Луиза откровенно забавлялась, чувствуя податливые мягкие губы незнакомой...
Вверх Вниз
» внешности » вакансии » хочу к вам » faq » правила » vk » баннеры
RPG TOPForum-top.ru
+40°C

[fuckingirishbastard]

[лс]

[592-643-649]

[eddy_man_utd]

[690-126-650]

[399-264-515]

[tirantofeven]

[panteleimon-]

SACRAMENTO

Информация о пользователе

Привет, Гость! Войдите или зарегистрируйтесь.


Вы здесь » SACRAMENTO » Заброшенные эпизоды » if i lose myself tonight


if i lose myself tonight

Сообщений 1 страница 8 из 8

1

сказ о том, как ранней весной отец не доглядел за сыном, что стало причиной их появления в приёмном отделении больницы, где работает мисс розье

0

2

внешний вид + костюм

[mymp3]http://sacramentomuz.narod2.ru/Brett_Dennen_-_Aint_No_Reason.mp3|brett dennen - ain't no reason[/mymp3]

- Конечно, мистер Финниган, я схожу с Вами в кино, когда Вы выпишитесь из больницы.
Ободряющая улыбка в ответ на то, как с едва ощутимым усилием он сжимает мою ладошку, прежде чем выпустить её из своей холодной руки. А вместе с этим – у меня сжимается сердце, и неприятно сосёт под ложечкой. Моральной стойкости мне по-прежнему недостаёт.
Он не выпишется отсюда. Мы оба знаем, что этого никогда не случится, и оба об этом молчим. На последней стадии из пяти – смирение – большинству пациентов не нравится, когда им напоминают об утекающем времени, они хотят дожить отведённую им жизнь спокойно по мере возможностей, а не в мыслях о том, что чего-то не успели. Это желание можно понять.
Ртутная полоска на градуснике застыла возле отметки тридцать семь целых и шесть десятых градуса. Ниже она не опускается уже долгое время, а подниматься выше перестала несколько недель назад. Мы наконец обрели стабильность, и на большее не рассчитываем. Каждый вечер, когда я измеряю ему давление и температуру, он спрашивает у меня, всё ли с ним в порядке, хорошее ли у него состояние. Конечно же, нет. Но я знаю, что он имеет ввиду лишь нет ли ухудшений, и поэтому каждый раз отвечаю – да, Вы в порядке, держитесь молодцом.
- На сколько баллов Вы оцениваете боль по десятибалльной шкале? Простите,  я обязана задавать Вам этот вопрос каждый вечер.
Ему не нравится это, и каждый раз он отвечает одно и то же. Сейчас он поморщится, собирая всю свою силу воли в кулак, облизнёт пересохшие губы, затем поднимет на меня глаза с выцветшей радужкой и, стараясь показаться бодрым, ответит, что его боль не дотягивает даже до единицы. Мне бы хотелось в это верить, но невооружённым глазом видно постоянную испарину, покрывающую его лоб, и она говорит о том, что изнутри он сгорает. А он, в свою очередь, отказывается даже усилить  дозу морфия. Каждую ночь он не спит, любая дежурная медсестра видит, как он мечется по кровати и не может найти себе места, сон смаривает его только под утро, когда совсем не остаётся сил. Мы не понимаем, почему он так поступает с собой, но расспрашивать никогда никто не решается. Наверное, он слишком нам импонирует.
Отмечаю все показатели в стационарной карте, последний раз пробегаюсь взглядом по температурному листку, чтобы убедиться в том, что хотя бы здесь нет ухудшений, и закладываю её на место в кармашек. Каждый раз говорю себе, что вслед за этим – нужно сразу выходить из палаты, не поднимая на него взгляда, но каждый раз ощущаю, как он выжидающе смотрит на меня, и не могу просто так исчезнуть.
У него терминальная стадия рака лёгких. И он давно смирился с тем, что черта уже проведена, но каждый раз чего-то ждёт. Чего-то, о чём я не могу ему сказать, чего-то, чего не случится. И я не знаю, кого это притуплённое ожидание мучает больше: его, или меня.
- Доброй ночи, мистер Финниган.
Всегда желаю ему доброй ночи, поправляю одеяло, и улыбаюсь. Вижу в ответ его слабую улыбку, и только затем выхожу в коридор, осторожно прикрываю за собой дверь. Иногда мне кажется, что медицина – она слишком не для меня.
Моя смена закончилась уже около двадцати минут назад, а я в свою очередь не спала примерно двадцать восемь часов. Работа в госпитале – сущий ад, и порой ловишь себя на мысли что всё,  о чём мечтаешь – это покинуть сиё место. Но, наверное, мы все нашли для себя что-то, что держит нас здесь, и что не даёт уйти. И знаете, это «что-то» - вовсе не материальное.
Я уделяю своим пациентам много времени. Иногда мне кажется, что даже больше, чем весь остальной персонал отделения вместе взятый. Нет, я не могу сказать, что люблю этих людей, но знание того, что мои уход и забота помогают этим людям преодолевать свои заболевания, помогают им не сдаваться и продолжать цепляться за жизнь, питает меня. Морально, духовно. Не могу сказать того же про состояние физическое, и потому плетусь через весь коридор к кофейному автомату. Двойной эспрессо в дозировке по шестьдесят миллилитров примерно по разу в час помогает держаться даже тогда, когда кажется, что уже дошла до ручки.
