Вверх Вниз
+15°C облачно
Jack
[fuckingirishbastard]
Aaron
[лс]
Oliver
[592-643-649]
Kenny
[eddy_man_utd]
Mary
[690-126-650]
Jax
[416-656-989]
Mike
[tirantofeven]
Claire
[panteleimon-]
- Тяжёлый день, да? - Как бы все-таки хотелось, чтобы день и в правду выдался просто тяжелым.

SACRAMENTO

Информация о пользователе

Привет, Гость! Войдите или зарегистрируйтесь.


Вы здесь » SACRAMENTO » Заброшенные эпизоды » .но у меня нет выбора


.но у меня нет выбора

Сообщений 1 страница 6 из 6

1

http://savepic.org/2755904.gifhttp://savepic.org/2756928.gif
http://savepic.org/2810179.gifhttp://savepic.org/2814275.gif
Участники:
Селестия Мёрсер & Найл Эллингтон
Место:
начало госпиталь им. Св. Патрика
Время:
события начинаются 2 года назад
О флештайме:
В одно мгновение они лишись жены, матери, сестры. Потеряли единственного человека, что своим внутренним светом старался обогреть каждого из них. Она была семьей, а теперь осталась совершенно потерянная и сбитая с толку горстка людей, чья память о Стефани не дает им свободно дышать. Какие бы распри не существовали между Селестией и Найлом, им придется объединить свои усилия, чтобы спасти и защитить Николаса. Ведь он это все, что осталось от их самого близкого человека.

+1

2

Ты не умрешь, пока я тебе не разрешу, ты слышишь меня?

