовала аккуратно и точно, оставляя после себя только тело со свинцовой пилюлей в организме. За исключением, может быть, последних контрактов... Антонио не посылал её на массовые разборки - ей доставались одиночные цели, но наибольшей важности, чем вся та шпана, которую пачками укладывали, допустим, парни Бруно Де Гранте. Вот после кого всегда было достаточно и крови, и пуль, и гильз, и трупов - и шума тоже немало; но ударный отряд - на то и был таковым, чтобы уничтожать живую силу врагов Семьи. Даром свой хлеб у Торелли никто не ел даром.
- Почему нет? Глядишь и вовсе переедет к тебе жить на пенсию. Когда узнает, что у тебя такой дом и прислуга. - Гвидо вновь улыбнулся ей. Разговоры о их круге друзей отвлекали от мыслей о его разрушающейся семье. Если он сам хотел того, чтобы они жили порознь, то, похоже, этой ночью сделал ещё один шаг для этого. Переспал с другой. Чего не делал за все пять лет совместной жизни, перешагнул через святость брака, через себя самого, практически, своими руками уничтожив мост назад, в прежнюю семейную жизнь. И на самом деле, ему всё-таки стало легче после этой ночи... хоть и ненамного. Маргарита унесла часть его боли, хоть и заменив её немного другим её видом; но и она растворялась сейчас, по мере того, как всё входило в норму и они просто общались на её кухне, вспоминая старых друзей, и не боясь того, что ФБР их прослушивает. - И здесь ему было бы самое место. А не тебе... Свежая кровь должна быть в деле, а не находиться за десять тысяч километров от Семьи. - они становились старше. Из тех, кто был близок Антонио, после отъезда Маргариты Гвидо стал самым молодым, но он мало что решал в Семье. А тем временем, администрация всё больше напоминала палату в доме престарелых, пожилые люди, пережившие и охоту на мобстеров, и ухватившие лучи заката золотой эры, не желали ни ложиться в гроб, ни отходить от дел, блокируя вакантные места для более молодых - это не могли не видеть все остальные, и Гвидо в том числе. Пока что система нормально работала и так, но лишь вопрос времени, когда она начнёт давать сбои, и у мудрейших людей в мафии не хватит силы в руках, чтобы удерживать свою власть... Да и мудрость - ничто, когда она подёрнута старческим маразмом. Людям Мафии нужно знать, когда вовремя остановиться и отойти от дел, чтобы уступить дорогу другим. Иначе более молодые попросту снесут, устав ждать, когда их пустят к настоящей власти. Нельзя находиться у кормушки вечно - или съедят самого.
- Едем? - растягивать завтрак до обеда всё-таки было сомнительным вариантом. Допив кофе, Гвидо встал из-за стола и сложил грязную посуду в раковину.

0

38

- Пусть переезжает, только ради того, что бы я вернулась в Сакраменто.  - Она улыбнулась ему совершенно открыто, и даже несколько по-детски. Марго и правда безумно хотела вернуться в город, где выросла. Для нее Рим никак не хотел становится родным городом, хотя Марго подспудно чувствовала, что  ей еще придется довольно долго прожить в этом городе, практически пуская его  в свою кровь. - Я уже даже не знаю, что мне сделать чтобы вернуться домой, может пол сменить? - Она чуть улыбнулась, откидываясь на спинку кресла и привычно закидывая ногу на ногу, и глядя на Гвидо со странным выражением лица. Она словно увлеклась идеей сменить пол, чтобы вернуться в США на законных правах, и заодно заставить Гвидо перестать ощущать себя виноватым в том, что между ними произошло, просто потому, что она все равно чувствовала напряжение, исходящее от него.
- Поехали. - Пожалуй ей стоило отвезти его  в аэропорт как можно быстрее, чтобы забыться и снова начать жить в затьи в этом старом  и неадекватном городе, чтобы побыстрее сбежать с него, когда появится возможность.