В среднем, медицинский персонал тратит ничтожно малое время на больных. За неделю, наверное, не наберётся даже пяти минут, которые были бы потрачены с чувством, с толком, с расстановкой, на одного человека. Госпиталь – это водоворот, бесконечная текучка, а я же пру против системы, разбрасываясь вниманием. Но знаете, ни одно доброе дело не остаётся безнаказанным, и за свою щедрость мне приходится платить. Собственно, именно поэтому, я до сих пор не ушла домой.
Когда я говорю, что люблю работать в медицине, то подразумеваю именно ту часть своей деятельности, где непосредственно работаю с больными. К сожалению, она составляет не самый высокий процент на общем фоне, несмотря на все мои старания оставить перевес на стороне пациентов. Работа медицинской сестры, особенно в бюджетном секторе госпиталя, это не только пляски среди капельниц в процедурном кабинете, но и попытки вырваться из бумаг. По большой части – безуспешные.
Стараясь не расплескать свой кофе, я спустилась вниз, на рецепцию приёмного отделения. Стрелки круглых часов показывают половину восьмого, и народу здесь неоправданно много. Наверное, это никогда не закончится, вот она, та самая беспрерывная текучка, о которой я говорила выше. У нас часто создаётся впечатление, что однажды госпиталь затянет нас настолько, что мы уже не сможем вырваться из его пут. Огромная адская машина, которая пожирает всё твоё время. Иногда я даже представляю себе огромную пасть этого здания,  когда утром прохожу сквозь входные двери.
Пробравшись сквозь толпящихся тут и там людей, я подошла к посту, и запрыгнула на невысокую стойку. Жизель, местная медсестра, уже изучила меня достаточно для того, чтобы вовремя отодвинуть бумаги в сторону. В аккурат на том месте, где только что лежала чья-то история болезни, тут же образовалась лужица выплеснувшегося кофе.
- Отлично сработано – улыбаюсь ей, и протягиваю шоколадку, припасенную в кармашке. Жизель жуткая сладкоежка. – Дай-ка мне новые истории болезни. – Она поднимает на меня недовольный взгляд. Знает, что смена моя уже закончилась, и недовольна тем, что я продолжаю изводить себя, работая сверхурочно. – Я знаю, ты не одобряешь, но я хочу сразу сделать выписки, дай мне истории! Чем быстрее ты мне их дашь, тем скорее я уйду домой, ну!
Как всегда, я взяла верх, и через полминуты Жизель протянула мне папку. – Спасибо. А кто сегодня дежурный врач? – подобные диалоги можно услышать каждый день, ничего интересного.
На самом деле, сделать выписку из историй болезни – весьма кропотливая работа. По большей части потому, что врачебный почерк чаще бывает недоступным для понимания, чем наоборот. Про то, что нужно быть внимательным и ничего, не дай Бог, не перепутать, можно было умолчать.
- Джозеф Хеллвэй, тридцать семь лет, не женат. Вылечим его перитонит, и можешь забирать себе – над Жизель и тем, как она переживает, что в свои двадцать восемь ещё не вышла замуж, любили подтрунивать все. – Только не бери себе его фамилию, она ужасна. - Жизель не обижается, напротив – принимает, зачастую, за чистую монету. Так и сейчас, театрально закатила глаза и выдернула историю из моих рук, принялась её изучать.
В моих руках была шестая по счёту история болзени, когда оживление в холле заставило меня поднять глаза.
Люди, толпившиеся неподалёку от двери, расступились, пропуская вперёд мужчину с ребёнком на руках. Помещение холла тут же наполнилось жужжанием голосов: они возбуждённо зашептались, пытаясь разглядеть вошедших.
Я сползла со стойки в ту же секунду, узнав в этом мужчине тебя. Кожа тут же покрылась мурашками, и я невольно поёжилась: ваше появление не сулит ничего хорошего.
Хватило нескольких секунд, чтобы оценить твоё состояние. Всё читается в глазах, в походке, ощущается практически осязаемо. Твой взгляд далеко не сразу скользнул по мне, но когда это случилось, то сердце тяжёлым камнем ухнуло вниз, а нервы тут же закрутились в многочисленные узлы. Наверное, я должна была тут же броситься тебе навстречу. Нет - я обязана была так сделать. Но вместо этого, застыла на месте, как вкопанная, и сжала пальцами край стойки. Голова тут же заболела, видимо, от мгновенного напряжения подскочило давление. То, как сердце качает кровь, стало слишком ощутимо: в висках запульсировало.
Никогда не отличалась я особой стрессоустойчивостью. Вернее, работая в госпитале и проходя через многое, ты, разумеется, привыкаешь к разному. Но когда дело доходит до родных, мир тут же переворачивается с ног на голову, и всё, к чему привык за долгое время, в одно мгновение аннулируется, оставляя тебя беззащитным.