Я всегда была половинкой чего-то большего. Причем не самой ее лучшей. И все же собственные ошибки мы предпочитали делить на двоих. Так было легче смотреть в глаза неприятностей, так было проще держать ответ перед нашим отцом, которому очень часто приходилось быть с нами куда серьезнее, чем с собственными студентами. Я и сейчас думаю о том, что он скажет. Как сожмет мою ладонь и попросит присмотреть за мамой, а сам удалиться перекладывать уже разобранные раньше материалы своих лекций. Я запретила им двоим приходить в больницу, пока врачи не предоставят мне хотя бы сотую долю надежды, которой я смогу поделиться со своими родными. Мама не вынесет этого. Ей нельзя волноваться, но даже дома она не сможет перестать изводить себя назойливыми мыслями, что все мы называем никак иначе, как страх потери. Им пропитана каждая клеточка моего организма. Усталое сердце бьется наотмашь, задевая другие органы и скручивая живот узлом. Я боялась дышать, чтобы не забрать лишнего кислорода, что так необходим моей сестре. С моей стороны это бесполезная жертва, ведь она лежит с кислородной маской. Но мне все равно. Врачи убеждают, что мне сейчас нужно мыслить рационально, а не подвергать сомнению каждую минуту. Они хотят увидеть ясность в моих глазах, но в них только детская беспомощность оттого, что в этот раз я не могу помочь своей половинке. Когда-то я держала в руках гвоздь под всеобщее непонимание Стефани. Прежде чем проткнуть им себе руку, я выпалила что-то из разряда – «Я всегда чувствовала тоже, что и ты. Вот ты упала с велосипеда. Я ждала, когда же и на моей ладони появится рана, но ничего подобного не произошло. Я должна это исправить». Должна исправить.
Мне важно сейчас верить, что она еще борется за свою жизнь. Эта маленькая девочка, что никогда не могла забраться на дерево, она должна жить, хотя бы потому, что иначе Стефани оставит слишком много людей от нее зависящих. У нее есть семья. И она нуждается в ней. Наверное, поэтому я так не хочу встречаться взглядом с Найлом. Видя всю тяжесть каждого его движения, я буду думать о том, что ускользает из моих рук. Он думает о том же, что и я. Прогоняет все это через свою голову и всякий раз разочаровывается, не находя должного ответа. Сколько бы открытой неприязни я к нему не испытывала, он остается единственным человеком, с которым я так отчетливо могла видеть свою сестру. Я все говорю о половинках, но с появлением Эллингтона я для себя уяснила, что это они двое части одного целого. Я бы не пришла в больничную палату, если бы не была уверена, что его здесь нет. Я даже успела заручиться поддержкой медсестры, что обещала мне немедленно позвонить, если увидит Эллингтона в коридоре. Телефон, кажется, не собирался нарушать поток моих воспоминаний, поэтому я продолжала нашептывать Стефани, что она мне нужна.
Еще, будучи совсем маленькой, я прекрасно понимала, что одиночество никогда не будет мне грозить. Мы собирались встретить старость вместе, чтобы однажды, сидя на лавочке, обвинять друг друга, указывая на количество морщин на своих лицах. Стефани смеялась, отвечая, что не хотела бы быть мной за семьдесят. Но я хочу, очень хочу, чтобы она увидела меня такой. С характером на пике своей невыносимости. Со злобным ворчанием в пользу ее внуков, со старой критикой ее мужа. Я не могу плакать сейчас, что если Стеф проснется и увидит меня такой. Разбитой и ничтожной. Ужасно потерянной в звуке биения ее сердца, что отражается на дисплее медицинского оборудования. Эти зеленые линии. Я так привязана к ним. Это все, что сейчас есть у меня.