июнь 2008 года
Черное платье идеально облегало стройное тело. Маргарита с недовольным лицом отошла от зеркала - оно отображало Омбру в не слишком любимом ею внешнем облике - облике сексуальной женщины, а не жестокой убийцы, который за десять лет жизни в Риме, записала на свой личный счет ни один десяток жизней, мешавших мафии. Tercio consiglieri семьи ди Капо успешно справлялась  со своей работой, впрочем не вмешиваясь  в жизнь этой самой семьи, и оставаясь лишь безмолвным исполнителем, и отчасти- советником дона. И оставаясь чужаком в этой семье - она не пожелала присоединиться к ней на полном праве, хотя ей неоднократно это предлагалось. Один из капо семьи даже пытался сделать это с угрозой, обвиняя ее в шпионаже, и совершенно противореча самому себе - Марго улыбнулась, как довольная жизнью кошка: мужчина лежал на дне Тибра уже который год, а она по прежнему ценилась как профессионал, и специалист в тихом убийстве. Впрочем, она совершенствовалась в своей работе, и теперь могла гораздо больше, чем тогда, когда покинула Сакраменто  еще наивной девушкой.  И сегодня ей предстояло продемонстрировать свои новые умения и знания. Впрочем, это не было заданием для мафии - Омбра совершенствовалась и на частных заказах, хотя сегодняшняя вечеринка была лишь исследованием, но позволить себе небрежность в образе роковой femme fatal она не могла.
Пафосный отель в греческом стиле очень часто собирал гостей под своими сводами, сегодня это были те, кого ринято было называть донами - представители итальянских мафиозных семей Рима собирались для ежегодной встречи. Марго никогда не вдавалась в подробности этих встреч, они мало ее интересовали. Ее статус в семье ди Капо был не слишком афишируем, а потому она предпочитала играть на таких встречах роль симпатичного украшения интерьера, потягивая не слишком качественный кальвадос, и запоминая лица тех, кого потом придется убирать.
Едкий дым попал  в ноздри, и Омбра чихнула, отстраняя от себя сигарету, и улыбнулась  в темноту - она выбралась на балкон отеля, чтобы подымить в одиночестве и убить оставшееся до официально возможного ухода с мероприятия времени. Ей уже поднадоел этот треп. Да и вьющийся вокруг нее Шип был не самым лучшим собеседником. Омбра не могла объяснить почему, после трех лет полного игнорирования ухаживаний инквизитора Семьи, она вдруг приняла их, и даже позволила тому создать иллюзию романа на несколько месяцев, словно не понимая, что когда наиграется, то получит проблему в его лице. Проблема уже наклевывалась...
Телефон отвлек ее от мыслей, и посмотрев на номер, женщина удивленно приподняла бровь. Она не ожидала звонка от Гвидо Монтанелли. Их общение не прервалось после той памятной ночи  у нее на вилле,  и не приобрело холодной окраски, но все же она за десять лет могла уже четко сказать когда и во сколько позвонит ей Гвидо, видимо составивший для успокоения собственной совести расписание подобных звонков ей. А тут... на тебе...
- Pronto.

+1

39

Июнь 2008
- Я вылетаю к тебе из Сакраменто. Буду через 18 часов. Встретишь меня? - на этот раз Гвидо звонил из города перед тем, как вылететь; в самолёте пользоваться мобильным не дадут, а ждать её по приезду на этот раз он не мог. На этот раз это была деловая поездка. Но даже в ней можно было найти время для личной встречи со старым другом... и место для личных переживаний. Весьма далёких от того, что случилось между ними уже более десяти лет назад; далёких от бизнеса, от Мафии, от их организации, четыре года назад почти полностью сменившей верхушку, но как и весной девяносто восьмого, когда он последний раз виделся с Омброй - связаных с его семьёй. Монтанелли проспал почти все восемнадцать часов, что провёл в полёте - на самом деле, только сон и спасал и от самого себя, и от окружающего мира... на какое-то время. В багажном отделении самолёта находился гроб; но мыслями Гвидо был далёк от того, кто лежал под его крышкой - разумом чистильщик был с другим мёртвым человеком. Его мать умерла несколько дней назад... Он сел в самолёт, не успев даже переодеться после похорон.