Отредактировано Estelle Rosier (2013-03-03 21:38:58)

+1

3

Мы с Патриком схожи во многом, что вовсе не удивительно, учитывая наше родство. Например, если нас спрашивали, какое время года мы предпочитаем остальным, хором отвечаем «весна». Если точнее, тот промежуток между зимой и весной, когда вторая ещё не до конца осознала, что пришло её время, а первая пытается ещё чуточку потянуть с передачей поста. Все мы знаем, что зима дольше других борется за своё существование, в некоторых частях света она и вовсе отказывается уходить, а в средней полосе даже самый резвый и весёлый май неустанно сопротивляется её влиянию. В Лондоне зима всякий раз разная – то она выплеснет на англичан весь свой накопленный запал, запорошив нас снегом так, что дома торчат из земли лишь своими крышами, то разленится и не порадует белыми хлопьями даже в рождество, когда больше всего нуждаешься в этой волшебной атмосфере. Но всё же я привык к снегу, всю свою сознательную жизнь ассоциируя её с весёлыми играми, выездами загород, чтобы вдоволь накататься на лыжах, сноуборде или ватрушках. Зима же в Сакраменто чисто визуально почти не отличалась от прочих сезонов, разве что порой температура опускалась до минус пяти и американцы нервно кутались в осенние плащи, совершенно неподготовленные к даже самым мягким морозам. И вот уже третью зиму мы с Патриком отчаянно ждали хоть единственной малюсенькой снежинки, но всё так же остро ощущали тот самый, наш любимый, переход из сезона в сезон. Мы одновременно ощущали запах весны, выходя на улицу и подставляя лица слегка потеплевшего ветерку. Улыбки не сходили с наших лиц всякий раз, когда можно было не заматывать шею шарфом и не закрывать уши шапками. Для Пэта наступление весны было ещё большим праздником, ведь тогда я разрешал ему достать из гаража его старенький велосипед «Колокольчик», который ему подарил мой отец. Прошлым летом, когда родители приезжали погостить к нам, в Сакраменто, он хотел собственноручно открутить оба страхующих колёсика, желая научить Патрика гонять во всю прыть, как взрослому. Но я настоял на обратном - не потому, что не верил в сына, а потому что мой отец часто считал его достаточно взрослым и способным на большее, а в моих глазах Пэт был юным хрупким малышом, которого я всё ещё боюсь выпускать в «большой мир». Катание на велосипеде давно стало нашим обычаем – каждое утро мы выбирались в парк, где Патрик гонял по дорожкам в своё удовольствие, пока я не сводил с него глаз и наслаждался каждой секундой, проведённой с ним без единой мысли о работе.
Особенно Пэт любил кататься на велосипеде возле нашего знаменитого открытого бассейна на краю парка. Этот маленький бассейн пустовал круглый год, кроме нескольких недель в начале лета, когда по требованию общественного совета его наполняли водой с таким количеством хлорки, что от местных ребятишек пахло так, будто их выкупали в ванной, предварительно растворив в ней производственные отходы химзавода. За долго до конца лета воду из бассейна спускали, и тогда на дне обнажалась старая нелепая тележка из супермаркета. Сейчас была середина марта, но про маленький бассейн до будущего лета все позабыли, кроме Пэта и его «Колокольчика».
В этом почти всегда пустом бассейне было что-то угнетающее. Он находился вдали от детской площадки, где всегда визжали от восторга детишки, и от маленького кафе, где мамы и папы – по большей части, конечно, мамы – бесконечно пили чай. Но зато по узкой полоске асфальта вокруг бассейна Пэт мог сколько угодно кататься на велосипеде, не натыкаясь на выброшенные презервативы и собачье дерьмо, которыми была завалена большая часть парка. И, по правде говоря, меня тоже устраивало находиться вдали от всех этих мамаш. Я прекрасно понимал, что они могли подумать, когда мы каждое утро появлялись в парке. Где мать? Почему он не на работе? А его ли это ребёнок? И разумеется, мне было понятно их беспокойство, ведь большинство извращенцев в этом мире – именно счастливые обладатели, так сказать, мужского достоинства. Но я устал чувствовать себя виноватым в том, что вывожу погулять собственного сына в парк. Я устал чувствовать себя уродом. Вот почему пустой бассейн меня вполне устраивал.
- Папа! Посмотри на меня!
Пэт был на дальнем конце бассейна. Запыхавшись, он остановился около коротенького трамплина, выдававшегося над глубокой частью бассейна. Я улыбнулся ему со скамейки, где сидел со своей записной книжкой, и, убедившись, что я обратил на него внимание, он помчался дальше: глаза сияют, волосы развиваются, ножки яростно жмут на педали верного «Колокольчика».
- Держись подальше от края!
- Ладно!
В который раз я перечитывал запись, сделанную два с лишним года назад, когда Джина уезжала от нас в Японию. В двух строчках умещался раскол нашего брака, длившийся несколько месяцев – её дрожащей рукой были торопливо выведены цифры рабочего телефона в Японии и фраза «Только в самом крайнем случае». Я провёл по строчкам подушечкой большого пальца, по-прежнему ощущая каждую букву, выдавленную на бумаге. Отпечаток тех же слов можно было прочитать на следующей странице и даже через одну. Я не помню, когда именно она сделала запись, скорее всего, меня тогда не было дома, потому что обнаружил я её много позже. Вот уже неделю я борюсь с желанием набрать написанный номер и сказать Джине, как у нас всё хорошо, объяснить, что мы вовсе не нуждаемся в её редких звонках и уж тем более приезде, что я научился быть мужчиной и подаю прекрасный пример своему сыну, справляюсь на работе и не даю ему заскучать дома. Больше всего мне хочется рассказать ей про Эстель, которая стала занимать всё больше места в моей голове, которая поддерживает нас всеми силами, справляясь одновременно и с двумя своими другими обязанностями – помощью мисс Миллс и работой медсестры. Я восхищался ей не только как личностью – сильной, независимой и многообещающей, но и как девушкой – безумно красивой и нежной. Она зачастую вызывала во мне эмоции, схожие с теми, что я испытываю к своему сыну – любовь, тревогу, заботу и обожание. И я уверен, что она никогда бы не поступила как Джина, а это играло очень большую роль.
- Посмотри на меня! – вдруг раздался радостный вопль Патрика.
Я посмотрел и остолбенел. Пэт очень аккуратно вырулил на своём велосипеде на трамплин. Он балансировал на доске, и от выщербленного бетона на дне бассейна его отделяли десять футов пустоты. Он вытянул ноги по обеим сторонам «Колокольчика» и удерживал равновесие концами грязных кроссовок. Я уже давно не видел его таким счастливым.
- Не двигайся! – испуганно крикнул я.
Его улыбка исчезла, когда он увидел, что я побежал к нему. Мне нужно было идти помедленнее или сделать вид, что всё в порядке. Потому что, увидев моё лицо, он стал пятиться назад по трамплину. Но на него было легче въехать, чем съехать назад, и мне показалось, что я вижу на замедленной съёмке, как одно из боковых колёсиков-стабилизаторов соскользнуло с трамплина, секунду прокрутилось в воздухе, а потом ножки Пэта в грязных кроссовках утратили опору и взметнулись вверх. И я увидел, как мой мальчик вместе с велосипедом падает головой вниз в пустой бассейн.

Он лежал под трамплином, сверху на него свалился велосипед, под копной пшеничных волос уже медленно растекалась лужа крови. Я ждал, что он закричит, как кричал год назад, когда использовал в качестве трамплина мою кровать и случайно ударился головой о комод. Или когда два с небольшим года назад опрокинул свой складной стульчик, пытаясь встать и повернуться к нам с Джиной лицом, как он кричал всегда, когда ударялся головой, или падал на живот, или разбивал коленки.
Я хотел услышать, как он кричит, потому что тогда я бы знал, что это всего-навсего очередной ушиб и не более того. Но Пэт молчал, и эта тишина разрывала на части моё сердце. Глаза у него оставались закрыты, лицо бледное, измученное, как будто ему снился кошмарный сон. Тёмное пятно крови под головой, как страшный чёрный нимб, продолжало разрастаться.
- Боже, Пэт, - только и смог выговорить я, сняв с него велосипед и схватив его значительно крепче, чем следовало. – О боже, - прошептал я, вытащив мобильник из кармана куртки пальцами, липкими от его крови. Лихорадочно набрал пин-код и услышал в ответ омерзительный короткий писк разряженного аккумулятора.
Я схватил сына на руки.
И побежал.

