Jack
[fuckingirishbastard]
Aaron
[лс]
Lola
[399-264-515]
Oliver
[592-643-649]

Kenny
[eddy_man_utd]
Mary
[лс]
Claire
[panteleimon-]
Adrian
[лс]
Остановившись у двери гримерки, выделенной для участниц конкурса, Винсент преграждает ей дорогу и притягивает... Читать дальше
RPG TOPForum-top.ru
Вверх Вниз

SACRAMENTO

Информация о пользователе

Привет, Гость! Войдите или зарегистрируйтесь.


Вы здесь » SACRAMENTO » Заброшенные эпизоды » Tutte le strade portano a Roma


Tutte le strade portano a Roma

Сообщений 61 страница 80 из 109

61

Гвидо и не ждал от неё понимания сейчас, прекрасно зная о том, что она сирота, взятая на воспитание доном в юном возрасте, за три или четыре года до того, как он взял под своё крыло его самого, и видевший их взаимоотношения, хоть и мельком, не имея ни возможности, ни желания вмешиваться в них. Маргарита не видела семьи в общепринятом понимании; у неё не было родителей - у неё были учителя и воспитатели, главным из которых был Антонио, содержавшим, одевавшим, растившим её, и любившим её, но не как дочь, племянницу или любовницу. Став его личной убийцей, телохранительницей, одной из самых ближайших к нему персон, она не была даже его наследницей. Потеряв Фьёрделиси, она должна была ощущать нечто другое... Монтанелли, в свою очередь, никогда не пытался понять, что именно она должна была почувствовать при известии о его смерти - как для неё было пока недоступным понимание семьи и родства, так и вне его ведения было происходящее между ней и доном.
Маргарита не могла понять ни его, ни любого другого человека с подобной проблемой, она росла в особых условиях; но это не сделало Омбру менее человеком, не лишило сострадания, не выбило из неё любовь, не уничтожило совесть и сострадание. Даже не понимая того, что он чувствует, она могла принять эту проблему, оказать ему поддержку, которая если и не была необходимой в срочном порядке, но уж точно никогда не стала бы лишней; что она и делала сейчас - и даже настаивала на этом праве, заметив его состояние ещё в машине. Просто потому, что считала его своим другом... Как и он считал её своим. Так что и пытаться скрыть от неё проблему - означало задеть её чувства. И дело было вовсе не в том, что единожды они были ближе друг к другу ближе, чем кто бы то ни было... сексуальная связь здесь была совершенно не причём. Одно воспоминание о ней могло бы быть оскорбительным для памяти его матери.
Но всё же... и не вспомнить о ней, вновь оказавшись в этом доме, было невозможно. Казалось, даже сама вилла помнила, что это было, храня ту ночь в своих стенах, ничуть не изменившихся за десять лет, как будто и не было этого времени - изменились только они сами, как изменились их проблемы. Потерю матери Гвидо переживал гораздо сильнее, чем разъезд. С этим можно было справиться, отыскав время для общения со своими детьми, в конце концов, они всё ещё жили с ним в одном городе, не так далеко от него. А вот со смертью справиться уже невозможно. Но именно она и заставляет ценить живых... Монтанелли стало легче. Тяжёлый туман, казалось, вышел из его головы, сконцентрировавшись в этих слезах, и осев на коже Маргариты. И внутренний прагматик напомнил ему о том, что Элоиза была старой и больной женщиной, что она не могла жить вечно, что это нормально - детям хоронить своих родителей.
Куда ужаснее, если наоборот...
Гвидо поднял голову, кивнув на её слова, и пряча покрасневшие глаза от неё, словно был в этом какой-то смысл после того, как он плакал на её плече секунду назад. Но даже здесь и сейчас нашлось место капли стыда за свою слабость, порождавший страх смотреть в глаза той, кто только что его поддержала, не пожелав оставить в одиночестве в минуту этой слабости. Монтанелли неуверенно кивнул ещё раз, вставая со стула и размыкая объятия, чтобы вытереть следы слёз с лица; заговорить он не отважился, боясь услышать сейчас тембр собственного голоса, разбавленный слезами. Омбра была права, ему нужно было отдохнуть; по-настоящему, а не в очередной раз сбежав от реальности, просто погрузившись в сон. Кажется, теперь он мог это сделать, тяжесть последних дней навалилась всем своим грузом усталости, но было достаточно сил, чтобы вновь вернуть себе способность отдыхать во сне, ощущать вкус еды, чувствовать... чувствовать. Что угодно - от тепла и холода, до самого себя. Все его друзья в Сакраменто не смогли сделать того, что сделала Омбра - вернуть его обратно к жизни.
- Спасибо... - голос всё ещё был сдавлен, но зато звучал даже искреннее, чем сегодня в аэропорту, когда Гвидо увидел её впервые за десять лет. Он всё-таки поднял на неё взгляд, после того, как бегло оглядел комнату для гостей, оценив её уют и тепло, умиротворение, изображённое на картине, в котором каждый, в чьих жилах течёт хоть немного итальянской крови, почувствовал бы что-то родное - и вгляделся в её красивое лицо, изменившееся за эти годы, ставшее более серьёзным, чуть более усталым, чуть более холодным, но не утратившим человечности. Взглянув в глаза киллера, видевшего в жизни немного за пределами системы Мафии - и тем не менее, от этого ценившего блага жизни ещё более. И умевшего сострадать своим друзьям, что бы не произошло, так же успешно, как и лишать жизни врагов... Глаза Гвидо блестели в полумраке комнаты, словно подёрнутые алкогольной плёнкой, да и движения были нечёткими, словно у пьяного; он соображал всё ещё не очень хорошо, но на этот раз виной был не алкоголь, когда он, вместо того, чтобы пройти в комнату, подался к ней, коснувшись её чувственных губ своими, даже сам не успев понять, что делает; словно и не прошло десятка лет, словно они просто переночевали на этой вилле, встретив новое утро, словно не существовало ни Рима, ни Сакраменто, только этот дом у бассейна. - Grazie... - повторил он ей в губы, внезапно осознав, что сделал, и ожидая от Маргариты реакции - от ответного поцелуя, до пощёчины и требования покинуть её дом; или даже ножа под сердце... Гвидо не знал, чего ожидать от неё; зато теперь знал, чего хотел сам, спутывая карты, казалось бы, только вставшие по местам...

+1

62

Их отношения скользили на грани фола, и Маргарита не могла этого не понимать. Она понимала, что сама подталкивает его к подобному шагу, все еще оставаясь в гостевой спальне, а не оставшись  в коридоре, она понимала, что Гвидо сейчас на грани самоконтроля, и сам может не воспринимать свои действия, понимала, что он  в расстроенных чувствах, после смерти матери, и может сам не понимать, какой путь выберет для того, чтобы погасить эту боль, не осознавая перед каким выбором вновь поставить ди Верди, которая сама достаточно долго приводила свои моральные принципы в порядок после их обоюдного срыва десять лет назад.
- Гвидо... - Она не могла ударить его ножом, она не могла дать ему пощечину, просто потому что прикосновение его губ снова разбудило  в ней ту юную Маргариту, которая сломя голову ринулась  в интрижку с другом и наставником, забывая про все, оставляя за спиной все свои и чужие моральные принципы и просто наслаждаясь страстью захватившей их тогда без ограничений. И она порой еще вспоминала те моменты, когда оставалась одна в огромной спальне, словно перекладывала бусинки-воспоминания на широкой доске своей памяти, растравляя и без того слишком чувствительную душу, вынуждая себя желать того, что не должно было повториться никогда. Но Судьба - странная женщина, словно сталкивала их снова, заставляя сложиться все так, словно они должны были находиться рядом, словно так и должно было  быть.
Омбра мягко коснулась  ладонями его лица, отвечая на поцелуй. Но теперь она не была той жаркой и жадной девчонкой, которая словно каштаны из огня, готова была тащить его страсть, не отпуская ни на мгновение, и испивая его похоть до дна. Теперь она была более рассудительна, понимая, что он не осознает произошедшего, а осознав - просто будет корить себя, жалеть, и стыдиться сделанного. Омбра была женщиной и сейчас не хотела быть безумной настолько, чтобы снова получить уснувшего от усталости любовника, который даже не сможет потом вспомнить, что же произошло. Она хотела дать ему несколько часов на отдых, чтобы самой прийти позже...
- Ora non è il momento ... Si ve ne pentirete ... Guido .. - Она чуть отстранилась, глядя в его глаза с теплотой и нежностью, позволяя ему увидеть загоревшийся в них огонь, но в то же время давая понять, что ни о чем и речи быть не может, пока он не отдохнет. По хорошему ей самой нужен был отдых, учитывая двадцать четыре часа на ногах. - Verrò più tardi ... resto ... - Она хотела, что бы он понимал, что делает, а не делал все лишь подчиняясь безумию в которое его толкало горе.

