внешностивакансиихочу к вамfaqправилавктелеграмбаннеры
погода в сакраменто: 11°C
RPG TOPForum-top.ru
Вверх Вниз

SACRAMENTO

Информация о пользователе

Привет, Гость! Войдите или зарегистрируйтесь.


Вы здесь » SACRAMENTO » Доигранные эпизоды » Тени исчезают в полночь


Тени исчезают в полночь

Сообщений 21 страница 40 из 52

21

Всё было верно - действие следует тогда, когда обстоятельства доходят до точки кипения, когда действия просто не может не быть, и вопрос стоит только о том, каковым это действие будет... Гвидо мог избить её, мог устранить её прямо здесь и сейчас, оборвав разговор без возможности вернуться и в одно мгновение навсегда потеряв одного из своих лучших друзей, и поступить с её телом так, как ему было привычно поступать; скрыв смерть Маргариты от остальных, и заменив её кем-то, ожидая, пока всё просто не забудется; а мог просто дать ей желаемое... дать желаемое им обоим, порадовать вкусом запретного плода, одновременно признаваясь себе и друг другу в наркотической зависимости от этого плода. Из-за которой их ломало последние пятнадцать лет... У одной проблемы вполне может быть несколько решений. Столько решений, сколько захочется...
- Аllora... - эхом повторил Гвидо, заставляя Маргариты ощутить холод и твердь стальной, когда он обнаружил её пистолет под подолом платья, вытащил его из набедренной кобуры, и, взяв его в руки, коснулся кожи её здоровой ноги, неспешно проведя дулом оружия вдоль бедра до колена, словно дразнясь; а затем - позволил её оружию с гулким стуком выпасть из его ладони на ковёр, покрывавший деревянный пол бунгало. Личное осталось, полностью сместив Семью из их отношений; по крайней мере, так было для него - он не был уверен ни в том, что это вернётся, когда всё закончится, или что это вовсе ушло... У Маргариты был точно такой же шанс застрелить его прямо сейчас - пистолет Гвидо было всё ещё под полой его куртки, и он намеренно не отправил его вслед за её, оставляя ей самой право разоружить его... или пустить в него пулю, не потом, а прямо сейчас, пока кровь не стала настолько горячей, чтобы, брызнув из раны, оставить жестокие ожоги на коже убийцы, напомнив о том, что Семья - превыше личного. Эта слабость была тем, что их погубит - Монтанелли убеждался в этом с каждой секундой, с каждым своим действием, и каждым прикосновением Маргариты к его лицу или телу; и риск быть застреленным в каждую секунду... однажды он узнал, что это может так возбуждать; но готов был повторить сейчас, особенно учитывая, что теперь опасность была куда более явной..
Осторожно нащупав застёжку на обратной стороне её платья, Гвидо потянул её, и потащил платье вниз, оголяя её плечи - вновь касаясь поцелуем рядом с тем местом, где кожу всё ещё скрывали бинты, чем-то напоминая вампира, ощутившего жажду крови, но даже учитывая всю жёсткость этого прикосновения - поцелуй мог считаться ласковым, находящимся на болезненной грани, но не переступая её; и послушно оторвавшись от своей новой игры, почувствовав прикосновения её рук к своей шее, даже вздрогнув слегка, не имея возможности сразу понять их природу - но охотно ответив на них затем, коснувшись её губ своими, мимолётно, не затягивая поцелуй, словно пообещав ей что-то, взглянув в её серые глаза, явно читая в них желание; казалось, он за эти годы забыл, как оно выглядит в этих глазах - однако сейчас мигом вернул себе память; и оно совершенно не изменилось за всё это время... И точно так же, как раньше, он ощущал стук сердца Маргариты сквозь собственный; женское сердце стучало чуть более часто, и желая почувствовать этот стук более явно, Монтанелли вновь потянул платье вниз, на этот раз освобождая оба плеча девушки, почти оголяя грудь, но не слишком торопясь с этим, давая ей возможность окончательно высвободить руки, а себе - коснуться губами её грудной клетки, чтобы отчётливее ощутить пульсацию сердца, считавшегося одним из самых холодных сердец среди солдат Торелли, и явно незаслуженно - потому что Гвидо сейчас ощущал тепло, если не сказать - жар, идущий из её груди вместе с дыханием, которое он чувствовал сейчас на своих волосах. Казалось, достаточно было одной искры, чтобы тонкий слой геля вспыхнул; но и до искры, похоже, тоже было не так уж и далеко. Убедившись, что Маргарита сумела освободить руки, Монтанелли потянул платье дальше, мягко лаская её кожу через ткань, освободив её грудь... Он совершенно не был уверен, что будет потом, не был уверен, что они оба не скроются в своих панцирях снова, переваривая случившееся здесь, что не продолжат спор, который привёл их к тому, что происходило в данную секунду, не думал, что это решит все их проблемы, но и не мог бы с точностью сказать, станет ли это новой или останется только отражением старых... Гвидо отдавал себе отчёт только в том, чего он хотел сейчас, как и прежде, не думая уже ни о Семье, ни о личном, забыв даже о том, что перед ним - мать его сына, уступив большую часть самоконтроля основным инстинктам, заставлявшими его снова и снова впиваться в кожу Омбры поцелуями, освобождая её от платья, бывшего сейчас гораздо меньшей помехой, нежели его плотная куртка...