С пятилетним ребёнком на руках далеко не убежишь. В этом возрасте дети уже большие, тяжёлые и какие-то громоздкие, так что таскать их на удивление неудобно. Я хотел отнести Пэта к своей машине, чтобы добраться до дома, но когда я, шатаясь, выбежал из парка, то понял, что это будет слишком долго. Практически не чувствуя собственного тела, я рванул вверх по улице, словно в тумане меня вёл туда огонёк надежды. И через два квартала до меня вдруг дошло, что я нёс Патрика в госпиталь, где работала Эстель. Ворвавшись в холл, я очумело смотрел по сторонам. Пэт, по-прежнему истекая кровью, беспомощно висел у меня на руках. Было обеденное время и возле рецепции почему-то толпилось слишком много людей. Но все они расступились, увидев жуткую картину, и бешеным взглядом я тут же выловил из толпы её. На глазах навернулись слёзы, едва я ощутил, что рядом близкий человек, способный помочь. Ноги заплетались, лёгкие горели, я не мог адекватно произносить слова. При каждом вдохе внутри что-то хрипело и сипело.
- Эстель.. Патрик.. упал.. кровь.. повсюду.. спаси.. его.

+1

4

Каждый, будь то врач или сестра, в своей медицинской практике проходит через своеобразное боевое крещение. Чаще всего таковым является первая смерть пациента, вдруг свалившаяся на плечи юного специалиста и тут же выбившая его из колеи; иные же обходятся только лишь хорошей встряской, последствия которой более мягки и менее устрашающи. Но не важно, что это будет – летальный исход, или критическое состояние на волоске, обернувшееся чудом – суть в том, что подобные ситуации определяют стажёров, как медиков.  Из тебя либо вытянут все самые положительные профессиональные качества, которые станут своего рода фундаментом и пригодятся в дальнейшем,  либо ты сам выбросишься за борт. 
«Боевое крещение» - это ключевой момент в профессиональной жизни каждого выпускника медицинского учреждения. И чем раньше оно произойдёт, тем, на самом деле, лучше. Я бы даже сравнила с ветряной оспой, как бы глупо на первый взгляд ни звучало. Но чем раньше ты будешь проходить этот болезненный этап, тем же благоприятнее для тебя самого. Моё состоялось на третий месяц работы в Сиднейском госпитале.
Общая терапия всегда полна неожиданностей, и в этом её минус: никогда не знаешь чего ожидать на завтра от стабильного сегодня. Например, в кардиологии всегда готовы к сердечным приступам, в хирургии – к инфицированию раны, а в педиатрии – к тому, что очередной малыш проглотит зубочистку или подавится своим игрушечным солдатиком. Терапия же вмещает в себя всё сразу, и поэтому – парадокс – здесь всегда готовы ко всему, и не готовы ни к чему, любая мелочь может застать врасплох. Выражаясь фигурально, разумеется. Терапевты, конечно, тоже не пальцем деланные, но, тем не менее, они привыкли к размеренности, и к тому, что селезёнки просто так на пустом месте, как правило, не взрываются.
Ей было пятьдесят шесть лет, и она лежала в нашем отделении с обострением хронического холецистита. Её очаровательный внук, мальчуган со смольного цвета волосами и тёмно-тёмно синими глазами, осиротел пару лет назад и теперь не находил себе места, зная, что бабушка лежит в больнице. Мы пропускали его в отделении даже в неположенное время, в том случаи, если главного врача не было на месте, остальное же время он был вынужден проводить на площадке под окнами, и ждать, когда я за ним спущусь. Этого мальчика любил весь персонал отделения, его горе мы переживали все вместе.
В госпитале она лежала уже больше двух недель, и мы готовили её к выписке, рассчитывали, что через пару дней они с маленьким Клэнси отправятся домой. Удара не ожидал никто.
Субботним вечером ей стало плохо, врачи называют это фибрилляцией желудочков. Три электрических разряда, пущенных в сердце, остались без ответа, а я оцепенела чуть поодаль, со шприцем адреналина в руке, глядя на то, как Тереза тщетно вдавливает грудную клетку, в надежде запустить вставшую, словно испорченные часы, мышцу.
На следующий день я заходила в госпиталь на дрожащих ногах, и каждый раз, чтобы переступить порог чьей-нибудь палаты, мне приходилось проходить через настоящую внутреннюю пытку, пересиливать и уговаривать себя. В последующем я долго анализировала эту ситуацию, снова и снова перекручивала в голове этот неприятный эпизод, и в итоге – сделала для себя вывод.
С тех пор прошло не так много времени, но я научилась вовремя брать себя в руки.
- Господи.. Давай его сюда, осторожно – едва Патрик оказался у меня на руках, как дрожь в конечностях, что вполне естественным образом появилась, едва я завидела вас на пороге, унялась. Наверное, это называется «почувствовать себя в своей стихии». – Отдышись, Хантер, сделай глубокий вдох. – Сама же я, кажется, уже дышала через раз, и быстро бегала глазами по стенду со списком хирургов, что находятся сейчас в больнице. – Жизель, найди Робина, мы будем в третьей смотровой. Быстро!
Винсент Робинсон – молодой хирург, три года назад окончил ординатуру. Однако, на своём потоке всегда был лучшим, и вскоре стал одним из ведущих хирургов госпиталя, вслед за парочкой тех, что постарше. На самом деле, «молодой» он только по профессиональному стажу, на самом же деле ему уже, кажется, где-то за тридцать. Но мне хотелось доверить Патрика именно ему, я знаю, что Винсент заботится о своих пациентах, а не только видит в них тот объект, который нужно разрезать, подлатать изнутри, и затем – зашить.
Дверь в смотровую комнату резко распахнулась, я толкнула её ногой, и с грохотом ударилась ручкой о стену, покрытую белой плиткой. Будь Патрик в сознании, то он, наверное, испугался бы этого места. Любой ребёнок бы испугался. Небольшое, практически целиком и полностью белое, холодное, оно насквозь пропитано мерзким запахом медикаментов и растворов. В центре – высокая кушетка, над которой огромная лампа, как в операционных, а вдоль стен – несколько хирургических столиков с многочисленными инструментами на них. И, если по правилам, то посторонним, да ещё и без сменной обуви, сюда вход воспрещён, но я не могу тебя выгнать. Я не могла тебя не впустить, потому что знаю, что оставшись за закрытой дверью, ты только больше будешь сходить с ума.
- Вымой руки, накинь халат, и надень маску.
Аккуратно укладывая малыша на кушетку, я стояла спиной к тебе, но была уверена, что ты сделаешь всё так, как я скажу.
- Халат на крючке возле двери, маска в коробке на столике.
Какой бы уверенной в своих действиях я не казалась, но на самом деле, в компетенции медицинской сестры входит далеко не так много, как порой хотелось бы. Например, я не могу «спасти» его – я могу помочь ему продержаться, сделать так, чтобы состояние не ухудшилось. Патрик потерял много крови, и мне хотелось бы сказать тебе, что всё не так уж и страшно, потому что ранения в области головы всегда слишком щедры на кровь вне зависимости от их тяжести и серьёзности, но потеря крови само по себе является состоянием тяжёлым, особенно для маленького ребёнка.
Я не решалась обернуться и посмотреть, где ты. Стоишь ли поодаль, и наблюдаешь издалека, или подошёл ближе. Я даже не ощущала твоего присутствия, сосредоточив всё своё внимание на Патрике. У него рассечён затылок, рассечение длиной примерно в пять сантиметров, и скорее всего хирург решит наложить швы, но у меня нет сил сказать тебе об этом. Я держусь молодцом, как сама говорю про мистера Финнигана, но наверное это чисто по уже сложившейся привычке, что свою работу нужно проделать с хладнокровным спокойствием, твёрдыми и уверенными руками. В горле же комок, и глаза начинает щипать от наворачивающихся слёз. Подумать только, что такое приключилось с нашим мальчиком... Ну, вернее, конечно же, с твоим. Не суть. И где, чёрт возьми, ходит Робин?! Кажется, что прошла уже целая вечность с того момента, как мы залетели в смотровую.
Осторожно, пожалуй даже слишком осторожно, так, словно он был в сознании и мог почувствовать боль, я обработала краешки ранки одной рукой, и обтёрла его маленькое бледное личико другой, очищая от попавшей на него крови. Кровотечение не унималось, поэтому пришлось приложить гемостатическую губку. Кипельно-белая, она тут же пропиталась насквозь, и окрасилась в алый цвет. Пожалуй, теперь выполнено всё, что в пределах моей воли, и я смогла выдохнуть и наконец заговорить.
- Хантер, что произошло? Как это случилось?