+1

63

Гвидо почувствовал изменение во вкусе, едва только коснувшись её губ; несмотря на то, что он скрывал ото всех, даже от ближайших друзей, то, что произошло здесь между ними десять лет назад, тот вкус он всё ещё очень хорошо помнил. Вкус Омбры стал более терпким, куда более крепким, холодным... и теперь - по-настоящему пьянящим, алкогольным, почти ядовитым, отравляющим, но не дававшим остановиться, если уже приложился к этой чаше. Словно молодое вино наконец вызрело, раскрывшись полностью в своём вкусе, цвете, аромате, став настоящим... оценить которое по достоинству мог только настоящий ценитель. Из молодой и страстной девочки в цветном платье Омбра превратилась в роковую женщину, слишком молодую, чтобы называться пиковой дамой, но уже слишком взрослую, чтобы называться "сердцеедкой". Она сама больше напоминала Судьбу, к которой обратилась за советом сейчас - неоднозначная, полная загадок, смертельно опасная, но привлекательная, и прочно державшая в своих сетях, хоть и давая иллюзию на то, что всё наоборот - это ты держишь её... Глядя в её красивое лицо, ещё слегка плывущее из-за лёгкой расфокусировки замыленного влагой взгляда, Гвидо тонул в ней, в её глазах, и чувствовал лишь тепло огня в них; остановиться было уже невозможно, и краем сознания понимая, что он снова будет жалеть о содеянном, и что избежав фатального выбора судьбы в доме Кьянто, нарывается на смертельный удар прямо здесь и сейчас, в этой спальне, он лишь едва слышно прошептал ей в губы:
- Adesso... - и слился с ними в поцелуе вновь.
Позже... позже у них ничего бы не вышло; отдохнувший мозг, воспринимающий информацию, реагирующий на содеянное адекватно, будет вновь проецировать лишь стыд, заставляя взгляд уходить в сторону, чтобы не встречаться с противоположным, уже независимо от того, повториться ли связь между ними или нет. Однажды отравленные близостью друг с другом, они не могли ей сопротивляться и скрывать её; они обречены всегда напоминать о ней друг другу и единственный надёжный способ уйти... лишь повторить. Разница только в том, хватит ли смелости единожды уйти, запутавшись ещё сильнее - или же сил продолжать бежать вечно. У сознания не было сил бежать; но лишившись их, оно стало безнадёжно храбрым, решившись на этот поцелуй. И отступать было уже поздно - это бы выглядело побегом...
Его мозгу нужен был отдых; но тело, которое провело во сне половину времени, в отдыхе не нуждалось - в нём скопилось вполне достаточно сил, чтобы продолжать жить полной жизнью, независимо от чувств, которое испытывает его хозяин. Движения перестали быть неуклюжими по мере того, как тело стремительно отвоёвывало контроль у мозга; уже больше не было ни скорби, ни стыда, ни подавленности, мышцы не знали этих ощущений, но прекрасно были знакомы с чувством похоти, желания, удовольствия... боли. Возможно, теперь только она могла бы остановить Гвидо, не находящегося во власти самого себя, как остановило бы любого нормального мужчину... Сейчас или никогда - после уже не будет шансов; сознание не даст им закончить то, что началось сейчас, но муками совести наградит в равной степени. Дело было уже не в том, что у него происходило дома, в личной жизни, в его семье - теперь имело значение только то, что было между ними двумя... - Salito... - по лицу прошла тень улыбки; он вспомнил, как и почему назвал её десять лет назад. Из белой роза превратилась в чёрную; шипы стали больше и острее, но именно они и влекли его больше, чем сам цветок, даже если и с риском упасть мёртвым, напоровшись на них. Ладонь скользнула под глубокий разрез платья, приласкав стройное бедро, ненавязчиво прижимая женщину ближе к Гвидо, без применения силы, почти без настойчивости, наоборот, словно с просьбой, всё ещё давая возможность ответить на неё резким отказом, ударом в пах, смертельным приёмом, но не словами "Позже". Позже будет слишком поздно... И снова заговорят слова, почти самые неискренние из всех способов передачи информации. Пока что говорили губы, вновь беззвучно и мягко коснувшиеся её губ, едва дав возможность набрать воздуха. Гвидо вновь и вновь целовал её, не решаясь зайти дальше этого поцелуя - даже будучи столь настойчивым, он не забывал об уважении и о её праве на остановку, на отказ продолжать безумную игру и больше никогда не возвращаться к ней, снова просто забыть всё, что произошло, и никогда больше не вспоминать. Монтанелли слишком плохо соображал, чтобы принять призрачный ответ; ему нужен был чёткий отклик, или даже не нужно было отклика никакого - просто желание продолжать эту игру, продолжать новое преступление против них самих, которое он уже начал, и в которое уже вовлёк её своим внезапным порывом, выросшим на скорби, как грешный плод похоти, цветок Фрейда с ядовитыми остриями шипов, пьянящим запахом розы, вкусом выдержанного вина неизвестного сорта, физического влечения, единения двух душ и их общего одного на двоих наказания... Уйти от которого было невозможно - как кара нарушившим Омерту, она преследовала бы вечно, на Земле, в Аду или Чистилище.

+1

64

У нее не было сил оттолкнуть его. У нее не было сил на удар, лишавший их обоих наслаждения, которое было ядом в чаше Клеопатры и Цезаря. Он был ее Антонием - чистым желанием, помноженным за сдержанность, слишком долгое время хранимой, и носимой в чаше со змеями, которая была доступна им обоим. Они испивали из нее до дна, забывая о том, что дальше этой чаши, только смерть. Не та, привычная, от пули или стали, а та, что стала для них обоих крестной матерью - в жару, что сейчас больше тлел, нежели разгорался, все еще ожидая ее угля, и Омбра не могла оставить это горючее для них обоих пламя без подпитки, не могла стать льдом, который бы загасил это пламя. Она не могла сопротивляться той страсти, которая вспыхнула практически мгновенно, словно вонзился отравленный кинжал в самое сердце.
- Non lasciarmi ... - Хрипло выдохнула женщина, когда его рука нежной змеей прокралась в вырез слишком откровенного платья, скользя по нежной коже слишком чувствительного бедра. Она тихо выдохнула в его губы, понимая, что уже не сможет противиться тому желанию, что так стихийно возникло между ними и словно стало какой-то странной стеной, огораживающей их обоих, оставляющих наедине, в стороне от всего мира, от всего того, что могло остановить эту странную страсть, ставшую словно наваждением для них. Не оставалось ни законов Рико, ни Омерты, ни семей. Не оставалось ничего, кроме сладкого тепла тела Гвидо, слишком сладкого, слишком властного, слишком нежного, слишком.... слишком.... Омбра прижалась к мужчине сильнее, словно безмолвно давая разрешение на  любое действие. И, казалось, захоти он убить ее сейчас, и она всего лишь беспомощно подставит свое горло под его нож, забывая обо всем, чему ее учили...
- Adesso... - беззвучно прошептали ее губы, касаясь его губ, отвечая на не заданный вопрос. В конце-концов она никому и ничего не была должна, не несла никаких обязательств, и максимально была готова снова преступить ту черту, что разделяла их десять долгих лет, вырвать у судьбы эти минуты высокого наслаждения, которое готово было излиться на их головы слишком сладким, манящим дождем.
- Resta con me... - Боль, наслаждение, тихая сладость, уют ее маленького дома, страх ее маленького мирка, все переполняло эти слова в его жадные, страстные губы ,вдруг потерявшие нежность, и ставшие единым порывом для ее сознания, слишком слабого, что бы сопротивляться той силе, которой они стали в эти мгновения. Она знала, куда идет, но этот путь был выбран осознанно, не оставляя места сомнениям и сопротивлению, заставляя их обоих желать этого пламени, что был впору Торквемаде...

+1

65

Он уже не смог бы оставить её - как утопающий не способен просто оставить воду, в которой тонул, которой был окружён, которая убивала его, медленно, но верно; выплыть можно было только своими силами... но их уже не было - Гвидо вошёл в эту воду по своей воле, прекрасно зная стихию, с которой связался, и всю её опасность, он имел больше сходств с утопленником-самоубийцей, нежели со случайной жертвой. Если только с жертвой собственной глупости или тяги к риску. Чтобы выплыть, разорвать этот порочный круг, пока он не замкнулся, им обоим нужно было приложить огромные усилия - всё большие и большие с каждой секундой, и в конце концов - это просто подавило их. Они и не хотели сопротивляться, они просто сдались самим себе, поддавшись своему спонтанному, преступному желанию... Маргарита, на этот раз из них двоих именно она воспринимавшая реальность более чётко, сделала было попытку остановить надвигающееся безумие в самом начале, но даже ей, холодной и сильной Омбре, способной лишить человека так же легко, как чиркнуть спичкой о коробок, не удалось справиться с тем демоном, которого породил Гвидо, накормив своей скорбью и болью и не сумев затем удержать его. Росший десять лет, этот демон разрушил свою клетку, вспомнив, как был рождён, почувствовав близость той, кто стала одним из его родителей...
Этот демон теперь правил в том аду, который они построили в один момент десять лет назад, и в котором долго отстаивали право на власть, сражаясь с собственной совестью, принципами и воспитанием; теперь всё это было разрушено - демон похоти обглодал их трон, проглотил корону и играл бывшими правителями своего дома, как двумя безвольными марионетками, заставляя чувствовать близость друг друга, проявляя нежность - такую же холодную, сдержанную, уравновешенную, какими были Омбра и Патологоанатом, но от этого не ставшую чёрствой или менее искренней, разве что избавившись от доли той пошлости, что наполняла их десять лет назад. Рука Монтанелли проникла глубже под платье, мягко лаская нежную кожу, но в этом движении не было властности, неуважения или неприличия, в нём чувствовался тот самый почерк мафиози, аристократа, бывшего простолюдином, сделавшего своё имя среди грязи, и господствующего теперь над её частью - но без возможности выбраться из неё окончательно когда-нибудь; Гвидо не позволял себе развязности, пошлых прикосновений к пятой точке - ласки были искренними, и вежливыми, без ненужной остроты ощущений; и не несли в себе другой силы, кроме той, что он проявил, легко подхватив это бедро, устраивая его на своей пояснице, и заставляя Омбру оторваться от пола, поддерживая её, заключив в объятия, но на всякий случай используя и стену комнаты, как опору для них обоих. И вновь впиваясь в её губы поцелуем, но на этот раз - завершив его слишком быстро, скользнув губами сначала на её скулу, а затем, предварительно обдав кожу горячим дыханием, мягко коснувшись ими шеи, Гвидо одновременно поднялся рукой выше, пройдя по её талии, и приобнял за спину, пытаясь обнаружить застёжку от хитроумного платья, чтобы получить полный доступ к стройному и сильному телу Омбры...
Демон управлял им, заставляя колоться о шипы на розе, но это ещё сильнее подталкивало к продолжению безумной игры; он поливал его огненным дыханием, заставляя его пожар разгораться всё сильнее, не оставляя больше ничего, кроме огня, и не делая ничто другое более важным, как это пламя... кроме женского тела, которое, казалось, тоже горело в его руках, оплавляя кожу ладоней, губы, высушивая глаза вместе с выплаканными и ещё не выплаканными слезами, уничтожая его защиту - но даруя силы для продолжения безумного танца на огне, где ритмом были биения двух мечущихся сердец. Исследовав спину Омбры, Гвидо пришёл к выводу, что платье держится не на застёжке, а на ремне, расстегнуть который было не так просто в этом положении, куда сложнее, чем девушке было развязать его галстук и расстегнуть рубашку; ей нужно было задержать дыхание, чтобы стало возможным расслабить корсет, державший платье - и в данной ситуации, когда дыханием было управлять, пожалуй, труднее всего, это было крайне затруднительно... Монтанелли опустился чуть ниже, коснувшись губами её груди, будто мог помочь её лёгким дышать с этим поцелуем, успокоить её дыхание напрямую, одновременно готовя её к тому, что неизбежно случится всего через несколько секунд, когда ей придётся, возможно, остаться вовсе без кислорода на пару мгновений.
Дав Омбре немного времени понять это, Гвидо высвободил конец ремешка, резко потянул его - и так же резко отпустил. Ослабевшее платье начало оседать на её теле бесформенным лоскутком...