+1

22

Если бы они сцепились в этом доме ради того, что бы убить друг друга. то не факт чье тело пришлось бы прятать - она будет слаба лишь  в постели, но в драке ее не остановит ни травма, ни рана, она с раннего детства готовилась как оружие, и ее  навыки невозможно было забыть даже под наркозом - все было доведено до автоматизма.  Но сейчас тело не хотело быть оружием, оно искренне желало ласки, прикосновений человека, который мгновенно становился для нее наркотиком, тем самым запретным плодом, вкушение которого было не только грехом, но и отравой, растекающейся по жилам. Она могла его убить, могла уничтожить - но сама бы уничтожила себя, мучаясь от чувства идиотизма произошедшего, но не смогла бы позволить ему уничтожить себя - слишком высока была бы цена за такую ошибку обоих. И Омбра слишком хорошо понимала, что они сделали правильный, хоть и ошибочный выбор, что он поступил так как надо, хоть и оба дорого могли заплатить за эту надобность слишком высокую цену, и об это нужно было не забывать, и думать, но только не сейчас.
Сейчас она хотела ощущать его каждой клеточкой своего тела, все еще ноющего от боли, но постепенно заполняющегося сладостным ядом желания, острого, желания, которое превращало ее из хладнокровного киллера в оголтелую нимфоманку, готовую отдаться любовнику где угодно, чтобы ощущать жар прикосновений, которых она так хотела долгие шесть лет, и мучительно добивалась последние несколько месяцев, разрываясь между мыслями и желаниями, запретами и собственными инстинктами. которые раз за разом уничтожали ледяной кокон вокруг ее сердца. Сердца, которое сейчас билось все быстрее, словно стремясь прорваться через плоть к руке, которая мягко ласкала горячую кожу, заставляя подаваться сильнее к мужчине. забывать  и о пистолете под платьем, который был взят с собой скорее по привычке, нежели действительно для необходимости - хотя бы потому что сложно доставать его из-под подола длинного платья, и о том, что он мог ее убить, все еще одетый, и вооруженный, что явно чувствовалось под полой куртки, к которой Гвидо ее прижимал, но ее интересовало совсем не то оружие...
Холодный воздух на миг обжег обнаженную грудь,  прохлада сменилась жадным дыханием, и Омбра резко выдохнула, чувствуя что  уже не сможет скрыть физиологических признаков возбуждения, что уже не смотря на легкую боль в бедре, пытаясь притянуть его сильнее к себе ногами, прижимается заголенными бедрами,  на которых кроме ткани не снятого до конца платья, оставались лишь тонкие кожаные полосы кобуры и не менее тонкие кружевные полоски трусиков, сейчас совершенно бесполезных, но все еще остающихся на разгоряченном теле.  Освобожденные руки скользнули под полы его куртки, одна старательно стягивала куртку. вторая же скользнула к кобуре, извлекая пистолет - он был  явно больше, чем тот, что уже валялся на полу. Длинные ноги захватили его тело в плен, неспешно, словно играя, давая руке освободиться из куртки. Пистолет скользнул вверх, касаясь лица Гвидо и заставляя его поднять глаза от ее полуобнаженного тела. На миг желание пропало из затуманенных глаз, и сквозь ртутные зеркала проглянула Омбра - жестокая, хладнокровная, уже имевшая опыт убийства любовника в процессе прелюдии, да и после соития. Жестокость, холод, смерть рука об руку, и отсутствие морали, социопатическая склонность к убийству - то, что делало просто женщину лучшим киллером, Тенью, на замену которой было невозможно надеяться.... Дуло коснулось виска Гвидо, щелкнул снятый предохранитель...