Отредактировано Estelle Rosier (2013-03-05 01:11:20)

+1

5

Мой мир раскололся на двое – позади мерцало счастливое, не омрачённое болезнями, прошлое, а впереди маячило неизвестное коварное будущее. У меня с детства с головой не всё в порядке, я часто представлял себе самые жуткие расклады из всех. Не раз воображение рисовало мне гибель моих родителей, причём самыми изощрёнными способами, не раз я и сам погибал – то от удара затылком о кран в душевой то под колёсами безжалостного поезда в подземке. Но никогда с момента появления на свет моего сына, мне не виделось то, как погибнет он.
А сегодня всё стало настолько реально, что я уже предвкушал ночи, полные жутких кошмаров, где с моим малышом случается что-то нехорошее. И я уже не мог остановить несущийся на полном ходу поезд, переполненный вариантами развития событий. Любой родитель должен верить в хороший конец, что бы ни произошло, и я изо всех сил старался подавить в себе желание к чертям оторвать себе голову со всеми проникающими туда ужасами.
Едва Патрик оказался в её руках, я почувствовал себя ещё более потерянным. Впервые у меня на глаза навернулись слёзы, и я часто заморгал, чтобы избавиться от них. Я не мог смотреть на него. И одновременно не мог не смотреть. Мой ребёнок в больнице. Это неправильно. Это худшее, что может произойти в жизни. Эстель торопливо несла его вглубь здания по переполненным шумным коридорам под длинными жёлтыми лампами, и не задавала мне ни единого вопроса. Я уткнулся взглядом в пол, следя за наклеенными на нём стрелками-указателями, ведущими в отделение травматологии. Я никогда не задавался вопросом, почему все больницы выкрашены в светлые тона, так как ответ казался очевидным. Но сейчас мне хотелось, чтобы коридоры, по которым мы движемся, задрапировали чёрным, потому что я больше не могу смотреть на эти «цвета надежды», когда мой собственный сын истекает кровью на руках у единственного человека во всей чёртовой Америке, который к нам неравнодушен.
Пока мы шли, Эстель молчала, но мне казалось, что я слепо следую её указаниям – быть мужчиной, держать себя в руках и мыслить только позитивно. Нам ещё не приходилось встречаться в рабочее время – она не знала, какой из меня продюсер, я не ведал что она за медсестра. И теперь, когда прямо у меня на глазах разворачивалось самое реалистичное театральное действо, я был заворожен и даже немного отвлечён от случившегося. Все её действия были словно пропитаны психологией, потому что я буквально кожей ощущал их влияние на себе. Она уверенна, на лице не дрогнет ни один мускул. Она не позволяет эмоциям овладеть собой и точно знает что и в какой последовательности нужно делать. Я всю жизнь был максимально далёк от медицины – толком даже у врача никогда не был, а всё благодаря отцу, растившему меня крепким и здоровым мальчиком. Теперь же меня невозможно заставить обратиться к доктору даже в самых страшных случаях. Но всё же это касается только меня, если болеет Патрик, я, скрипя сердцем, позволяю людям в белых халатах ухаживать за ним. Будь моя воля, я бы позволял это только ей.