+1

66

Хрустальные нити, с легким перезвоном наматывались на пальцы, звеня и разрываясь от слишком сильного прикосновения, когда его пальцы осторожно  и нежно изучали ткань  ее платья с совершенно недвусмысленным намерением. Омбра понимала, что потеряла связку этих нитей в этом странном пожаре прикосновений, ощущений, поцелуев, порой становящихся непреодолимой силой, заставляющей забыть о том, что нужно и можно дышать, и просто дарящей сладость наслаждения, похожего на последний глоток яда - когда отказаться уже поздно, но в какой-то миг вновь хочется жить. Хочется забыть обо всем, запереться в раю для двоих, где оставалось лишь жаркое тепло двух тел, хриплое сбивчивое дыхание, и обещание, молчаливое обещание хранить их тайну слишком откровенную, слишком позорную и ... слишком сладкую в этой чертовой ночи, хотя о ночи  и речи не было, и только опущенные шторы, пропускавшие сквозь себя слишком малое количество солнца, создавали этот полумрак, такой притягательный и такой предательский. Марго не знала, повлияло бы на поведение Гвидо, если бы в комнате было яркое солнце, и не слишком хотела знать, оставляя за собой право просто чувствовать и не оглядываться ни на что, и не на кого. Они были в доме одни, не считая оставшейся в столовой собаки, о которой в принципе стоило бы подумать, ведь услышав стоны хозяйки, Судья мог бы навредить им обоим.
Разум сработал одновременно с чувствами - обнимая Гвидо, она чуть шагнула вперед, закрывая дверь за своей спиной, и почти мгновенно оказываясь в его хватке, поднимающей ее на его торс. Острый поцелуй прервался, словно разрывая горло, и оставляя жаркие клейма следов на ее коже. Дыхание пересушивало губы, заставляя судорожно выдыхать, и запрокидывать голову, точно пробуя откинуться еще максимально близко к стене, спасительно холодной и так откровенно не сдерживающей их совместные порывы, снова разгорающиеся безумием египетских страстей в степенном Риме. Словно сорванная тога, алым пятном крови ложащаяся на пол, соскользнуло ее платье, оставляя на гибком теле тонкое кружево трусиков и широкий кожаный пояс-корсет. Хитроумно задуманное платье оказалось слишком простым в снимании, впрочем желавшая ощутить Монтанелли всем телом, женщина пыталась сильнее прижаться к нему, одновременно пытаясь  стянуть с него галстук и рубашку, чтобы наконец добраться до его тела, почувствовать биение его сердца и убедиться, что все происходящее не очередная странная игра, где они лишь пешки на огромной доске, а действительно то, что сводило их с ума даже долгие десять лет спустя.
- Caro... - Теперь уже она сама тянулась  к его губам, запечатлевая на них жесткий поцелуй, напоминающий укус вампира, и первый тихий стон, еще совсем слабый, еще совсем не ощутимый, сорвался в этом поцелуе, словно роза упала с куста, сорванная соловьем, в подарок к матери-земли. Маргарита не хотела его отпускать, не хотела терять и драгоценной секунды, на то что бы переводить дыхание. Он сам пробудил  в ней ту страстную сторону, что старательно скрывалась ею давным давно, прорываясь лишь  в отношениях с  мужчинами, впрочем не оставлявшими следов в ее жизни, а ему это удалось. И это было куда важнее, чем Омерта и Рико сейчас. Это было важнее взятия Александрии... он был просто ее Антонием... А она - розой, что зацвела в одичавшем Гефсиманском саду предательства, которое совершали они оба практически одновременно.

+1

67

Огонь, наткнувшийся среди своего топлива на негорящий предмет, обходит его со всех сторон и начинает нагревать, в ожидании того, что он треснет, испарится или расплавится - возможность плотного корсета существовать отдельно от платья было неожиданной новостью. Подсознательное желание почувствовать тело Маргариты без помех, полностью, ощутив весь жар её кожи, биение сердца, пульсацию грудной клетки при срывающемся дыхании, создавало необходимость искать способы избавиться и от него; но этот её образ, включавший в себя тонкое кружево белья в контрасте с плотной кожей пояса, имел что-то общее с дикой женщиной-амазонкой, неуязвимой в бою, но беззащитной в сексе, и был невыносимо соблазнительным... Он заставлял ещё раз вспомнить о шипах, защищавших нежный цветок розы, и о том, что, видимо, именно эти шипы и создавали его физическую тягу к Омбре - немало цветов было и в Сакраменто, но шипы были далеко не у всех... и оттого казалось, что в них всегда чего-то не хватает. Остроты, опасности, холодности; а может быть - просто понимания того, что представляет собой "общее дело", чем жизнь мафиози отличается от жизни преступников вне этой системы, и тем более от обычных людей. Они с Маргаритой имели разные места и разные роли в этой сети, но их познания были одинаковыми, и образ мыслей исходил из почти одних и тех же истин, принципов и правил, показанных обоим одними и теми же людьми. Они были родственными душами, и понимали друг друга без всяких слов, даже сгорая в их общем огне страсти, одинаково понимая и осознавая его последствия для них обоих, и продолжали эту безумную игру за гранью допущенного, ломая установленные сотню или более лет назад рамки, чувствуя друг друга на уровне, недоступной людям их круга ранее, и наслаждаясь своей близостью, как запретным плодом, не чувствуя его горечи, и наплевав на последствия, хотя их даже не нужно было ждать... они смотрели им прямо в глаза. И отражались в глазах друг друга...
Чуть отстранившись и с силой оттянув ремень, Гвидо позволил ему с тихим стуком упасть на пол, и моментально снова прильнул к ней, словно желая извиниться за доставленный дискомфорт, или даже боль, вскользь коснувшись её освобождённой груди ладонью, и снова отправив её вниз, поддерживать устойчивость Омбры в этом положении и давая ей возможность наконец-то расстегнуть его рубашку и галстук, а может быть даже расправиться с ремнём и брюками. Удерживать девушку всё это время на своей пояснице, давая двойной вес своему телу, было непросто, но вес тела на себе - пожалуй, как раз то, что ему привычно было выдерживать, не говоря уже о том, что Маргарита находилась в превосходной форме - чувствуя её тело под собственными пальцами, и невольно включая подсознательную память в такие моменты, он мог с уверенностью сказать, что спортзал в её доме не пустовал все эти десять лет. Из юной красивой девушки со стройной фигурой Омбра превратилась в тренированную и сильную, но оттого только ещё более изящную, женщину...
Её приглушенный стон в его губы стал словно разрядом тока, тряхнувшим всё тело Гвидо с ног до головы, заставившим несколько языков пламени вспыхнуть и рассыпаться горячими искрами, обжигая, подталкивая к ответному действию, и принимая сильный, почти жестокий полцелуй Омбры, Монтанелли отпустил её на секунду, чтобы расстегнуть ремень и потянуть за резинку, позволяя брюкам и трусам упасть к его ботинкам, а затем переступил, перепутывая их ещё и с ботинками, снова касаясь её бедра - на этот раз чтобы помочь ей осторожно избавиться от белья, не повредив кружево и не оставив на нежной коже следов, приспустив кружево, а затем приподняв правую ножку Омбры, согнув её в колени и скользнув ладонями на икры, подтянув ткань и помогая ей не зацепиться за одну из застёжек туфель-сандалий. Движение напоминало часть странного танца, и действительно имело нечто общее с благородным танго, но куда пошлее и смелее; Маргарита так и не коснулась пола, а её бельё, легко скользнув по левой ноге, упало на пол, как пик всей кучей вещей, которые уже были там... Они были больше не скованы ничем, кроме огня собственной похоти и жара желания друг друга. Гвидо прильнул к ней, одарив её кожу прикосновением своего горячего дыхания, слыша, как их общий демон смеётся над ними среди плавящихся лавой стен их ада, но желая сейчас только одно - сделать огонь ещё сильнее, дав им обоим то, чего они так хотели, радуя демона их грехов, и снова совершив преступление против неё, Мафии, и себя самого... И не торопился этого делать, дав и себе, и Омбре возможность насладиться сильным проникновением подольше.

+1

68

Они оба не имели права на то, что творили сейчас. Более того, наказание за это прегрешение могло оказаться гораздо серьезнее, чем змея в корзине с фруктами, просто потому что она не была Клеопатра, и ее ночь не стоила тех нескольких минут, которые пришлось бы пережить будь у их соития свидетели, пусть даже случайные, пусть даже, всего на мгновения,  в их среде достаточно было прикосновения губ, что бы это стало предательством Омерты, предательством общей для них Семьи, предательством тех клятв и связей, которыми они были связаны гораздо крепче, чем просто тонкими хрустальными нитями, которые на проверку оказались гораздо крепче стальных канатов, когда-то скрепивших из дружеские отношения. Долгие десять лет не стерли, не сделали более тусклыми эти капли хрусталя, растекшиеся по  коже тонкими нитями, не отняли даже доли того сладостного предательства, что так остро насыщало сейчас обоих, заставляя учащенное дыхание биться и срываться, точно вольной птице в клетке. В этом было что-то и запретное, и одновременно первобытно откровенное, жадное и острое до  полуслепого безумия, яркое как фейерверк, увиденный впервые в жизни, и до хинной горечи запретное.
- Guido... - Он называл ее в порыве страсти своей розой, но она не могла придумать ему ласкового прозвища, называя по имени, словно клянясь  в какой-то слишком извращенной верности, слишком нежной привязанности, и более того, не признаваясь себе в этом, признавая отчасти его власть над ее телом, и частично - над душой. А без души не могло быть по другому - она бы просто оставила их связь как сладкое воспоминание, и остановила бы его еще в самом нечале их нового восхождения на вершину адского пожара, который жег их почище костров инквизиции и вынимал остатки и без того раздробленных на части душ. 
Тихий стон сорвался с ее губ, и ей понадобились мгновения, чтобы избавить дрожащими от волнения и спешки пальцами, мужчину от рубашки и проклятой удавки его галстука, стянуть тонкую шелковую ткань, и с маниакальностью нимфоманки расстегнуть пряжку брюк и молнию, чтобы он мог стянуть наконец мешавшие их полному соприкосновению вещи, и отдать все свое тепло, всю всепоглощающую страсть только ей, забюирая последние крохи разума. Хриплый полувскрик был ответом на его неспешное движение, и сильные руки обвили его шею, превращаясь  в сладкую удавку, вместе с ногами, сжимающими его бедра, и губами, так жадно отнимающими сдишком дорогое и тяжелое дыхание.