Один из солдат римской Семьи Сорентино был убит в Сакраменто несколько дней назад. Гвидо сомневался, что Торелли имели какое-то отношение к его смерти. Как сообщил дон по телефону, мужчина приехал в город по своим личным делам, и это уже имело подтверждение, что, впрочем, не означало правду с абсолютной уверенностью. И не решало вопрос обострившихся "международных отношений" Сакраменто с Римом - смерть посвящённого Сорентино на территории Торелли было явно не на руку последним. Чтобы не усугублять ситуацию, мёртвое тело решили отправить назад на родину. Монтанелли был сопровождающим - да и кому, впрочем, как не ему было заниматься мертвецами?
Гроб грузили в катафалк, а Гвидо просто отстранённо наблюдал за происходящим; ещё сегодня утром точно так же грузили другой гроб в другую машину, а он точно так же наблюдал за происходящим, пытаясь найти хоть небольшой островок звука среди звенящей тишины в своей голове. Кажется, это было уже вчера, а не сегодня... часовые пояса не давали почувствовать счёт времени. Хотя дело было даже не в них - вот уже несколько суток напролёт казались просто длинным днём. Гвидо засыпал раньше, чем солнце успело сесть, и просыпался, когда оно уже было высоко в небе - он уже около девяноста часов не видел темноты... темнота была внутри него. С тех самых пор, как он услышал известие о смерти своей матери - будто внутри него просто что-то выключили. Щёлк, и свет погас...
- Salve, Маргарита! - Монтанелли сумел надеть на пасмурное лицо улыбку, увидев Омбру, и на мгновение темнота рассеялась, уступив место вниманию и интересу. Маргарита изменилась за эти десять лет. Вместо юной девушки Гвидо видел перед собой молодую женщину, прекрасную в своей стати, грациозную в своих движениях, и очень соблазнительную... даже сейчас, на фоне тёмной машины для похорон, в повседневной одежде и при свете яркого римского солнца. Воспоминания о предыдущем визите к Омбре нахлынули странной волной, погружая голову в ещё более глубокий туман; Патологоанатом находился в состоянии, которое было сродни дрянному алкогольному опьянению, реальность сквозь завесу слишком обильного сна, оставившему заметный след на его лице, сама воспринималась подобно ночному видению. Гвидо не плакал ни на похоронах, ни после, его депрессия носила более закрытый, внутренний характер. Нужно было держаться - ради детей, для которых потеря бабушки тоже была тяжёлым ударом, ради Семьи, всё ещё переживавшей переходный период со сменой руководства. Всё это не давало туману сгуститься настолько, чтобы он сошёл с дистанции, перестав выполнять свои функции семейного коронера. И перестав воспринимать действительность достаточно чётко. - Stai benissimo! - традиционные объятия и поцелуй в щёку ненадолго "пробудили" его, словно электрошок умирающего пациента, но затем Гвидо вновь вернулся в своё мрачное состояние. Тем, кто плохо его знал, оно могло бы показаться вполне обычным - он всегда был весьма замкнутым, немногословным и довольно флегматичным; но для тех, кто знал его ближе, было заметно, что с ним происходит что-то не то. Особенно, учитывая, что с Омброй они не виделись уже десять лет. Монтанелли казался... недосыпающим. Хотя и спал в этот период больше, чем когда-либо.
Он галантно открыл дверь для Маргариты и влез в автомобиль следом. Они оказались перед обычным дешёвым деревянным гробом, который только что погрузили в специальное для него отделение; водитель, закончив все приготовления, занял своё место у руля. Гвидо открыл часть крышки у изголовья, демонстрируя Маргарите лицо покойного:
- Знакомься: Сальваторе Драппо. Человек Сорентино. - он позвал ди Верди не просто так; её авторитет в Риме имел такое значение, что слухи о её деятельности доходили даже и до Сакраменто. Наверняка в Риме знали, кто она такая, и её слово имело какой-то вес - может, и дон семьи Сорентино прислушается к нему с большим вниманием, чем к словам чистильщика из Калифорнии. - Его застрелили в Сакраменто пару дней назад. - Гвидо бальзамировал его тело собственноручно. Вместо того, чтобы быть со своими близкими в трудную минуту; вместо того, чтобы провести больше времени у тела своей матери, как подобает хорошему сыну... он торчал в морге с трупом, которого при жизни даже не знал, готовя его к перевозке на другой континент. Монтанелли закрыл крышку, отведя от гроба взгляд; за то время, что они провели с Сальваторе наедине, он успел слишком хорошо запомнить его лицо.