Я поддерживала голову ладонями, упираясь локтями о край больничной кровати. Я хотела быть ближе к ней, когда Стефани проснется или ей потребуется, чтобы я взяла ее за руку. Ничего сложного для меня и титаническое усилие для нее. Стеф сильная, просто она предпочитала забывать об этом, когда я была рядом. Меня больше не била мелкая дрожь, но я по-прежнему ощущала холод, связанный не с самим госпиталем, сколько с моим внутренним беспокойством. Я заучила наизусть весь этот короткий разговор перед самой аварией, когда сестра позвонила мне из машины, направляясь ко мне домой. Я должна была отговорить ее от этой затеи. Почему она не позволила мне самой добраться до нее? Стефани могла позвонить и позвать меня. Но не я ли сама приучила ее бежать ко мне всякий раз, когда очередная катастрофа сваливалась на мою голову. Мягкое любящее сердце, не способное отказать в моих бессмысленных просьбах, погубило ее. Я погубила ее.
Я не думала, что видеть Стефани такой, будет так невыносимо тяжело. Она все еще была моим отражением или это я была ее копией, сейчас речь идет не об этом. Я больше не видела себя в ней. Я проклинала наш «эффект зеркала», этот термин когда-то придумал наш отец, устав искать оправдания нашему желанию путать людей за счет своих преимуществ перед остальными детьми, что на этот раз мы не могли поменяться местами. Я бы, не раздумывая, оказалась на этой кушетке, ведь мне нечего терять. Моя жизнь ровно ничего не стоит. Я была счастлива, лишь наблюдая за тем, что вызывает на лице моей сестре очередную мечтательную улыбку. Что если я больше никогда ее не увижу?
Я почувствовала свои слезы слишком поздно, чтобы попытаться их остановить. Я смахивала эти бусины своей боли тыльной стороной ладони, но они на зло мне продолжали идти. Я больше не ждала завтрашнего дня. Я в него совсем не верила. Я могла лишь догадываться о том, что уготовано нам всем. Мне пришлось подняться. Оставить стул, слыша, как он чиркает ножками о пол. Я подавляла в себе желание закричать, чтобы Стефани перестала нас изводить и очнулась. Николасу нужна ее помощь. Только она сможет защитить его. Я замираю где-то возле двери. У меня в голове только шепот и слова Стефани о том, что она нашла что-то крайне важное о фармацевтической компании, на которую работала. Мне не хватает кусочков, чтобы сложить все воедино. Я устала.
- Я только схожу за кофе.
Зачем-то по-прежнему было важно предупредить сестру о каждом своем шаге. Отсюда я могла видеть ее огненно-рыжие волосы, раскинувшиеся на подушке в самом низу. В следующий раз я должна буду принести расческу и причесать их. Наша мама никогда не умела заплетать косы, поэтому большую часть утра мы с сестрой собирались всегда сами. Я была уже одета, когда Стеф еще в пижаме просила меня сделать что-нибудь интересное с ее волосами. И сейчас ей совсем не обязательно меня об этом просить. Я захлопнула за собой дверь. У меня не было четкого плана, что я должна теперь делать. Позвонить в редакцию, попросить Микаэля временно занять мое место. Я ненавижу всю эту подноготную с сочувствием. С людской жалостью. Я бубенчиками звучавшей лжи вместо понимания. Никто... никто не может знать, что это все значит для меня. Никто не обязан пытаться узнать. Уже возле автомата с пластмассовым стаканчиком в руках. Я не обращала внимания на тех, кто как и я старается сохранить самообладание, теряя кого-то очень весомого в их жизни. Все эти люди мне казались безумцами из-за своего не умения отпускать. Это роднило меня с ними, хотя я и не знала имен каждого, кто готов был выть, не обращая внимания на остальных. Когда-нибудь я смогу найти слова, которых будет достаточно убедить саму себя. Я дую на свой кофе, а затем делаю непродолжительных глоток горячего содержимого. Вместе знакомой горечи во рту привкус травы. Это чай. Мои губы дрожат. Это Стефани любит чай, а я никогда не видела ничего положительного в заваривании листьев. Мне необходимо было ухватиться за край стоящих вдоль сидений, чтобы помочь себе сесть. Я аккуратно поставила стакан на край подлокотника, как будто я всего лишь ждала, когда Стеф подойдет и заберет его у меня. Но я тут же вспомнила и это заставило меня спрятать свое лицо в ладонях.