0

69

Их безумный огонь обжёг сильнее, когда два их пламени, стремившихся друг к другу, чтобы закружить свой опасный откровенный танец с новой силой, наконец слились воедино; преступление было совершено, и оно само же и было наказанием, захлопнувшим клетку за двоими преступниками, отгородив их окончательно от остального мира раскалённой сталью решёток и оставив наедине друг с другом, позволяя лишь их греху наблюдать за ними с той стороны этой клетки, внимательно, насторожено и неотступно, подобно тюремному надзирателю; Гвидо не видел его, но чувствовал присутствие - оно было в огне, сжигавшим их обоих, в запахе тела Маргариты, в её стоне, в его прикосновениях, в их совместном движении. Но на него сейчас никто не обращал никакого внимания; переступившие через собственные принципы, вкусившие запретный плод, любовники танцевали странный, граничивший с безумием танец, в собственной камере, поперев ногами совесть и правила... здесь, на вилле, не было донов и судей Мафии, и никто не мог бы донести на них ни уже мёртвому Антонио, ни пока ещё живым Бертолдо, ди Капо или Витторе, которым, к тому же, едва ли было дело до личной жизни своих людей; но всё же - у Патологоанатома и Омбры была своя тайна, своя Омерта, и в этом круге доверенных лиц не было места ни для кого больше, кроме него, неё и их совместных демонов, снова подтолкнувших их друг ко другу и снова сами же наказующих их за это в будущем. Когда огонь страсти превратится в золу, а их похоть станет просто пеплом, и клетка, остыв, замкнётся, снова спрятав в себе все секреты. Казалось, это будет ещё нескоро, и танец с языками пламени только начинался, но вкус этого наказания уже сейчас чувствовался, придавая ему ещё больше остроты, заставляя вновь плевать на запретность, продолжая ласкать женское тело, удерживаемое в воздухе ценой постоянного напряжения уже не таких молодых мышц. Будто само провидение наказывало за эту связь, коснувшись вместе с пальцами Маргариты его шеи гарротой, подойдя сзади, и на какой-то миг дыхание Гвидо просто остановилось под её поцелуем, заставляя лёгкие сократиться, и сделать следующее движение сильнее предыдущего, набирая обороты их обжигающего танго, и прижать её бедро к себе ещё плотнее, словно силы самой Маргариты не было и так достаточно, чтобы он начал чувствовать боль в напряжённых мышцах, которая, впрочем, не мешала - лишь подстёгивала к действию, окрыляя, усугубляя безумие, делая поцелуй ещё более острым - и тем не менее, разрывать его не хотелось до тех пор, пока губы и лёгкие не стало сводить, и острота не сменилась холодом подступающей асфиксии. И подавшись вперёд, Гвидо обжёг её ухо вновь обретённым дыханием, делая следующее движение, и повторяя его правой ладонью на её бедре и левой - на талии, почти распиная её на стене, служившая им обоим опорой, чувствуя, как кипящий яд бурлит в венах, смешиваясь с адреналином и выдавая смертельную смесь, похлеще алкоголя, любого наркотика, любого допинга пьянившуюю голову, наделявшую тело силами и заставляющими сердце выдавать бешенный ритм, за которым следовал не менее дикий танец страсти, нарушавший все правила, ставивший их вне законов мафии, но и тем самым позволявшим чувствовать временную свободу от них, и одновременно - весь риск, всю опасность этой свободы, остроту грани, на которой они находились в своей игре; и всю её страсть, наслаждение, искренность... остроту наконечников на стебле и нежность цветка.
- Salito... - губы вновь касаются её губ, словно лепестков розы, но больше не затягивают в острый поцелуй и не воруют воздух, вновь опустившись ниже, чтобы обласкать шею и грудную клетку в преддверии следующего движения их совместного танца, почувствовать ритм горячего сердца римлянки и всю глубину её дыхания, ощутить силу её тренированного тела в своих ладонях, и заставить его дрожать - не навязывая свою власть, но позволяя насладиться ей, уважая её право, как женщины, не быть сильной хотя бы в руках мужчины, и не быть абсолютно виновной хотя бы в преступлении не против закона и не против одной из многочисленных Семей, а против Мафии в целом; как и много лет назад, прикосновения Гвидо были столь же сильными, сколь и нежными, не оставляющими некрасивых синих следов или царапин на нежной коже, засосов, даже ссадин или заноз на спине, выдерживающей соприкосновение с жёсткой стеной столь долгое время; он уважал её - как женщину, и уже почти как любовницу, не позволяя себе никаких вольностей, за исключением страсти, которая сама способна сделать так, чтобы традиционные правила не были преподнесены пресно; и элементы риска травматизма в их позе ещё не означал травматизм и боль...

0

70

Она хотела боли. Адской боли, перекрывающей даже чувство их совместной вины друг перед другом, вины в несдержанности, в неумении подчинить свои желания, когда они идут  в разрез с требованиями Омерты и законов Рико. Омбра хотела ощутить его силу, хотела чтобы он причинил ей не только острое наслаждение, но и добавил каплю насилия в их коитус, заставляя ее сполна ощутить себя слабой женщиной, а не бездушным киллером.
- Di più si prega di più - шепчут пересохшие губы, запрокинутый подбородок вздрагивает всякий раз, когда его тело слишком приближается к ее телу в их оглушительном танце. Они оба предали свои принципы, предали дважды, словно рецидивисты, словно этот рецидив - это их революция, их протест против запретов, а не просто желание которому они оба однажды просто не смогли противостоять достаточно, чтобы не превратить дружеские отношения, партнерские отношения, деловые отношения - в запретную близость, о которой, придя в себя, не смогут говорить без стыда. Словно о темной, и совершенно постыдной тайне, которая не имеет права на существование, но существуя  в их сознании и памяти тела, превращается в трехголового Цербера, разрывающего лжецов на кусочки и сплевывающего их на девятый круг ада. Туда, где по словам Данте место самым страшным грешникам: предателям, обманувшим доверие, предатели родных, предатели родины и единомышленников, предатели друзей и сотрапезников, предатели благодетелей, величества божеского и человеческого, предатели Истины. Туда, где вмерзшие в лед вечности, они никогда больше не смогут расжечь пылающий сейчас между ними огонь, безумный, слишком яркий и слишком отравленный, ставший кровью и плотью их сливающихся тел. И отсутствие этого жара будет им наказанием, а не терзания Дита, и не терзания души относительно своего предательства. Но эта цена будет внесена потом.
Сейчас, в полумраке светлой комнаты, закрытой от всех и от всего плотными дверями, переполненной сладковатым ароматом похоти, хриплыми стонами, острыми вскриками, дрожащей от движения, единого движения двух тел, сплетенных в пламенном танце, лишенном музыки, но пропитанном диковинным ритмом, их грехопадение не так болезненно, не оставляет  привкуса предательства, оставляя его лишь на послевкусие, и кипит диковинным вином на губах, терпким, сладковато-кислым, сводящим с ума, и вызывающим головокружение от одного лишь глотка. Они же пьют его захлебываясь, наслаждаясь  и забываясь, отдаваясь его ядовитой насыщенности с преданностью старинных любовников, забывших ссоры и раздоры, и словно вновь нашедших свою ушедшую молодость и страсть.  И наслаждаются этим бесконечным вплавлением сильных тел, словно тренированных для этого момента, словно пойманных в сеть Капитолия, и готовых к Голодным играм - одним на двоих, без правил  и трений, без ненависти, но и без любви...
Ей стоило бы задуматься, что второй уже раз их бросает в объятия друг друга. О любви не могло быть и речи, слишком ровным было их общение, до и между этих встреч. Но сейчас ее голова уступила место всему телу, наслаждающемуся сильными, оскорбительно властными и оттого более сладкими и похотливыми движениями его тела, и ей и в голову не приходит, что она наслаждается как нимфоманка соитием с тем, кого прежде называла лишь своим другом. И что этот их совместный грех, уже однажды имевший место  в этом самом доме, может стать соломинкой, сломавшей хребет слону. Но не до мыслей ей... Она жадно цепляется в его плечи, чуть царапая, и уже не контролируя собственные вскрики, наполняющие комнату бесконечной какофонией звуков. И атмосфера сгущается, усложняется и переплетается в сладостном дурмане, играя словно дурацкую пьесу, которая вот вот прервется, и актеры не услышат аплодисментов, лишь упадут кровавыми ошметками под ноги зрителям.
Маргарита кричит, чувствуя как все тело охватывает жестокая судорога, сводя в бесконечной хватке все мышцы, заставляя сильнее вжиматься одновременно и в дерево стены, и в плоть ее любовника, словно желая не только оставить свой автограф на его спине, но и отпечаток тела на его торсе. Жадные губы, искаженные пароксизмом наслаждения, судорожно впиваются в его губы, а пальцы чертят красно-кровавые следы на его плечах...
- Guido, si prega di... - О чем она просит, понять уже невозможно, девушка оседает на нем и стене, расслабленное тело теряет контроль над губами, и слова звучат уже совсем невнятно, словно апофеоз только что завершившегося действия.