Отредактировано Guido Montanelli (2013-02-24 08:53:56)

+1

40

- Мне нет необходимости с ним знакомится. Я его знаю лично. Хотя и не горюю о том, что его застрелили. - Если бы Омбра не жила все эти годы в Риме, по ее холодному тону, прорезавшемуся, когда он показал ей покойника, можно было бы понять, что она сама бы с удовольствием прикончила бы этого Драппо своими руками. Он не был ее личным врагом, но на встречах семей они нередко пересекались. Последние пару лет,  Омбра была допущена на общие советы, в качестве, которое никто не озвучивал, но о нем все знали. И сейчас ей также явно не нравилось, что  ее статус хотят использовать для того, чтобы смягчить произошедшее. Вопрос был только в том, станет ли слушать ее дон семьи Сорентино - она не имела никакого статуса в его семье, пусть и не главенствующей сейчас в Риме, а ее статус в семье ди Капо предпочитали не афишировать, и дон вполне мог мотивировать свое нежелание общаться с ней своей неосведомленностью. И ей нечего было бы ему предъявить.
А начиналось все так мило, что сейчас даже не хотелось вспоминать - после его звонка она ощутила себя снова двадцатилетней старлеткой, с ветром в голове и глупым отношением к жизни, которая, переспав с коллегой и другом, просто спокойно продолжила с ним общение. И одновременно радость оттого, что он вновь приезжает в Рим. Нет, не с расчетом на новую близость - хи.. это десять лет спустя-то... - а с тем, что безумно будет рада его видеть, просто потому что жутко соскучилась по родным лицам, особенно после смерти дона, на похороны которого ей даже не было разрешено прилететь. Впрочем, Омбре бесполезно было что-либо запрещать, а деньги, оставленные ей Антонио, а пуще те, которые она сама заработала за эти годы, позволили ей попрощаться с ним тайно, прилетев всего на пару часов, в морге, задолго до официального прощания. И даже Гвидо не был поставлен в известность о ее приезде. В этот раз конспирация была на очень высоком уровне.
Гвидо действительно очень устал, или успешно сделал вид, что ничего не заметил, потому что на женщине все еще было ее черное вечернее платье, под которым успешно скрывался пистолет, и тонкий корсет-сбруя на ткани был ни чем иным, как бронежилетом. После его звонка Маргарите предстояла очень бурная ночь, и она сама выглядела неимоверно уставшей, учитывая то, что за эти восемнадцать часов ни разу не присела, не говоря уже о сне. Впрочем, крови на ее руках прибавилось не слишком много - tercio consiglieri исполняла свою работу советника, а не киллера. Другой вопрос, что никому не стоило об этом знать.
И все же она была безумно рада видеть его и эти короткие объятия в аэропорту, не выходящие за грань приличий, легкие прикосновения, и улыбка, скользнувшая на миг на его хмуром лице. Эмпат в Омбре снова поднял голову - теперь она чувствовала, что произошло что-то гораздо серьезнее, нежели смерть Драппо и его давний развод - в глазах Гвидо не было привычного блеска, и что-то душило, давило его.
- Что-то случилось еще. - Даже не вопрос, утверждение, которое было нужно больше для того, чтобы он понял - она не отпустит его из Рима, пока он не выговорится, не выдаст ей свою боль. Иначе он рискует прилететь в свой дом в таком же роскошном деревянном костюме, как и Драппо, будь он проклят на том свете!

+1


Вы здесь » SACRAMENTO » Заброшенные эпизоды » Tutte le strade portano a Roma