Попав в смотровую, я едва сдержал рвотный позыв. Ненавижу больницы и всё, что с ними связано, а уж от запахов и видов всевозможных хирургических приспособлений, мне и вовсе хочется заплакать. Здесь я чувствовал себя лишним, но был благодарен Эстель, позволившей мне не расставаться с малышом.
- Вымой руки, надень халат и маску.
В глазах у меня немного потемнело и голова закружилась, но я твёрдо стоял на ногах и быстро ориентировался в пространстве, за считанные секунды превращаясь из обычного зрителя в актёра второго плана. Я знал, что могу не смотреть на то, как она будет обрабатывать рану на голове Патрика, знал, что это может вызвать ещё более сильное головокружение. Поэтому моё внимание было скорее обращено на её движения. Стоя в двух шагах от места действия, я намеренно взглядом избегал Пэта. Теперь, в свете огромной лампы над ним, можно было ещё чётче разглядеть его болезненно нахмуренное личико, слипшиеся от крови волосы и эту жуткую рану на затылке, больше похожую на чёрную дыру, куда засосало не только его сознание, но и моё заодно. Я хотел чем-нибудь помочь, но знал, что совершенно бесполезен, поэтому был рад вопросу, что наконец задала Эстель.
- Он катался на велосипеде в парке, возле бассейна, ты знаешь это место.. – мой голос зазвучал на удивление ровно и спокойно. Я вспомнил, что совсем недавно мы встречались там с Эстель, чтобы вместе купить билеты на детское шоу, которое пройдёт в будущую пятницу. – Я на минуту отвлёкся, потерял его из виду. Он решил, что будет весело въехать на трамплин.. из-за стабилизаторов он потерял равновесие и упал на самое дно. А ты знаешь, как там высоко.
Я всё ещё был спокоен, только руки начали дрожать и в глазах снова потемнело. Вероятно, теперь я буду всю жизнь винить себя в случившемся. В том, что не уследил. И, зная себя, обвиню и Джину, ведь именно о ней я так глубоко задумался, что даже забыл о сыне. Забыл о сыне.. Как она забыла о нём два года назад. Я сделал глубокий вдох. А ещё я буду жалеть, что не позволил отцу снять страхующие колёсики прошлым летом, что не доверился его опыту и военному чутью. Проклиная себя за глупость, я отошёл на шаг назад, чтобы не мешать Эстель делать свою работу. В этот момент в смотровую вошёл высокий красивый мужчина в хирургической форме. Без единого звука он надел маску, перчатки и подошёл к Патрику, внимательно вглядываясь в место удара. Я отступил ещё на шаг и случайно задел столик с хирургическими приборами, которые предательски громко зазвенели на всю комнату. Мужчина поднял на меня взгляд, потом перевёл его на Эстель.
- Кто это?
Но не успела она открыть рот, как я представился:
- Хантер Сайкс, отец вашего пациента.
Хирург удивлённо выгнул бровь, внимательно взглянув на Патрика, а затем снова на меня. Со своими чёрными короткими волосами и острыми чертами лица, я едва ли был похож на своего сына. Но если бы Патрик на секунду открыл бы глаза, он обязательно увидел бы наше главное сходство – безупречно похожие глаза.
- Мистер Сайкс, если вы не врач, будьте так добры, покиньте помещение.
Его голос не был ни мягким, ни жёстким. Он же профессионал и прекрасно знает, когда нужно проявить осторожность, а когда ткнуть человека лицом в правду. Я с первой секунды здесь чувствовал себя лишним, поэтому беспрекословно снял халат, маску, перчатки, и вышел в ослепляюще светлый коридор, где не было ни единой души. Оставшись наедине со своими переживаниями, я сел на скамейку напротив смотровой и стал ждать.

Кажется, прошло не меньше часа, когда дверь передо мной распахнулась, и я осторожно поднялся, глядя в глаза мистеру Робинсону. Он начал говорить сразу, без всяких ободряющих вступлений и попыток смягчить диагноз.
- Патрик находится в стабильном состоянии, но при таком сильном ушибе головы нужно сделать рентген черепа и сканирование мозга. Меня беспокоит вероятность вдавленного перелома черепа. Это когда череп трескается и обломки кости попадают внутрь, оказывая излишнее давление на мозг. Я не утверждаю, что это случилось. Я говорю, что это вероятно.
Не в силах ничего сказать в ответ, я плюхнулся обратно на скамью, слыша только бешеный стук своего сердца.
- Это займёт много времени, - продолжал врач. – Если вы хотите остаться на эту ночь рядом с сыном, у вас есть время съездить домой за вещами. Вынужден поинтересоваться у вас, где мать ребёнка?
- Она за границей, - еле слышно ответил я. – Она временно за границей.
- Возможно, вы захотите позвонить ей.
Но я не хотел. Всё, что я хотел – это обнять Эстель и увидеть, как мой сын откроет глаза и улыбнётся мне.