+1

71

Боль была тем, чего он не мог дать ей, особенно сейчас, когда огонь похоти жёг настолько сильно, приближаясь к своему абсолюту, насилие в сексе являлось тем запретным плодом, который Гвидо никогда не дал бы попробовать и не стал бы есть сам; с ней, своей женой, любой другой девушкой - неважно. Умея быть жестоким и беспощадным, в среде подобных им, гангстеров, умея доставлять боль живым немногим хуже, чем расправиться с мёртвым телом, в свою личную жизнь Патологоанатом никогда не пускал насилие, в особенности когда дело касалось секса. Насилие оставалось по ту сторону дверей в его личное пространство, в его ощущение мира, его семьи, уже десять лет напоминавшей расколотую на две половины чашу; а теперь, вместе с их соитием, в этот мир проникла и Омбра... впрочем, нет - это был её двойник, Маргарита де Верди, воспитанная влиятельным, уважаемым и деловым человеком, который спас её из огня в Риме, и пользующаяся его наследством; холодный киллер, член Семьи Торелли, известный как Омбра, всё ещё оставался по ту сторону ширмы, разграничивающей его жизнь на рабочие отношения и отношения личные. Это была всего лишь связь - пусть и преступная, до умопомрачения жаркая, приторная и терпкая в своей неожиданности; но всё же... как бы они не разграничивали свои жизни - душу они разграничить не могли. И если в первый раз им обоим осталось только непонимание того, что нужно делать дальше, то во второй раз всё было яснее - нужно было просто скрывать это до тех пор, пока возможно, как поступают с любой тайной; скрывать это друг от друга - чтобы Омбра не узнала о существовании Маргариты, а Патологоанатом не узнал о Гвидо. Иначе... иначе одна персона просто отравит другого самим своим существованием; и неизвестно, какая именно из двоих. Но не один из них не мог дать ей боль - Патологоанатом был некромантом, но не садистом, Гвидо же был католиком до мозга костей и в душе всё ещё интеллигентом, пожелавшим когда-то получить звание доктора медицины. Даже в ответ на прикосновение её ногтей, заставившее кипящую кровь выплёскиваться из порванных жил и запекаться на коже, обжигая её, доставляя боль, словно их демон подарил ему свои крылья, и теперь они прорываются сквозь кости, мышцы и кожу, прорастая, крепчая, раскинувшись по всему пространству гостевой комнаты виллы ди Верди, готовясь взлететь в бесплодной попытке улететь от греха, покинуть их персональный ад... и рассыпаться, как только покинут его, чтобы возвратить любовников обратно в ту же самую клетку, но в которой будет только холод и сырость. Но это будет ещё не скоро; пока есть силы, можно поддерживать этот мир живым... И несмотря на силу, он не мог использовать её для боли. Но мог дать ей то, чего она так просила - ещё. Продолжая движение вглубь, и вверх, удерживая её в своих руках при небольшой помощи стены, бывшей сомнительной опорой, дарившая более ощущение полёта, чем уверенности. И с каждым следующим движением их безумного, ускоряющегося с каждой секундой танца, крепли и чёрные крылья, одни на двоих, пограничные между мирами закона и беззакония, но родом из третьего мира, не связанного ни с тем, ни с другим; становясь сильнее, они взмахивали в такт, и забирали себе все их силы, заменяя их всё сильнее разгорающимся пламенем, сжигающим их, заставляющим желать поскорее взмыть в воздух, чтобы сбежать от этого безумного наслаждения, от жара, и друг от друга - и потому прижимаясь друг к другу ещё плотнее, вжимаясь в стену, которую уже едва ли даже ощущали полноценно; всё, что чувствовал Гвидо - это её тело, её прикосновения, всё, что слышал - её крик, и всё, что видел - её обезумевший взгляд, говоривший о том, что скоро их не останется - их собственный огонь уничтожит их, когда крылья сгорят на взлёте, и наслаждение достигнет максимальной высоты перед тем, как исчезнуть, оставив за собой только чувство вины, подкреплённое возвращённой скорбью и весом нерешённых проблем. Только стресса, возможно, не будет... И воспоминание о запахе розы, нежности её бутона и остроте её шипов останется приятным воспоминанием.
- Salito... mio... - едва слышно шепнул он ей на ухо, вновь подхватывая под бедро, пытаясь удержать в быстро слабеющих руках и отступая назад, наконец-то оставляя стену, на которой, казалось бы, должен был бы остаться чёрный след от их пламени. Присутствие огня уже чувствовалось, но жар уже больше не повышался, а едко-сладкий дым рассеивался, возвращая им их мир в обычном свете. Сомкнув объятия немного плотнее, Гвидо опустился на кровать вместе с Омброй. Ему было даже страшно возвращаться - теперь он знал, что его ждёт. Настоящая боль была здесь... куда сильнее, чем саднящие плечи.

+1

72

Она так не хотела возвращаться, так не хотела его отпускать, чувствуя разгоряченной кожей, прохладу шелковых простыней на постели, которую они не имели никакого права делить на двоих. Хотя нет, кто мог им запретить? Гвидо давно не живет со своей женой, да и женщины постоянной у него нет - Омбра твердо это знает. Ее опекун давно уже мертв, и некому осудить их за эту странную связь, ставшую своеобразным нравственным клеймом для обоих. Даже сейчас просто наслаждаясь его близостью, ощущая тепло его объятий, Марго понимает, что мало что изменится для них обоих. Они слишком привыкли быть солдатами Семьи, слишком сильно замкнулись в стали своих доспехов, так успешно скованных из традиций и стереотипов. Они уже не могут наплевать на них, используя лишь возможность ненадолго забыться, раствориться друг в друге спустя долгие десять лет на расстоянии, когда даже сами воспоминания о произошедшем у бассейна были причиной для самобичевания и боли. Впрочем, она, похоже гораздо легче относилась к тому что происходило, словно смирилась, что стала для друга этакой интимной подушкой для вынесения проблем, для решения болевых точек, и сама, словно получала мазохистское удовольствие от этой несколько унизительной роли.  Она словно раз за разом одевает маску послушной и спокойной воспитанницы дона Фьёрделиси, теряя облик холодной убийцы. Она становится такой, какой была незадолго до "крестильного" убийства - ровной, спокойной и одновременно светлой девчонкой с пристальным взглядом внимательных глаз. Как случилось так, что потом они потемнели, приобрели ровный карий цвет, ведь еще в шестнадцать они были голубыми как небо над Венецией? Впрочем, порой они еще бывают такими, но лишь единицы видели этот насыщенный сапфировый цвет, потерявшийся в глубине мертвого мрака.
Тонкая рука касается влажных прядей на его лбу. Мягко, едва ощутимо ласкаясь  и совершенно не пытаясь освободиться из его объятий. Марго хорошо понимает, что самым правильным сейчас было бы закатить скандал, ударить Гвидо, обвинить его во всех смертных грехах, и выкинуть с виллы. Глупо... но закономерный финал. Но она не может этого сделать, и хорошо понимает это,  вместо удара нежно касаясь его волос, перебирая пряди, хотя сама еще до конца не пришла в себя, и тонкие пальцы чуть дрожат от пережитого нервного напряжения. Она еще не открыла глаза, и не слишком торопится - боится увидеть отчуждение в таком близком и одновременно уже почти чужом взгляде. Марго не винит его - его вина во вновь произошедшем минимальна - мужчинам свойственна слабость  в те моменты жизни, когда зашкаливают эмоции и силу некуда применить. Это лишь ее вина - она не сумела остановить его, не сумела ударить, оттолкнуть, заставить отпустить ее. Она как девчонка поддалась на его прикосновения, поцелуи, ласки, теряя благоразумие, теряя хладнокровие. Это возможно он не может объединить  в одно Патологоанатома и Гвидо - Маргарита и Омбра давно знают о существовании друг друга и прекрасно уживаются в теле наемного киллера с эмоциями искренней женщины.  Они не стесняются друг друга, просто Омбра прикрывает свое второе "Я" хладнокровием и равнодушием. Но не сейчас. Она все-таки решается открыть глаза, ища в полумраке взгляд мужчины, искренне надеясь, что не полетит сейчас на пол, спихнутая с постели, и не услышит в свой адрес оскорблений и ругательств - многое могло поменяться за эти годы, и восприятие произошедшего Монтанелли - в том числе.