Тт

я еще совсем не знаю, что хочу в ней увидеть... поэтому если и бить меня за пост, то не сильно)

+1

3

Все, кого помню, молча простились, перекрестились,
Это моя тюрьма.
Если бы темной ночью вам снились, сны мои снились,
Вы бы сошли с ума.

  Невозможно. Невозможно. Ты это слово твердишь и твердишь, не переставая, с того самого мгновения, как на твоем телефоне высветился незнакомый номер и ты услышал про аварию. Невозможно. Ты вновь повторяешь это слово, чтобы внушить самому себе, что здесь какая-то ошибка. Что сейчас ты откроешь глаза и это будешь лишь сном. Кошмаром, от которого,  тебе поможет избавиться Стефани. Она тебя всегда будила, когда ты начинал метаться по кровати, пытаясь выбраться из кошмара. Она всегда просто целовала тебя и тихо с тобой разговаривала, чтобы ты мог успокоиться и снова заснуть. Невозможно. Она не может просто взять и умереть. Она не может забрать с собой и вашего сына. Ты не умеешь жить без них. Вся твоя жизнь это и есть эти два человечка. В этом огромном мире ты живешь лишь их сердцами. Что ты будешь делать, если они затихнут? Как ты будешь искать дорогу к дому, когда тебе просто больше некуда будет возвращаться? Невозможно. Ты просишь ее бороться. Бороться ради вашего сына, ради тебя. Обещаешь, что больше никогда не будешь оставлять ее надолго. Обещаешь, что станешь лучшим отцом, которого только и заслуживает Николас. Обещаешь, что превратишься в лучшего мужа, которым она сможет гордиться, о котором сможет рассказывать своим подругам. Тебе нужно лишь, чтобы она боролась, ведь ты можешь только быть рядом и просить ее об этом. Если бы тебе дали выбор, ты бы занял ее место. Сумел бы исчезнуть из ее жизни, чтобы она никогда о тебе не знала, чтобы ей никогда бы не довелось испытать ту боль, что сейчас разрывала твое собственное сердце. Она ведь часть тебя самого. Вы с ней часть чего-то большого и единого. Ты. Она. И ваш сын. Они создали мир, в котором ты хотел жить. Они создали твои мечты, твою заботу. Они создали твою реальность. Они помогали быть тебе сильным, заставляли верить в самого себя и никогда не разочаровываться в этой вере.
  Слишком сложно дышать, когда ты начинаешь падать. Падать. Ты все еще где-то в воздухе, который не хочет проникать в твои легкие, он лишь душит тебя и заставляет сомневаться в каждом новом миге и ждать, ждать уже с нетерпением, когда ты рухнешь на землю. Когда ты ударишься о камни, которые будут так же безжалостны, как и твое настоящее, в котором ты все просишь и просишь у своей жены о том, чтобы она не бросала свою персональную битву. Ты всегда был рядом, всегда. Ты всегда успевал подхватить ее, не давая упасть. Ты всегда ей твердил, что она может на тебя надеяться, что она может верить в то, что ты всегда окажешься рядом, когда ей понадобиться твоя помощь. Еще там, в вашем детстве, когда вы были просто друзьями. Мальчик, с которым она любила проводить время, подшучивая над ним, пытаясь обмануть, меняясь местами со своей сестрой, и девочка, которую он умел заставить улыбнуться, уже просто потому, что был рядом. Это были вы. И вот тоже вы. Мужчина, который сидит у кровати своей жены, сжимая ее пальцы в своих, боясь разжать руку, боясь потерять тепло, и женщина, у которой он просит лишь одного, чтобы она вернулась к нему. Он сейчас настолько эгоистичен. Думает лишь о себе. Думает лишь о том, что не сумеет продержаться и дня без этой женщины и их ребенка. Но он ведь знает, что именно она простит его за этот эгоизм. Но он ведь знает, что его голос сумеет достичь тех уголков ее сознания, в котором хранится вся любовь, что была между ними.
  Твою грудь сдавливает судорожный вдох, и ты закрываешь глаза, не оборачиваясь, когда чувствуешь руку на своей спине. Берешь одно мгновения на то, чтобы дать себе отдых. Расслабляешься всего на несколько коротких секунд, позволяя себе забыться, позволяя отстраниться от боли, что сковывает твое сердце. Прислонившись лбом к стеклу, что тебя отделяло от сына, ты просто уже не мог выдержать того, что твой ребенок был от тебя так далеко и тебя просто не пускали к нему. Ты так устал слышать о том, что ничего не изменилось, что его мозг так же неактивен, как и вчера днем, как сегодня ночью, как час назад. Заставляешь себя вслушаться в тихий голос матери, что тебя обнимает за плечи, но у тебя просто не получается. Ты благодарен ей за то, что она здесь, как и отец, как и твой брат, который и разговаривает с врачами, давая тебе возможность отстраниться от этого всего, внушая в тебя слабую надежду и она все еще держится лишь на вере в человека, которому ты всегда доверял. Ты хотел уйти отсюда. Хотел сбежать. Хотел заснуть. Хотел просто оказаться в ином месте, где вновь сумеешь услышать голос человека, который был для тебя твоим дыханием, биением твоего сердца. Ты хотел просто раствориться в том огне, что охватил машину Стефани, отдать свою жизнь, если бы она сохранила жизни твоему сыну и любимой женщине.