+1

6

Будь на месте Робина любой другой хирург, практикующий более длительное время, то мне бы совершенно справедливо влетело по первое число в ту же самую секунду, как дверь за тобой, вышедшим из комнаты, тихо захлопнулась. И, я уверена, ты бы слышал бы всё до последнего слова, сидя там, в коридоре. За это я не люблю хирургов: у большинства из них этика, как таковая, атрофирована ещё более сильно, чем у всех терапевтов-мизантропов нашего госпиталя вместе взятых.  Терапевты-мизантропы нынче в моде, и славятся своим ярко-выраженным пренебрежением к пациентам.
Винсент – другой. Не склонен к такому проявлению агрессии и прочих отрицательных чувств, он уравновешен и располагает к себе. И, разумеется, он решит меня отчитать за допущенную оплошность, которая, откровенно говоря, могла повлечь за собой не весёлые последствия, но сделает это после. После того, как выполнит свою работу и убедиться, что на данном этапе его маленькому пациенту ничего не угрожает. На самом деле он, скорее, укажет мне на ошибку, нежели отчитает, и возьмёт с меня слово, что такого больше не повторится. Но дело не в этом.
В нём ещё не затёрлось понимание того, что даже в операционной, на операционном столе, в бессознательном состоянии и в полной беззащитности, перед ним каждый раз лежит человек. Возможно, всё дело в пока что ещё довольно не большом стаже на фоне всех остальных, но, так или иначе, Робин ещё видит в своих пациентах живых людей, а не просто тела, в которых нужно хорошенько поковыряться, и затем снова вернуть на поруки терапевтам. Всякий раз он предельно осторожен и бережен, его движения уверенные и отточенные, но ни разу не резкие, не угловатые. Ему не всё равно, и жизнь для него всё ещё священна. Жизнь, ответственность за которую несут не только врачи общей практики. Теперь вы понимаете, почему именно ему я хотела доверить малыша?
С его появлением в смотровой комнате, мне стало легче. По телу прошлась горячая волна, от чего щёки тут же вспыхнули, и скопившееся в каждой клетке напряжение немного отступило. Все мы храбрые и стойкие до той поры, пока ощущаем лежащую на наших плечах ответственность, и хоть я не перестала ощущать свою ответственность за мальчика в присутствии более опытного коллеги, но осознание того, что о Патрике есть, кому позаботиться кроме меня, сделало своё дело.
Работая в хирургии, привыкаешь абсолютно ко всему. Но не зря во врачебной этике есть положение о том, что нельзя лечить близких тебе людей. Ты никогда не сможешь совладать со своими эмоциями, когда перед тобой – пострадавший родной человек.
Отступив на пару-тройку шагов назад, я упёрлась в край подоконника. Передо мной растилась вся смотровая, а всё в тех же двух-трёх шагах от меня за здоровье мальчика боролся сосредоточенный доктор Робинсон. Но теперь – теперь я не могла поднять на них глаз. Взгляд прикован к собственным рукам, скользит миллиметр за миллиметром, словно изучает собравшуюся на перчатках кровь. Кровь Патрика. Нашего маленького Патрика.
Обрабатывая прежде его рану, я работала на автопилоте. В экстренных ситуациях так получается всегда, тебе даже не нужно задумываться о том, как нужно действовать – руки сами помнят. А теперь, стоило лишь немного ослабить хватку, которой я держала саму себя в руках, и до меня стала доходить суть случившегося. В такт моим мыслям, Робин задал вопрос о том, что приключилось с мальчиком. Знаю, что у врачей это называется сбором анамнеза, и что Винсенту необходимо знать при каких обстоятельствах ребёнок получил травму, но мне не хотелось отвечать ему. Я нахмурилась, но он не мог видеть моего недовольства – не поднимает глаз, не отвлекается ни на что постороннее.
- Он упал. Примерно с полутора метров, вниз головой. – На «вкус» слова оказались горше касторки. – А сверху велосипедом накрыло. – Врач кивнул, и больше не задавал вопросов.
По идее и по всем канонам, я должна бы ему ассистировать. Но едва я снова подняла взгляд на пробитый затылок, как ощутила дурноту. Самую настоящую, когда комок подкатывает к горлу, а руки трясутся так, словно я – первокурсница, которая впервые увидела чью-то кровь и рассечённую рану. Наверное, я бы не смогла даже иглу для зашивания ему подать, но, к счастью, Робин справлялся сам, будто бы вовсе забыл о моём присутствии в комнате. Я была безмерно благодарна ему за такое понимание.
Следующей его фразой, что разбила затянувшуюся тишину, стало:
- Розье? Пошла вон отсюда.
Нет, не со зла. Вероятно, ему хотелось поберечь мои расшатанные нервы, и избавить меня от надобности лицезреть то, что приходилось. Но вместо  того, чтобы кивнуть и выскользнуть в коридор, я рывком подошла ближе к кушетке, и сжала маленькую ладошку Патрика в своей руке.
- Нет, я не оставлю его одного.
Предательская дрожь в конечностях отступила, когда Робин попытался отвлечь меня разговорами. Весьма успешно, нужно заметить. Переборов чувство неловкости и того, что лезет не в своё дело, он спросил меня о том, кем приходятся мне мальчик и его отец, и почему я так о них забочусь – осталась на работе после окончания своей смены, а не поручила их кому-то другому. Расплывшись в улыбке, я повествовала ему историю нашего знакомства, и то, как на удивление много места они заняли в моей жизни за столь короткий срок. Опустила лишь то, что не представляю своей жизни в Америке без этой семьи.
Вскоре, работа была завершена, и завершали мы её вместе. Рана уже не выглядела такой устрашающей, несмотря на то, что всё ещё таила в себе много неизвестного. Кто знает, какими будут последствия травмы? Но сейчас мне не хотелось даже на секунду задуматься о том, что что-то может обернуться для нас плохо, сейчас мне хотелось только вдохнуть полной грудью и выдохнуть с облегчением: состояние Патрика стабильно, пусть и тяжеловато.
- Поставь ему глюкозу – скомандовал мне Винсент, снимая маску, и направляясь к двери, - я пойду, поговорю с отцом.
Мне бы не хотелось видеть твоё лицо, когда на тебя выльется вся информация о возможных осложнений и последствиях тяжёлой травмы, поэтому я с радостью осталась в глубине комнаты, чтобы сделать капельницу. Возможно, не правильно, и возможно мне нужно было бы быть рядом в тот момент, но я успокаивала себя тем, что всего-навсего исполняю приказ врача, и свою прямую обязанность. – Всё будет хорошо, малыш – прошептала я ему, закончив свою процедуру, и поцеловала в бледную щёку, прежде чем выйти в коридор.
- Ну, пожалуй, я вас оставлю. – Я успела кивнуть ему в знак благодарности и прошептать «спасибо», прежде чем хирург скрылся обратно за дверью третьей смотровой.
- Его сейчас переведут в палату, в интенсивную терапию.
Присев перед тобой на корточки, я захватила твои ладошки в свои.
- Он проснётся через несколько часов, захочет видеть тебя. И тебе понадобятся силы, чтобы быть рядом. Пойдём, выпьем кофе?