Отредактировано Marguerita di Verdi (2013-05-12 14:19:53)

+2

23

Гвидо отлично знал, что вряд осилит её в настоящей драке - Омбра находилась в лучшей форме, чем он, была более гибкой и ловкой, и обучалась убивать, а не убирать за убийцами; если принимать "предметы" работы Гвидо за противников - бои, которые он провёл, были бы слишком лёгкими. Но чтобы достичь совершенства в своей работе, он углубился в изучение человеческого тела, и был лучшим медиком, чем Маргарита, что давало ему некоторое преимущество сейчас, когда она была ранена - Монтанелли отлично умел воздействовать на больные и слабые места, не только с целью помочь их вылечить или укрепить, но и с целью разрушить. Отличительная черта гангстеров и докторов, использующих свои навыки не ради благих целей - а Гвидо сочетал в себе обоих; и вывернуть кому-то сустав голыми руками для него было даже проще, нежели вправить. Тем более - женщине. Впрочем, он не собирался этого делать по какой-то причине, кроме самозащиты... а может быть - не собирался и вовсе. Он сразу не хотел быть боссом. Возможно, стоило поступиться; тем более, Гвидо уже говорил Омбре, что она лучше подходит на эту роль, чем он. Сейчас был не самый плохой момент, чтобы убрать его - он был слаб; и вероятно, настолько, что не стал бы даже сопротивляться. Собственные ошибки - вот что делает людей наиболее слабыми и уязвимыми. Бывает тяжело осознавать, что твоя сильная сторона - это твоя ошибка...
Но это было неважно сейчас, когда он чувствовал дыхание Маргариты, ощущал её биение сердца, движения, прикосновения сквозь ткань его куртки и рубашки - и тлел от собственного желания, пытаясь осторожно высвободить её из платья, подавляя в себе позывы просто сорвать тонкую ткань, и овладеть Омброй сразу, превратив искру в неконтролируемый пожар; но это испортило бы весь вкус этой прелюдии и всей их игры, всё ещё имевшей право называться тайной; и понимание того, что они сейчас находятся на вершине мира, к которому они оба принадлежали всю свою жизнь, пусть Гвидо - лишь косвенно, только добавляла некой остроты в эту тайну, и некой пышности, почти королевской, одновременно разоблачая легенды о голубых кровях. Это напоминало и о их падении... но риск склонен вызывать азарт, если не вызывает страх, и оба они были азартными игроками... Оружие было почти символом их власти - а власть всегда была немаловажным элементом в сексе, и их слияние было похоже на какое-то странное отражение той ситуации, что царила между ними на том пьедестале, где он, фактически, уже был королём, а она - королевой, и тем не менее, ранее постель в эту систему не входила... до сегодняшней ночи. И оружие могло бы ещё сыграть свою роль, как в постели, так и на троне; а могло и не сыграть... но уже коснулось бы не только политики или бизнеса.
Гвидо приостановил движение платья вниз, почувствовав силу её бёдер, коснувшихся его тела, пусть даже одно из них не могло напрячься полностью, и продолжил ласкать её грудь губами, словно вновь провоцируя её, дразнясь, заставляя прижиматься её ещё плотнее, понимая, что соитие всё ещё не может быть возможным; и руки скользили по талии, не касаясь более бёдер, не мешая ногам Маргарите двигаться так, как она сама пожелает, до того времени, когда затягивать прелюдию будет уже излишним. Но - остановился, почувствовав холод металла на собственном подбородке и покорно отрываясь от неё и поднимая голову, чтобы затем прочесть тот же самый холод и в её глазах тоже. В помятом платье, с обнажённой грудью, в положении, которое многим может показаться скорее унизительным, чем сильным, она держала его, всё ещё полностью одетого, вновь первым проявившим к этому соитию, на мушке собственного пистолета, и глядела на него так, словно она сама полностью контролировала эту ситуацию, и сама создала её, словно она была властью здесь, и ледяная уверенность в том, что она сможет удерживать своё тело под контролем сейчас в её глазах, и очевидное подтверждение этой самоуверенности телом, ещё секунды назад таявшим от желания, заставляло пожар его желания разгораться в разы сильнее; и он был куда сильнее страха за собственную жизнь. Тело Гвидо было напряжено, но в глазах всё ещё читался огонь...
- Хочешь чтобы к моей голове был приставлен ствол, пока мы делаем это? - она контролировала его лицо, его взгляд, его голову; но не его руки, скользнувшие на её грудь и мягко сжавшие её, ласкаясь, и вновь отпуская, давая вздохнуть свободней, но оставаясь на коже. Монтанелли просто глупо рисковал своей жизнью, проверяя её самоуверенность, её самоконтроль на прочность; любое движение могло бы спровоцировать выстрел, и тогда и угол между стеной и потолком, и пол, и её обнажённая грудь - всё украсилось бы его собственными мозгами. И один раз он сегодня уже доигрался в провокации... впрочем, говорят, что снаряд не падает два раза в одну воронку; и ещё говорят, что киллерам легче контролировать своё тело, чем свои чувства... Патологоанатом не боялся - и страха не было в его взгляде.