  Ты опускаешься на стул. Где-то в коридоре. Не обращая не на кого внимания. Тебе уже давно безразличны все люди, что мелькают перед тобой. На их взгляды, в которых если бы ты присмотрелся, увидел бы сочувствие. Ты смотрел на медведя, которого держал в своих руках, на нем были следы крови, и ты вот уже который раз пытаешься ее стереть, проводя по ней большим пальцем. Вот только все это бесполезно. Ты это понимаешь. Понимаешь слишком хорошо, как и то, что через эту игрушку пытаешься дотянуться до своего сына. Ты хотел бы взять его на свои руки и прижать к себе. Хотел бы, чтобы он обхватил тебя за шею своими пальчиками и никогда бы больше не отпускал. Хотел бы, чтобы вы вновь могли смеяться, когда ты подбрасывал его в воздух, а он расставлял руки в разные стороны и изображал самолет. Ты хотел просто услышать топот его маленьких ножек по утрам, когда он забирался в вашу кровать со Стефани и своим нравоучительным тоном говорил тебе, что пора просыпаться. Ты непроизвольно проводишь рукой по щекам, даже не понимая, что этим движением смахиваешь слезы. Уничтожаешь их, как кусочек той жизни, когда ты был счастлив. Вновь и вновь, но они тебя не слушались, скатывались по твоим щекам, попадая на губы, падая на медведя, впитываясь в кровь твоего сына.
  - Найл, - голос брата заставляет отвернуться куда-то в сторону, чтобы он не видел слез. Он садится рядом с тобой и не смотрит на тебя, давая еще секунду на то, чтобы ты сумел успокоиться, заставляя забыть об этой слабости, что ты себе позволил. – Ты должен решить. Ты должен бороться за него, но ее тебе придется отпустить.
  - Я не могу, - ты шепчешь очень тихо. Так тихо, что твой голос сливается с тишиной, что царит в отделении реанимации. Эта тишина на тебя давит. Она тебя уничтожает. Ты боишься дышать, боишься дать своему сердцу сделать лишний удар, ведь тебе уже давно кажется, что этим самым ты забираешь силы у своего ребенка и жены. Твои пальцы еще сильней сжимают игрушку. Если бы ты мог просто подписать эти документы…но ты столько об этом думал все эти дни, после разговора с врачом… Ты ее предавал. Ты забирал у нее возможность бороться за свою жизнь. Если бы ты только знал, что все это не напрасно. Твоя вера.
  - Найл, послушай меня, - ты заставил себя посмотреть на брата, - мы все ее любим, знаю, что для нас это не то же самое, что для тебя, но ты ведь всегда мне верил, доверял… если бы была возможность, хотя бы маленький шанс, я бы сделал все, чтобы ее вытащить. Ее мозг умер. Найл. Ты можешь слушать ее сердце, приходя сюда каждый день, но это не вернет ее тебе. Ты просто должен бороться за него.
  И вновь ты сидел, закрыв глаза. Ты все еще падал. Падал, не имея возможности набрать в свои легкие воздуха. Тебя скинули с обрыва, не дав и единого шанса за что-то уцепиться, чтобы удержаться наверху. Ты падал. Падал. И падал. Видя, как перед глазами исчезает все, что ты знал. Что любил. Ты столько времени потратил на то, чтобы она видела в тебе любимого мужчину, а не просто друга. Ты так долго учился верить. И нужна всего лишь минута на то, чтобы перечеркнуть все годы…с того самого мига, когда ты увидел рыжую девочку, которая так смешно улыбалась, стеснялась и опускала глаза. Сейчас все в таком же тумане, как и день, когда она подарила тебе возможность стать отцом. Такой же страх. Вот только боль…она в тысячу раз сильней и невыносимей. Вот сейчас, когда ты оказываешься в палате жены, подходишь к кровати, на которой она лежит, и дотрагиваешься до ее лица, скользя пальцами по лбу и бровям.
  - Ты всегда была слишком нереальной для этого мира, - кончики пальцев ощущают тепло, с которым скоро тебе придется расстаться, - я не знаю, как жить без твоей веры в меня. Не знаю, как жить без биения твоего сердца и что сказать ему, когда он спросит о тебе. Я знаю, что ты борешься ради нас, но видимо мы уже проиграли. Мне пришлось их подписать, Стеф. Когда-нибудь мы встретимся с тобой, и я тебе обязательно расскажу о том, каким стал наш сын. Не было больше слез. В тебе не было даже сил на то, чтобы стоять прямо, удерживая спину. Ты где-то на грани яви и вымысла. Замечая, как в палату зашла Талия. Ты хотел бы, чтобы она умерла вместе со Стефани. Исчезла из этого мира, как часть твоей души, что рассыпется, когда затихнет сердце женщины, с которой ты провел лучшее время своей жизни.