+1

73

У него не было жены или постоянной женщины на данный момент, что, впрочем, не означало, что он был неискренним к Маргарите, или любой другой, в своём отношении, и что использовал кого-то исключительно как способ развлечения на одну ночь; за исключением, может быть, проституток, но и к ним относился исключительно как к людям, готовым предоставить свои услуги, как любой деловой человек, всегда обращаясь к профессионалам, и делал это нечасто, впрочем. Гвидо всегда уважал женщину, с которой был в постели, и никогда не считал, что она должна была ему ещё что-то за это - наоборот, это должно было делать мужчину обязанным к чему-то. И если века назад этим чем-то был брак, то в двадцать первом веке у женщины хорошо бы ещё оставалось право донимать звонками того, кто был с ней; даже совместный завтрак с утра у молодых всё больше становился отдельным случаем... Монтанелли не мог так. Он привык добиваться той женщины, которую хотел, а не брать доступных на любой вечеринке, любил ухаживать красиво, а не сводить разговор к вопросу о том, к нему ехать или к ней; Патологоанатом любил ухаживать красиво, с шиком, и не размениваться на всех остальных женщин вокруг - он любую мог сделать своей "постоянной" на какое-то время. Это делало его однолюбом, но и секс без обязательств он не воспринимал; воспитание не давало ему насладиться этим вкусом, и отголоски старых патриархальных устоев в его персоне отдавались всё ещё слишком звучным эхом. Возможно, это была ещё одной из причин, по которой Гвидо предпочитал женщин от тридцати - в отличие от молодых девчонок, они уже знали себе цену; за ними было можно ухаживать - сам процесс воспринимался как культурная программа, а не необходимый комплекс мероприятий для того, чтобы наконец-то прыгнуть в койку, заняться ещё одним "делом", и поставить в записную книжку галочку на то место, где раньше был телефонный номер девицы. Настоящую женщину необходимо добиваться - тогда будет настоящим всё, что связано с ней; и не только в постели. Почему-то сами женщины во все времена понимают это лучше мужчин...
Вот только Гвидо не думал, что общение с Маргаритой все эти годы было ухаживанием с его стороны. Их ситуация была отдельной, вовсе не подходившей ни под одну из рамок, не укладывающейся ни в один формат, именно потому она и была похожа на преступление, безумие, но и носило своё собственное лицо. Была более чем настоящей, несмотря на то, что как воспринимать то, что между ними происходит, было совершенно непонятно. В Мафии не было никаких чётких правил на эту тему; никто не говорил о том, что члены Семьи не должны спать друг с другом - просто потому, что отсутствие секса друг с другом внутри мужского общества было вполне очевидной вещью. "Голубых" же просто не допускали к нему, а обнаруживая среди своих педика, от него попросту избавлялись; и опять же, никто не говорил о том, что это было правильным - просто их присутствие было неприемлемым самими мужчинами, особенно в преступном кругу... так всегда было в США, по крайней мере. Гвидо не был уверен насчёт Италии. Но был уверен в том, что этот шаблон не подходит к ним - Маргарита была женщиной; причём, откровенно красивой. И одновременно являлась одним из членов его Семьи, авторитетных как среди своих, так и среди других семей, не только Штатов, но давно уже и Италии. Хотя проблема была даже не в этом. Монтанелли подозревал, что ди Верди знакома со многими мафиозо в Риме ближе, чем на уровне деловых отношений или вендетты; так всегда бывало - появление женщины в мужском обществе всегда связано с сексом, и Маргарита давно уже была не единственной женщиной, допущенной к мужским делам на равных правах. Следом могло прийти и соперничество за право иметь этот секс... Он не был в курсе, внесла ли она эту долю неразберихи в систему римской Мафии, но то, что Омбра притом ещё оставалась жива, говорило, что здесь такие отношения не вызывали больше возмущений, чем должны были. Да и новый дон Сакраменто использовал присказку "Выбирай себе консильери так, как бы выбирал себе жену" буквально - место семейного советника как раз и занимала миссис Донато.
Проблема куда важнее была в том, что происходит между ними, и к чему она может привести. Его поведение могло быть оскорбительно для Омбры во всём, от проявление своего личного горя ей в плечо в её доме, до чуть позднего проявления слабости, характера которого он сам не очень не понимал, в гостевой комнате. Это недопонимание было хуже всего. Он не хотел воспринимать её, как жилетку для плача, это было бы невежливо с его стороны, и даже нерационально с деловой точки зрения; но почему-то уже второй раз изливал ей душу о своих проблемах... это было неправильно и недопустимо. Возможно, если бы она убила бы его ещё десять лет назад, после соития, до, или даже и во время - Антонио бы одобрил её поступок. Потому что с такой точки зрения Гвидо вполне этого заслуживал. Вероятно, как часто бывает, именно это и решило бы проблему...
Взгляд Гвидо отыскать было легко. Он смотрел на неё почти с того самого момента, как они коснулись постели, словно созерцание её лица помогало понять, как воспринимать то, что происходило между ними, почему это происходит, и что им следует делать с этим дальше. На лице мужчины застыла полуухмылка, напряжённая и с ощутимым привкусом самоиронии. Проблема была, он готов был признать её, но вновь не был готов говорить о ней... первым. И кажется, даже начинал привыкать к такому положению вещей. взгляды встретились... и ничего не изменилось. Если бы можно было бы понимать друг друга без слов...
- Ci risiamo... - подавленный смешок, как единственный след. Объятия не стали менее крепкими или менее нежными, и уж конечно Маргарита никуда не полетела бы с кровати в собственном доме. Проблема была признана... решать её нужно было совместно. Или не решать, предоставив самой себе, как уже было десять лет назад.

+1

74

Она не знала, что ему говорить. И вовсе не хотела сейчас разговаривать. Просто смотрела в глаза человека, который в который раз оказывался ей ближе, чем кто либо еще. Даже ее отношения с Шипом не стали настолько близкими - скорее они напоминали хождение по лезвию раскаленного ножа, когда каждый шаг обжигает, а неудачное движение - оставляет глубокие порезы. Но сейчас, в постели с другим мужчиной, она не слишком хотела думать о тех отношениях, которые прервались незадолго до приезда Гвидо. Он был прав в своих предположениях - в Италии легче смотрели не отношения между женщиной и мужчиной, принадлежащих к мафии, более того, Маргарита подозревала, что на их внезапные отношения с капореджиме семьи ди Капо смотрели прежде всего как на возможность привязать ее к этой семье, просто потому, что сама она не слишком стремилась менять коней на переправе.
Проблема была сейчас не в ее отношениях с семьями, что  в Сакраменто, что  в Риме. Проблема была в том, что их отношения с Гвидо снова перешли грань дружеских, и над этим стоило задуматься. Если один раз мог быть случайностью, то два - уже закономерность, причины которой им стоило поискать не в стереотипах мафии, не в правилах, а друг  в друге.  Что-то происходило между ними, что-то что заставило их снова оказаться в объятиях друг друга спустя долгие десять лет после первого интимного контакта. Что-то, что делало их обоих предателями, относительно тех правил, среди которых они выросли, и которым подчинялись долгие годы. И одновременно предателями по отношению друг к другу, потому что заговорить, обсудить то, что происходило между ними не хватало смелости, ни ему, ни ей. И если молчание Омбры можно было списать на банальное уважение к мужчине, чувству вины перед ним - все же она провоцировала его отчасти своим внешним видом, откровенным поведением, свободой нравов, - то как объяснить его молчание, она просто не знала. Забавно, пожалуй им стоило просто поговорить, чтобы навсегда разобраться в этой ситуации, решить что происходит, и при необходимости, сменить приоритеты в отношениях, попробовать пересмотреть собственные желания и возможности, а может и статусы в отношениях друг с другом. Но оба молчали, оба молчали и не могли сказать такие нужные слова.
Маргарита не отрываясь смотрела на Гвидо, с легкой полуухмылкой растерянного палача. Она боялась услышать от него то, что оставить рану в ее душе, и слишком боялась, что он обнадежит ее чем то иным.

+1

75

Возможно, ей всё-таки стоило обвинить его, выбросить его из своей жизни, вероятно, даже со скандалом, или наоборот, сделав это тихо, дабы не получить огласки; не тогда, так сейчас - и с точки обзора киллера Мафии, это было бы не столь плохим решением. Но, как и десять лет назад, Маргарита, похоже, делать этого не собиралась, и не рвалась обсуждать то, что случилось между ними, просто глядя на него - и во взгляде Гвидо чувствовал призрак немого укора за собственную трусость. Он-то и представить себе не мог, что вообще возможно такое, что в случившемся она обвинит себя, что считает, будто сама должна испытывать к нему какое-то уважение; когда абсолютно все шаги шли от него, и даже оправдать их было нечем... Монтанелли не был пьян, когда целовал её, не был спровоцирован ничем; впрочем, даже будь он под наркотой - это не было бы оправданием. Не для секса - для поцелуя, с которого он начался, для того шага, который он сделал, и который привёл к этому соитию, уже второй раз, и оставил ещё больше вопросов, чем десять лет назад... Обвинять самих себя или друг друга можно было бесконечно, но обвинения не дадут ответов на вопросы, да и проблему не решат; если, конечно, существует какие-то другие проблемы, помимо тех, что они выдумали себе сами. В конце концов, не произошло ничего сверхъестественного, если не принимать во внимание Мафию и его личные принципы. Двое людей разного пола просто переспали друг с другом, в доме одного из них, спонтанно и почти случайно, завершив свои дела, и по обоюдному согласию - как два заработавшихся клерка из одной компании, нашедших немного времени для себя на закате рабочего дня... Если бы в Мафии всегда можно было смотреть на вещи так же просто, как на работу в офисе - но нет; не всегда и не для всех в их структуре главнейшую роль играет бизнес. Он важен, но тоже зависит от древних негласных правил, которые они только что если и не перечеркнули, то уж точно задели...
Мысли шли параллельно прикосновением ладони Марго к слегка растрепавшимся прядям волос на его лбу, от которых он и не думал отстраняться или прятаться. Было слишком поздно уходить от этой ласки, было слишком поздно уже тогда, когда он вновь сомкнулся с ней губами, не сдержавшись, поддавшись порыву, словно юнец; то, что происходило дальше, ситуацию усугубляло лишь ненамного. И повинуясь правилам не Мафии, но образа жизни принадлежавших к ней, затеяв игру, они играли уже до конца, потому что не было возможности выйти или потому что обязательно хотелось довести её до конца, не столь важно... но с этого дела ни один босс не получит своей доли. И решать все проблемы, сглаживать все углы, разбираться с последствиями придётся самостоятельно. Или оставить их на самотёк... Гвидо не знал, что хочет и может сказать на эту тему. Насмешка над собой оскорбила бы сейчас и Маргариту, а взглянув на ситуацию со стороны - можно было бы захлебнуться иронией. Редко пускавший кого-то из "общих друзей" так глубоко в свою личную жизнь, Омбру он подпустил к себе ближе, чем кого бы то ни было из них. Возможно, сыграло роль место её жительства последние десять лет; или полгода - когда это случилось в предыдущий раз, возможно, его подавленное состояние, или что-то ещё; но факт оставался фактом - он не знал, как будет работать вместе с ней, если в будущем у неё однажды будет возможность вернутся на старое место, в Сакраменто, под крыло нового дона, как сможет скрывать случившееся, или как лучше сумеет открыть его для окружающих, не вызвав слишком сильного неодобрения. Дьявол обитает в мелочах. Их дьявол - и подавно будет жить там без возможности выйти; своим соитием они поселили его туда, и выгнать его могла только смерть одного из них, или... возведение их отношений в другой уровень, не нарушавший устоев мафии. Было ли это возможным? И если да - было ли это нужным? Чувствовали ли они друг ко другу ещё что-то, кроме физического влечения, или же не было даже влечение - во всём виновато его состояние? Клубок ниток, ведущих к событию и от него, казался таким запутанным, что не хотелось пытаться его распутывать, а просто выбросить подальше с глаз, не взирая на то, что создал его когда-то, не взирая на то, что зачем-то достал спустя десять лет, чтобы запутать ещё сильнее... Не все дела удаётся завершить при жизни. Но это и не значило, что он просто забудет.
А пока что... была возможность просто насладиться пост-сексуальными ощущениями совместно, не спеша разрывать свои грехи и срываться прятать их или исправить. Исповедоваться было не перед кем. Антонио давно лежал в гробу, его подручные либо были там же, либо уже не могли выступить в качестве их судей. Гвидо приблизился к ней, сделав объятия плотнее, словно желая спрятать её на своём плече или спрятаться самому, и зарылся пальцами в её пышные волосы, отвечая на её ласку. Без слов... словами нельзя было сказать и половины всего того, что они чувствовали сейчас. Что он чувствовал - оказавшись в её доме, её постели, в тот момент, когда это было последним местом, где ему стоило бы находиться; когда его дом, и он лично, перенёс тяжёлую потерю - но почему-то он оказался здесь, с женщиной, связь с которой была почти преступной...