Отредактировано Estelle Rosier (2013-03-09 00:31:11)

+1

7

Однажды, ещё когда мы с Марти делали радиошоу в Лондоне, я столкнулся с огромным объёмом информации о жизнях разных людей, страдающих серьёзными заболеваниями. В основном это были интервью или рассказы от первого лица людей, если не переживших болезнь в прошлом, то самых им близких и родных. Моей задачей было найти самую душещипательную историю с хорошим концом. По крайней мере, тогда я был уверен, что другие концы совершенно не подойдут. Помню, вернувшись домой поздно вечером, я попросил Джину поставить чайник на плиту. Она предупредила, что устала за день и отправляется спать, поэтому за водой нужно будет следить самому. Поцеловав её на ночь, я поставил на кухонный стол включённый ноутбук, разложил вокруг него папки с историями, насыпал в миску немного сладких хлопьев и уселся на стул максимально удобно. Очнулся только спустя час. По лбу медленно стекали капельки пота, руки тряслись, и в глазах потемнело, когда я резко встал из-за стола. Вода выкипела из чайника почти полностью, на улице стало так темно, что я видел в окне своё собственное отражение так чётко, словно смотрелся в зеркало. История называлась «Семь шагов», и она заставила меня плакать. Я знал, что не забуду её никогда, как военные не забывают о боевых действиях, как волонтёры не забывают своих подопечных, как родитель не забывает погибшего ребёнка. В той истории речь шла о том, как лейкемия практически уничтожила пятнадцатилетнего паренька всего за полгода. Рассказ шёл от лица его матери, пережившей вместе с ним все стадии, в том числе и его смерть. Про отца не было сказано ни слова, но меня и не волновало, что с ним и где он, потому что эта храбрейшая женщина сумела заполнить для паренька пустоту, возникшую из-за его отсутствия. О самой болезни было сказано не много - достаточно нескольких слов, чтобы понять, насколько она страшна. Читая строчку за строчкой, я всё глубже погружался в состояние отчаяния, безысходности и абсолютной беспомощности, в котором пребывала мама. Она описывала, как спустя два месяца после установления диагноза, рак сожрал изнутри почти все органы мальчика. Он не мог нормально самостоятельно передвигаться, через каждые семь шагов мама ставила для него стул, чтобы он мог отдохнуть несколько секунд. За эти семь шагов он испытывал невероятную боль и начинал страдать такой отдышкой, словно пробежал стометровку за пять секунд. Говорить о его внешнем виде и вовсе не стоило, у меня прямо перед глазами стоял этот угловатый, высушенный болезнью парниша с огромными чёрными синяками под глазами, впавшими глазами и кожей цвета смерти. Я не мог перестать представлять его даже когда дочитал статью. От этой истории меня стало тошнить, и первым делом я достал бутылку виски и сделал несколько жадных глотков огненной жидкости. Когда голова перестала кружиться, я снова сел, залез в интернет и набрал имя женщины, чья история меня так шокировала. Спустя полчаса я выяснил, что она живёт в городе Форт-Уэйн, штат Индиана, ведёт свой блог и администрирует сайт помощи раковым больным, где даёт различные советы и оказывает поддержку таким же матерям, какой сама была совсем недавно. Буквально следующим утром я дозвонился до мисс Клаудуотер и попросил её уделить мне некоторое время. Разумеется, почтить нас своим визитом она никак не могла, зато ответила на все вопросы по телефону и даже пообещала ответить на электронное письмо, что я выслал ей пару часов назад. Наше общение оставило в моей душе особый след – после прочитанной душераздирающей истории, её настоящий, живой голос словно смягчил мою душу, а разговор залечил нанесённые раны. Но, какой бы спокойной она не пыталась казаться, сколько бы сил в ней не скопилось, я слышал голос смертельно раненной женщины, потерявшей самое любимое и дорогое, что было в её жизни.

Последнее, что я мог бы сейчас делать, так это спокойно болтать на отвлечённые темы за чашечкой кофе. Первым делом хотелось ещё раз взглянуть на сына и убедиться в том, что несколько лет назад я врал сам себе, полагая, что никогда не попаду в ситуацию мисс Клаудуотер. Во мне появилось столько надежды, что я готов был пройтись по всем палатам и вдохновить ею каждого обречённого пациента или его родственников. Ничего не ответив Эстель, я вошёл в комнату, где неподвижно лежал мой Патрик, подошёл к нему и наклонился, чтобы нежно поцеловать в лобик и прошептать на ушко, что папа рядом и никуда не денется. Затем вышел обратно в коридор, слабо улыбнулся девушке, сжал её влажную ладошку и позволил отвести себя в кафетерий.

Я ещё никогда не был вынужден справляться с тяжёлой ситуацией без помощи близких. Имею в виду своих родителей и Джину, ближе которых у меня никого не было. Однако, столкнувшись с такой лицом к лицу, я понял, что не смогу набрать ни один из номеров, что знаю наизусть, не смогу объяснить им что произошло, не смогу подобрать слов, чтобы оправдать себя, потому что оправдания нет. А слышать их взволнованные и разочарованные голоса было бы выше моих сил.
Мы сели за столик, Эстель поставила передо мной картонный стаканчик с кофе, я медленно поднял на неё взгляд и поблагодарил господа, что тот не оставил меня одного и привёл именно сюда. Этой девушке я бы доверил и свою жизнь, и жизнь всех своих друзей, близких и вообще всех на этой планете. А теперь доверие зашкаливает, хоть я даже не уверен в хорошем окончании этой истории. Но сидеть напротив неё и смотреть прямо в глаза – единственное, что сейчас у меня могло бы получиться хорошо. И, как ни банально и сопливо, я услышал из местного радиоприёмника песню Аврил Лавин «With You», что окончательно меня добило. Казалось, я устал так, что не способен двигаться и мыслить. Медленно опустив голову на руки, я закрыл глаза и представил себе лучший финал – как мы с Пэтом вернёмся домой, и о случившемся будем вспоминать исключительно с улыбкой, а возможно даже с шутками.
- Спасибо тебе, - сказал я тихо, вновь поднимая голову и слабо улыбаясь ей. – Если бы не ты.. не знаю что бы со мной было и как бы я справился со всем этим. Никогда не думал, что с моим мальчиком может случиться подобное. Когда он выберется отсюда, мы должны сводить его на аттракционы и купить столько мороженого и сладкой ваты, сколько он пожелает!

+2

8

Игра стоит, в архив

0


Вы здесь » SACRAMENTO » Заброшенные эпизоды » if i lose myself tonight