Оо

ищи меня где-то в шкафу, я буду прятаться там от твоего праведного гнева на этот бред

+1

4

Иногда самая большая жертва, которую должен понести человек — это отпустить тех, кто больше всего дорог ему.
Не знаю, сколько я так просидела. В этом непривычным для меня положении с желанием, чтобы весь мир пошел к чертям лишь бы я на секундочку, всего на секундочку перестала дрожать. Время для меня не имело значения еще тогда, когда в трубке вместо голоса сестры зазвучали гудки. Я, кажется, до сих пор прибываю в панике. То, что я так хорошо ее контролирую, еще не означает, что мне не страшно. На самом деле я только сейчас понимала, что умираю. Что эта наглухо раздробленная грудная клетка не признак того, что мне тяжело дышать из-за неопределенного будущего моей семьи, это маленькое напоминание, что дальше будет еще хуже. Вот только буду ли я к этому готова?
Я не в аду. Все еще перед его массивными воротами. Переминаюсь с ноги на ногу, в ожидании того, кто затолкнет меня в самое пекло. Я отчетливо вижу черты лица моей сестры в обрамлении ее распущенных локонов, что до конца впитали себя солнечный свет. Она все сделает за меня. Я жду этого уже пару минут. И мне так хочется, чтобы мое сердце прекратило стучать вслед за ней, потакая ее желанию перестать бороться. Я хочу оказаться рядом с ней, чтобы как в детстве продолжать играть с ее волосами, наматывая рыжие локоны на свои худющие пальцы. Никогда не понимала, что она шепчет мне перед тем, как заснуть. Тогда это была какая-то бессмыслица. Сейчас даже эта мелочь казалась слишком важной, чтобы я могла ее упустить.
Когда я последний раз говорила Стефани, что люблю ее? В какой именно день я позволила себе оторваться от скопившихся материалов у меня на рабочем столе в редакции и просто набрать ее номер, чтобы узнать насколько паршивым был мой день, когда ей все давалась так легко. Муж, ребенок, семья. Она помнила о каждом, кто был рядом с ней. Я могла сложить воедино каждый момент, каждое ощущение, когда она обо мне думала. Тогда в груди было до приятного тепло. Этим я объясняла отсутствие одиночества в моем мире. Я хочу почувствовать нечто подобное и сейчас. Вот эту маленькую искорку, где-то под сердцем, чтобы не остаться совсем в тишине и наедине со своими мыслями. У меня не получается. Неново. Я остаюсь той сестрой, у которой все продолжает валиться из рук. Я все еще не готова себя простить, пусть даже я больше не сержусь на свои опрометчивые поступки.
Я поздно сообразила, что в моих руках не оказалось мобильного. Я так быстро вышла из ее палаты, что это теперь все больше напоминало неудачную попытку бегства. Куда мне бежать? Раньше я рвалась к Стефани, чтобы глядя на нее удостовериться, что какая-то часть меня, что пребывает в ней и касается ее звонкой души, нашла себя и живет счастливо. Я успокаивалась даже не из-за ее правильных слов, которые она так вовремя для меня находила, а скорее из-за одной возможности видеть ее. У меня до сих пор есть это право, но я едва ли могу заставить себя сейчас подняться и вновь погрузиться в тот кошмар, что меня ожидает, когда я прикоснусь к дверной ручки ее маленькой палаты. Она умирает в этой комнате. Я умираю здесь. Мы все еще играем по своим правилам, что записали на листочках бумаги еще в детстве, а потом сожгли, чтобы никто и никогда не узнал наши секреты.
Никто и никогда не узнает, что Стефани это я. Мы поменялись очень давно. Когда нам было по четырнадцать лет. Не думаю, что это было осознано. В этом заключалась вся наша уверенность, что так мы и станем по-настоящему верны друг другу. Хотя к чему приукрашивать действительность? Она хотела, чтобы Найл вот так же смотрел на нее, как это было со мной, когда я не вовремя замирала и замечала его. Какой стала бы моя жизнь, не позволь я чувствам сестры к Эллингтону отобрать мою жизнь. Была бы это моя семья? Я никогда не думала об этом. У меня не было простой возможности попытаться освоить ложную ветку своей судьбы. Я теперь уже никогда не верну свое имя обратно. Никогда не позволю себе откликнуться вместе с сестрой, сразу не осознавая, что это зовут не меня. Больше некого так звать. Больше некому.
Я нахмурила брови на движение медсестры, что промелькнула рядом, а я так и не разглядела ее лица. Из-за цвета больничной формы здесь все кажутся одинаковыми, поэтому я не могла сказать, сколько раз кто-то из персонала проходил мимо меня. Главное помнить черты лица лечащего Стефани доктора. В моем представлении у этого человека сейчас в руках власть бога. Однако даже это нам уже не поможет. Это не поможет и мне. Я оставила чай на кресле. Оставила его дожидаться, пока кто-нибудь из уборщиц не заметит и не смахнет его в мусорное ведро. Вот так одним движением, не предавая особого значения тому, что пластиковый стаканчик все еще полный.
Я жалела, что в моих руках не было сотового. Мне было нужно удерживаться хоть что-то, раз я не могу сделать тоже самое для сестры. Дальше связывать ее с этим миром. Она не дает мне обречь ее на продолжение ее будничной жизни с Найлом. На решение новых проблем, что будут связаны с выпускным классом Николаса. На суету моей предстоящей свадьбы, если бы я решилась, когда мне особенно надоело делить свою огромную квартиру с одной собой. Все это должно было свершиться. Мы ведь поклялись.
Я ошиблась. Мой палач не сестра. Не она озвучивает вслух приговор. Это делает Найл. Одним своим присутствием он перечеркивает все то, на что мне не хватает смелости. Я бы хотела признать его право. Хотела бы оказаться тем человеком, что поможет ему, когда станет слишком невыносимо продолжать терпеть. Но если Стефани покинет нас, я не могу знать точно, что когда-нибудь найду слова оправдывающие его ношу, которую он взвалит на себя, когда поставит подпись. В нашей семье так много людей, кто бы мог принять решение и сделать это не в пользу уверенным прогнозам врачей, так много рациональных и прагматичных людей, так много и нет никого, кто бы поверил в нее. Я не могу прикоснуться к сестре, когда Эллингтон здесь. Не могу. Я особым образом ненавижу себя, что не могу оправдать его мыслей, с которыми он заставляет меня не двигаться. Не разрешает сделать и шагу. Просто сразу умоляет об одном. Но я не буду молчать. Я не буду в этом участвовать. Я против.
- Нет. – Во мне нет никакой уверенности, что завтрашний день не наступит. Все еще может измениться. Тогда почему никто кроме меня не хочет этого увидеть? Что заставляет их опускать руки раньше времени. – Нет. Я не позволю. – Я слышу себя со стороны. Это похоже на крик. На очень очерченный рамками этой комнаты крик. Я имею на это право. Ведь это от меня отказываются. Это ведь мне предлагают смерть. Я вижу по выражению глаз Найла, что он не может позволить себе того же, хотя ему и хочется содрать с себя кожу живьем. – Посмотри на нее. Она все еще здесь. Она здесь… Ты не можешь подписать эти документы. Хотя бы раз послушай меня.