+1

76

Омбра тоже молчала, не ища ни себе, ни ему оправдания. Они оба не имели права на защиту перед адвокатами в собственном лице. Да, Гвидо проявил инициативу, но она ее поддержала, а значит вина была обоюдной, а по умолчанию - ее большая часть ложилась на ее плечи. Ведь давно известно - если женщина не хочет, она найдет способ оттолкнуть от себя мужчину. Губы чуть дрожали, но в глазах оставалось непривычное тепло - она не позволяла Омбре взять над собой верх, не позволяла ей стать холодной и совершенно неуместной в сложившейся неудобной для обоих ситуации, а с другой стороны - они оба продолжали сжимать друг друга в объятиях, не торопясь разрывать их тепло, и согревая уставшие тела. К тому же Омбра снова могла похвастать своим темпераментом, уже тогда горевшия ярким, хоть и отрывистым пламенем, теперь же это было ровное пламя, порой сжигавшее в своем ревении тех, кто осмеливался прикоснуться к его языкам. Ее ровное дыхание постепенно начинало снова теплеть, ее пальчики аккуратно касались его кожи, не вынуждая его  к активным действиям, но явно демонстрируя, что она совсем не против, раз уж у них так получилось.
Это было словно приглашение забыть на время об обязанностях, ответственности, обещаниях и клятвах, словно запереться в тайнике ее виллы, и оставить на время то, что разводило их по разным углам. Начать танец, который невозможно было танцевать  в Сакраменто, но Рим давал им недолгий шанс на двоих, короткий, как дыхание приговоренного  к смерти, и сладкий, как его последний вдох. Они оба могли обмануться еще раз, раздать карты, оставив за спиной крылья, те самые черные крылья, что  вытаскивали раз за разом их из коконов одиночества, и сводили вместе, не давая разомкнуть объятия. Она не просила его о новой близости, но не скрывала того, что готова к ней, и не скажет ни слова, не потребует ничего, ровно до того момента когда их снова разбросает по городам, разделенным океаном. И она знала, что даже вернувшись  в Сакраменто вероятность их нового танца будет слишком мала, но сейчас... сейчас... сейчас она могла позволить себе эту слишком женскую слабость.

Отредактировано Marguerita di Verdi (2013-03-16 01:11:16)

+1

77

Гвидо не размыкал объятий, но и не реагировал на её почти провокационные прикосновения, словно и вовсе не замечал их; на самом же деле - эти лёгкие ласки Маргариты, её выравнивающееся дыхание, тепло, сейчас доставляли острую боль его душе, его сознанию, его совести. В прошлый раз для голоса совести ему уже не оставалось сил, и он просто заснул; сегодня же от последствий сбежать было невозможно так просто, если только не разорвать общение вовсе... что было бы неправильным и неосуществимым - они держались в рамках одной семьи, и даже выполняя в ней разные функции, имели одинаковые интересы - это означало, что однажды они могут и пересечься, как сейчас; и если разрушить общение сейчас, просто сжечь мост, то их личное как раз и станет причиной помех общему. Десять лет им как-то удавалось не делать из своей сексуальной связи помеху, они не распространялись о ней, не признавали её открыто, не обсуждали - и потому создавалось впечатление, что её не было; форма неразглашения, на которой выживали все поколения мафии, отлично подходила и для их тайны... но всё-таки их связь существовала, и это было не той вещью, существование которой можно было как-то исправить; она изменила их, и изменила их отношение - как бы они это ни хотели отрицать, как бы ни старались избежать, их положение друг к другу изменилось, и это уже нельзя было вернуть, как нельзя стереть память... Сегодня оно изменилось вновь, снова заставляя задуматься, насколько ещё может измениться это отношение, насколько далеко они готовы зайти в этом - и как большинство перемен, вызывало страх у тех, кто встречал их. Выбор был - между тем, чтобы дать дорогу этой перемене, глядя на то, как далеко она сможет зайти, и надеясь, что она не уничтожит их, достигнув своего будущего пика; или же продолжать делать так, чтобы она их не уничтожила ни при каких условиях - держать её взаперти. И не только для окружающих. Гангстер по кличке Патологоанатом был за второй вариант; гражданин Гвидо Монтанелли... не думал ни о чём - он был слишком подавлен произошедшим несколько дней назад, чтобы иметь возможность размышлять о случившемся только что. Вероятно, для них обоих было бы лучше, если бы Омбра стала той жёсткой убийцей, которую он помнил - не перед сексуальным контактом, так после него; это хотя бы лучше всего сказало бы о том, что их близость была всего лишь физической, что оправдывало их обоих отчасти... но делало его виновным в том, что он попросту использовал Маргариту, крестницу бывшего дона, что оскорбляло её и не делало особой чести ему. Во всяком случае - перед самим собой... Ситуация была двоякой, но выхода не было ни с той стороны, ни с другой... не в их среде, не по их правилам. И не сейчас, когда она грозила бы ему ещё одной порцией проблем и душевных ран, которых и так было в последнее время навалом и справиться с которыми было очень тяжело.
- Не усугубляй... - Гвидо чувствовал себя лицемером, понимая, что попросту отталкивает её - после того, как сам настоял на сексе, когда инициатива исходила ещё от него, и сам себя готов был убить за это, но пустить их ситуацию на самотёк, расслабиться ещё сильнее, он просто не мог в силу своего воспитания, влияния устоев "общего дела", характера, да и просто собственной "профессии", предполагавшей держать под контролем всё, что было в его доступе, если не удаётся заставить это просто исчезнуть. Выйдя из-под контроля - эта связь могла бы затронуть слишком многое, неизвестно, в какой степени и как сильно, и непонятно, к чему привести в итоге, не только их, но и многих других. Тем не менее, Монтанелли не разжимал объятий, не потому, что готов был поддаться и ответить на её тепло, а потому, что в самих объятиях не было ничего преступного и неправильного; особенно, когда контакт, как высшая форма греха, уже был... но доходить до него вновь всё же не следовало. Гвидо отвёл взгляд, пряча свой стыд. Он сам загнал себя в эту ситуацию - проявив неуважение к умершей матери, нарушив свой траур, неуважение к Семье, от которой у него были тайны, и лично оскорбив одного из её членов, своих ближайших друзей и соратников. Он совершил одну из самых жестоких ошибок в своей жизни, о которой будет жалеть, вероятно, до конца своих дней; очень возможно, что и конец наступит однажды как раз благодаря этой ошибке. Это был огроменный камень в собственный же огород; вторая половина которого теперь была на участке Омбры. Он заслуживал того, чтобы Омбра убила его, когда он коснулся её губами; вдвойне - когда произнёс фатальные слова, заставившие их повторить собственную ошибку; Омбра не заслуживала такого отношения - даже в большей степени, чем любая другая женщина, и особенно от посвящённого мафиози из её же Семьи. Её ответное тепло ранило - потому что он его совершенно не заслуживал; куда правильнее было бы выгнать его за территорию виллы, прямо в чём мать родила, и пустить Судью следом, чтобы не было искушения возвращаться.
Мы и так зашли слишком далеко... - он не стал говорить это вслух, помня правило, благодаря которому им удалось погасить, если не справиться, ситуацию в прошлый раз - ни в коем случае не говорить об этом ни друг с другом, ни тем более с кем-то ещё. Во всяком случае, пока другой не захочет обсудить то, что случилось... и Гвидо было нечего обсуждать - он знал, что в этой ситуации был самым настоящим strunzo, не сумевшим ни ответить за свои поступки, ни найти выход из ситуации... ни справиться с собственной проблемой, создав проблему другим.