+1

5

… и всё равно ты что-то оставляешь, сколько бы оно ни существовало.

  Ты бы так хотел, чтобы тебе сейчас кто-нибудь помог. Это было тяжело. Тяжело отказаться от той, что всегда в тебя верила. Ты не знал, как ты сумеешь жить дальше без той, чья жизнь для тебя и была всем, что только у тебя было. Она и давала тебе силу, в тот момент, когда ты разделял с ней радость, когда поддерживал в ее начинаниях повторяя, что у нее обязательно получится. Ты не знал, как тебе дышать дальше, когда весь твой воздух сконцентрирован сейчас в этом аппарате искусственного дыхания, который через несколько минут остановится и жизнь, которую ты клялся оберегать, закончится. Ты не знал, как тебе сказать своему сыну, что это именно ты забрал у нее время, что должно было принадлежать только ему в обществе этой женщины, чью руку ты сейчас сжимал в своей. Она была такой хрупкой, что казалось, она утопает в твоей ладони. А ты делился с ней с своим теплом, все еще лелея надежду, что почувствовав его, она раскроет глаза и попросит тебя улыбнуться, ведь она всегда так любила, когда ты улыбался. Ты не знал, как ты сможешь посмотреть в глаза ее родителям и не увидеть в них осуждения за то, что ты отказался от их девочки, которую обещал им оберегать, давая клятву, что с ней все будет хорошо, пока ты будешь с ней рядом. Ты не знал, как справиться с подступившей болью, что разрывала твое сердце, вырываясь наружу через подавленный тобою стон. Если в этом мире и правда была любовь, то именно Стефани и научила тебя принимать это чувство, самое светлое, что ты сейчас предавал, отпуская ее из этой жизни куда-то в вечность, где она будет ждать тебя. Ты всегда думал, что твоя смерть намного вероятней, с той работой, что у тебя была, ты ждал каждую секунду, что все это оборвется в одну секунду, в тот момент, когда пуля войдет в твою голову или сердце. Это и было правильным. Твоя смерть была бы заслуженной. Если бы ты только знал, что в миг, когда твое сердце остановится, глаза Стефани откроются и она вернется сюда к людям, которые ее любили, ты бы не задумываясь, собственноручно пустил себе пулю в лоб. Это было настолько тобой сейчас желанно, что тебе казалось, что ты это произнес вслух, когда, нагнувшись ближе к жене, в который раз скользнул пальцами по ее лицу, умоляя раскрыть глаза. Ты все еще ждал, что она почувствует то, как ты ее зовешь, как ждешь, как не хочешь отпускать. Как она может уйти, оставив тебя и вашего сына? Как она может уйти, когда каждое утро говорила тебе, что ты самый лучший мужчина, которого можно лишь пожелать. А ты всегда смеялся, повторяя, что с твоим несносным характером тебя очень сложно назвать идеальным. Все эти мелочи, то, что ты так мало замечал, теперь слишком ярко отражаются в твоих воспоминаниях, вызывая желания сбежать и больше никогда не возвращаться сюда, где слишком много боли, страдания, где ты настолько жалок, что увидь ты все это со стороны, ты бы ужаснулся той беспомощности, что поселилась в твоем взгляде. Тебе нужна была помощь, вот только просить было не у кого.
  Ты вздрогнул, когда услышал голос за своей спиной. Никогда не привыкнешь к тому, что они настолько похожи и пусть ты различал каждую мелочь, что в них отличалась, но даже это тебе сейчас не поможет, повернувшись лицом с Талии не увидеть в ней ту, чью руку ты сжал сильней. Зажмурив на пару секунд глаза, чтобы попытаться прогнать поселившую в твоем взгляде боль, ты все же заставил себя повернуть голову в сторону Талии. Ты всеми силами уговаривал себя не смотреть на ее лицо, чтобы не начать сходить с ума от того, что, отпустив Стефани, ты навсегда лишись себя возможности прикасаться к этому лицу, чувствовать под своими пальцами нежность, что дарила ее кожа, ощущать мягкость и бархатистость, от всего этого было всегда так сложно оторваться. Разве она не понимает, что лишь одно ее присутствие уже для тебя было сродни боли, что человек может испытывать, когда его кости разлетаются на мелкие осколки? Разве Талия не понимала, что именно ее ты и считаешь виновной во всем, что сейчас происходит? Ты ощущал, что внутри поселилась ненависть, с которой будет так же трудно справиться, как и с мыслями о том, что тебя не было рядом со Стефани именно в тот момент, когда ты был ей больше всего нужен.
  Набрал в легкие побольше воздуха, ты выпустил руку жены из своей, отходя от ее кровати. Ты не имел никакого права требовать у Селестии уйти отсюда и не важно, что ты чувствовал, а может, ты просто хотел, чтобы она видела труды собственного неумения жить. Как бы ты не желал ее сейчас выставить из палаты, ты улавливал в своем сознании мысли о том, что тебе нравится видеть ее боль. Тебе нравилось то, что она страдала, и ты считал, что это было заслуженно. Еще пара вдохов и выдохов, прогоняя по телу дрожь, что заставила сжать руку в кулак. Ты только медленно кивнул, когда услышал слова брата о том, что он вас покинет на несколько минут. Почему Селестия не хочет тебя понять? Почему она хотя бы раз не может тебе помочь? Почему она просто не может заткнуться!?
  - Нет? - ты изогнул губы в улыбке, что-то далеко напоминающую ту, что всегда знала и любила Стефани и так ненавидела Талия. Две такие похожие, как два лучика солнца, что бегают по стеклу, отражаясь от него и слепя глаза. Тебе иногда нравилось наблюдать за Стефани и Талией, когда они были вместе, ведь именно в эти моменты ты и узнавал о каждой что-то новое, подчеркивая что-то индивидуальное, не похожее на то, что было у одной, но не было у другой. И ты как никто другой знал, насколько же они на самом деле разные. Посмотрев на жену, ты сдвинул брови к переносице, хмурясь, прогоняя раздражение, что надоедливой мухой жужжало у тебя в голове, - ты думаешь, что я этого хочу? - тихо, тихо, ты упрашивал себя не злиться, упрашивал себя говорить спокойно, чтобы до Талии не дошло, насколько же ты раздавлен. Пусть и дальше видит в тебе того несносного мальчишку, который украл у нее все внимание сестры. На выдохе, - я тебя умоляю, Талия! Умоляю всеми святыми, в которые верю, в которые помогла мне поверить твоя сестра, уйди, уйди, пока я не сказал о том, что думаю, не сказал о том, как ненавижу тебя или замолчи. Ты не имеешь права меня осуждать! Ты не имеешь никакого права говорить мне о том, что я от нее отказываюсь, когда если что я и делал всю нашу жизнь, так это боролся за каждый миг, что у нас с ней был, но она каждый раз бежала к тебе! Хотя бы раз, раз, умоляю, Талия, не думай лишь о себе, - ты не кричал, ты даже ни разу не повысил голоса, медленно и очень четко, вычеркивая из сознания всю боль, очень холодно, со всем отчаяньем и накатившей пустотой. Неужели она думает, что ты не хочешь верить? Отведя взгляд от Талии, ты медленно потер пальцами переносицу. У тебя ужасно болела голова, ты с трудом двигался и тебе уже давно нужен был отдых, нужен был сон. Отойдя от девушки, ты медленно сел на стул, что стоял у кровати, прикрывая глаза рукой, - не тебе меня осуждать. Это когда-нибудь может сделать Никалос, обвинив меня в моей слабости, но не ты.

+1

6

игрок удален, эпизод отправляется в архив

0


Вы здесь » SACRAMENTO » Заброшенные эпизоды » .но у меня нет выбора