0

78

Лучше б он ударил ее, или оттолкнул физически. Два коротких слова оказались тяжелее хлесткой пощечины, оскорбляя воспитанницу дона сильнее, чем Гвидо мог себе представить. В темных глазах скользнула острая, как стилет обида - еще никто не смел ее так обижать в ее собственном доме. Омбра привыкла всегда получать то, что хочет, особенно учитывая то, что несколько минут назад она легко дала Гвидо то, чего хотел он, хотя вполне могла отбиться от его желания. Впрочем, она не могла не признаться себе, что сама хотела этого грехопадения, и речь шла не о сегодняшнем дне, а о тех годах, которые прошли после их первого соития.
- Не усугублять? - В ее голосе появилась острота и жесткость. Пальцы перестали быть нежными, и впились в его плечо, словно крюки. Омбра ощутила, как противно засосало под ложечкой, и дыхание ускорилось, спутываясь от смеси желания и злости - она чувствовала себя проституткой, которую выгонял клиент, частично заплативший за услуги. Это было жестоко и оскорбительно для нее. И одновременно заводило ее ни к черту, заставляя всем телом ощущать жаркие волны, против ее собственной воли разбегающиеся по шелковой коже, заставляющие вторую руку, словно против ее воли, касаться его лица, не давать ему отстраниться, и чувствовать, чувствовать то, что убивая его, делало ее сильнее, дарило ей ощущение одновременно слабости, непривычной, сладкой и силы, защищенности, которой у женщины, привыкшей самой от всех защищаться и всегда всего добиваться самостоятельно, вызывало непривычное удовольствие. Неужели я не заслуживаю банальной благодарности? - все, что он мог прочитать в ее глазах, ставших ртутными зеркалами, и посветлевших на несколько тонов, то ли от злости, то ли от ненависти, то ли от унижения, которому он ее подвергал, одновременно заставляя дрожать  и от возбуждения, и от обиды. Она заставила его посмотреть себе в глаза, когда он их стыдливо отвел, заставила истинно мужским жестом, подняв его подбородок - но хватка пальцев была не сильной, и на ногтях, почти не касавшихся его кожи, был легкий налет лака, что еще больше разделяло ее истинно мужское поведение, проявившееся сейчас во всей красе, и совершенно женское начало, скрывать которое, лежа обнаженными в постели, было бессмысленно.
- Ora non hai scelta, a meno che non si vuole essere mia nemica. - Это был безумный поступок и безумные слова, но Омбра словно хотела поставить спасительную точку, вновь выбросив их к тому моменту откуда они начали, и теперь действительно, был ли у него выбор, когда за них решала она? Был... теперь он мог сам оттолкнуть ее, оттолкнуть физически, когда внезапно ее искусанные и опухшие губы снова оказались совсем рядом с его лицом, а затем прижались жадным поцелуем к его губам, словно давая ему возможность либо восстановить утраченное равновесие, либо совершенно сбросить все с весов.
Ища себе оправдание, Гвидо совершенно забыл, что Омбра воспитанная совершенно нетрадиционно, все в этой жизни видит иначе, и это "иначе" превращается в нечто странное, уравновешивая в ней обе ее ипостаси, и давая определенный вес их поведению, как и сейчас, когда она повела себя совершенно по-мужски, желая получить едва ли не сатисфакцию за уже произошедшее, в форме нового грехопадения.

+1

79

Острое прикосновение ногтей к его и без того расцарапанному уже плечу было ничем по сравнению с тем взглядом, который Гвидо увидел, поддавшись движению Омбры и заглянув в её лицо. И вместе с этим взглядом, словно через раны на его плечах, растревоженные только что вновь просочился некий сорт яда, Монтанелли испытал странное смешанное чувство, очень похожее на страх, но несущее в себе и элементы совести, и... крупицы странного сексуального возбуждения, которое было малопонятно ему самому, но которое он не мог за собой не признать; с тех пор, как он расстался с Барбарой и встретился с Омброй, судьба нередко сталкивала его с опасными женщинами, и Маргарита в его "списке" была уже не единственной убийцей; но притом - оставалась единственной, кто был завязан в Мафии, человеком из его круга, его Семьи, постельная связь с кем была преступлением совершенно иного рода... И другое преступление, то, которое он пытался совершить сейчас, избегая встретиться с ней взглядом, имело совершенно другие последствия; его малодушие можно было бы сравнить даже с дезертирством, и оскорблением не только её, но и Антонио, почти тем же, какое он нанёс ему ранее - поддержав в войне нового лидера, а не старого. Гвидо ощущал собственный страх, вспомнив, каким был авторитет Омбры в Сакраменто десять лет назад, и вдруг поняв, что при всём притом - он никогда не видел столько злобы и ненависти в её взгляде, как сейчас; она не испытывала к врагам Семьи ненависти - её учили этому, но и наверняка все те, кто видел этот взгляд когда-либо, были уже мертвы, и потому не могли поведать о нём миру, став её личными врагами. Страх не сковывал, не заставлял дрожать, судорожно искать оправдание себе; он просто прорастал, как внезапно поднявшееся растение, давно считавшееся исчезнувшим, но оставившим в земле свои корни, чтобы вернуться, пережив зиму... Оно само было холодным, и жёстким, но тем не менее - обжигало.
- Questo è un ricatto? - только и успел прошептать Гвидо перед тем, как её губы коснулись его губ, давая странному и жуткому растению не только подрастить самому и вырастить шипы, он и начать цветение, наполнив воздух необычным запахом. Он не привык к той роли, на которую его обрекала Маргарита, и не знал, как следует реагировать на это; отказать ей насильно - было бы слишком большой грубостью, и сделало бы врагов из них, являлись ли её слова открытым шантажом или нет; но и согласие - означало бы перестать быть друзьями, вновь, становиться друг для друга людьми без определённого статуса и мириться с этой ситуацией, в которую они сами себя вогнали... Лишь в постели статусов не было. И яд растения оказался похотью, хотя корни его были сотканы из волокон страха; яд, которым отравила его Маргарита, поцеловав, вновь возродил страсть, уничтожая его самого. - Мы совершаем ошибку... - выдохнул Гвидо ей в губы, когда перестало хватать дыхания для продолжения этого предательского поцелуя, а яд успел смешаться с кровью за то время, пока она была лишена поступления кислорода; и это отравленное зелье, с терпко-сладким вкусом выдержанного красного вина, с запахом розы, и ощущением её шипов, уже поступило в мозг, делая взгляд Монтанелли безумным, а движения - неосознанными. Осмысленная фраза была последним голосом разума; дальше говорило лишь возбуждение, грех, готовый совершиться вновь, ошибка, которую они уже брали в привычку повторять, и желание обладать её телом... чтобы убежать от страха перед Омброй, чтобы подавить её влияние, когда не вышло сбежать от него - в том числе. Ладонь проследовала по её плечу, словно желая остановить её руку, касавшуюся его лица, но не применила и малой доли силы, направляясь дальше вдоль тела, лаская кожу и непроизвольно прижимая Маргариту ближе к телу Гвидо, который уже сам касался её губ - осторожно, мягко, даря лживую иллюзию выбора, возможности исправить ошибку, пока она не стала слишком фатальной, давая возможность самому себе избежать части ответственности за эту ошибку, и самого же себя лишая её, углубляя поцелуй, усиливая прикосновения, прерывая и собственное, и её дыхание, чтобы почувствовать вкус женщины, которую целовал, его остроту, силу, сладость и пьянящую терпкость, заставляющие вновь забыть обо всём, что происходило за пределами этой комнаты, за исключением слабого света вечернего солнца, проникавшего через окно, несколько оживляя пейзаж деревни над их головами, и придающей им самим особый свет... казавшийся такой же иллюзией, как всё реальное; лишь их персональный ад, вновь возродившийся от их похоти, подарившим адское пламя, и римского демона, кидающего поленья в этот огонь, смеющегося над ними, как змей-искуситель над первыми людьми; но вкус райских плодов был всё так же хорош, как тысячи лет назад... Монтанелли обнял её за шею, притягивая к себе ещё плотнее, не давая разорвать окончательно окрепший поцелуй, не давая даже вздохнуть им обоим, хотя обожжёные этим пламенем лёгкие уже вовсю сводило; словно с языками пламени - пальцы левой руки играли с её локонами, зарывшись в волосы, тогда как ладонь правой проникла между их телами, мягко коснувшись её груди, словно оставив последнюю преграду между ними, которую придётся нарушить, чтобы стать ближе, но чуть позже, когда вкусом греха уже невозможно будет наслаждаться, не совершая самого греха, и вкус этот не станет абсолютным, с ощущением шипов, с ароматом розы, вошедшего в ноздри вместе с кислородом... и когда уже казалось, что пожар поглотит их раньше, Гвидо смягчил объятия, давая обоим вздохнуть.

0

80

- Mi hai lasciato altra scelta... - Хрипло прошипела она ему прямо в губы, на глазах переставая быть снова Омброй - теряя ледяное величие, теряя жестокость и жесткость, становясь вновь мягкой и поддатливой, словно расплавленный воск, и словно наслаждаясь этой своей двойственностью, и ловя последствия своего поцелуя, жадно принятого  и не менее жадно расторгнутого, когда кровь уже забурлила,  а недостаток кислорода, отметился темными точками перед глазами, внезапно потерявшими фокусировку. - Мы ее уже совершили. - Это были ее последние слова перед тем, как ухнуть в темный омут,  в который стремительно превращались их запретные отношения, слишком сладкие, чтобы быть просто перепихоном, слишком жестокие, чтобы называться как-то иначе нежели секс. Они оба были сплетены чудовищной силой, которая не оставляла выбора, вырывая, отбирая малейшую крупицу сопротивления, и гибкое тело все сильнее выгибалось под его руками, создавая иллюзию полного владения, полного доверия, немыслимой жадности, свойственной скорее уж совсем юному существу, нежели женщине, на руках которой был не один десяток трупов, а жизнь которой давно уже превратилась в клетку со стальными прутьями, покрытыми золотом и кровью.
- Voglio... - На выдохе, словно мольба, словно откровенное разрешение снова затянуть ее в сети похоти, позволить раскрыть темные, полупрозрачные крылья за спиной, сплетенный из полупризрачного кружева, покрытые обрывками кожи и серебром ледяных искр, жадные, полыхающие невидимым, но сильно обжигающим пламенем, вырывающие из души то ли жар, то ли весь черный холод, ми дарящие то самое ядовитое безумие, которое переджавалось сейчас через их поцелуй, наполняя темным, теплым ядом дрожащие от внезапно накатившего желания тела. Омбра тихо выдохнула, когда поняла, что мужчина прекратил сопротивляться собственному желанию, и потянул ее за собой в свой закрытый мир,   в ад, который для них на короткие мгновения становился раем, расцветая всеми цветами радуги, вспыхивая диковинными цветами, и наполняясь пением ярких птиц, словно сошедших с полотен импрессионистов.
Она сильнее прижалась  к его телу, скользя и извиваясь, дразнясь, и словно насыщаясь его сексуальной энергией, словно Мессалина, купающаяся в сладости закипающего желания, и тянцущая за собой на дно мужчину, который еще мгновения назад боялся  и стыдился ее и своего проявления страсти, а сейчас откровенно отбирал  у нее власть  в их страстном тандеме, распиная ее тем жаром, который словно растапливал ее ледяное сердце, пробивал плотную броню Омбры, и раскрывал дрожащий огонек, спрятанный где-то  в глубине ее души.

+1


Вы здесь » SACRAMENTO » Заброшенные эпизоды » Tutte le strade portano a Roma