+1

24

Она на мгновение прикрыла глаза, щурясь, словно довольная кошка, когда его руки приласкали слишком чувствительную сейчас грудь. Омбра хорошо владела собой и зайди речь о жертве в ее постели, и тело бы не подвело ее, несмотря на чувственность, но она держала пистолет не у головы врага. Гвидо причинил ей немало боли, но он был отцом ее сына, и был нужен ей вопреки всему - это заставляло закрывать глаза на все остальное, компенсируя все пробелы и провокации.  Он не был врагом, никогда, даже когда они ссорились и в запале были готовы разорвать друг друга, у нее не было людей ближе сына и Монтанелли и она смирилась приняла это. Дуло скользнуло по его виску, скуле, щеке, возвращаясь снова к виску.  Это была игра, своеобразная месть за провокацию, приведшую их из "кабинета" в постель. Снова щелкнул предохранитель, и пистолет тяжело упал на пол, ее пальцы коснулись его губ, мягко проводя, и словно ласкаясь.
- Нет. Я хочу чтобы ничего больше нам не мешало... - Омбра ушла из ее глаз, словно растворяясь в вихре.жадного желания, снова остро вспыхнувшего в серой глубине, и заставляющего забыть о той силе и властности которая только что правила бал в не сознании. Он хотел видеть ее самоконтроль и она продемонстрировала его, но сейчас хотела только отдаваться мужчине, жадно, неистово, с той жадностью, которую вряд ли бы смогли заподозрить те, кто считал, что у консильери семьи Торелли ледяное сердце.
- Дай мне... все... - Она чуть закусила губу, и тонкий шелк расстегнутого платья буквально разошелся, открывая ему обнаженное, напряженное тело женщины, а не воина, страстной и безумной в этой свлей страсти, слабой и одновременно сильной ею. Ее губы сомкнулись на его, втягивая в судорожно-жадный поцелуй

Отредактировано Marguerita di Verdi (2013-05-13 14:20:35)

+2

25

Гвидо тоже прикрыл глаза на несколько секунд, чувствуя, как прохладная сталь, ведомая рукой Маргариты, скользит по его лицу, даже наслаждаясь этим странным, смертельно опасным ощущением, когда любое неосторожное движение, любое вздрагивание, даже неосторожный вдох или выдох может привести к тому, что ему снесёт часть головы. Он принимал эту игру, которую сам и затеял несколько минут назад, пусть даже она могла стоить ему жизни; отказываться сейчас было уже поздно, если вообще это было возможно, когда тело, захваченное в плен желания и окружённое разгорающимся кольцом огня, именуемым Похоть, с трудом удавалось контролировать... он и не собирался. Единственное, что от него требовалось - не спровоцировать Маргариту на выстрел, чтобы всё не обернулось непоправимыми последствиями не только для него, для них двоих, но и для всей Семьи. Но не спровоцировать - не означает полностью отказаться от провокации... и Монтанелли продолжил ласкать её грудь, дразня её, и наслаждаясь опасностью, словно альпинист, повиснувший на утёсе. На краю пропасти... но они уже побывали за краем, и готовы были сделать это снова. Прямо сейчас... Пистолет упал на пол, оторвав большой кусок от ореола опасности над его головой, но не разорвав его вовсе - Гвидо помнил, насколько Омбра опасна и сильна, и безоружной, и раненой; и наверное, никогда не сможет забыть этого ощущения... потому что это было одной из причин, по которой его и влекло к её тренированному, послушному её контролю телу, и так хотелось сейчас контролировать это тело самому, ощущая, как она реагирует на его ласки, дарить прикосновения и ощущать горячее дыхание на своём лице, на своей коже, там, где только что был металл пистолетного дула...
Гвидо сделал движение губами, словно хотел поцеловать её пальчики и ладонь в ответ на мягкую ласку, и потянулся за ними, прижимаясь ближе к Омбре, заключая её тело в оковы объятий, и словно ожидая поцелуя, которым она наградила его губы, избавившись от своего платья, словно от части своих доспехов, открывая доступ к своему сильному телу, к коже, ставшей слегка влажной от возбуждения, и своему сердцу - покрытому ледяной оболочкой, но нестерпимо горячему внутри, и позволявшему крови вскипать; не нарушая притом целостности этого холодного "панциря", и эта двойственность Омбры дарила странные, тревожные, но нестерпимо приятные ощущения, несмотря на то, что холод обжигает ничуть не менее сильно, чем огонь. Разжав объятия на несколько секунд, но не прерывая поцелуя, Монтанелли наконец-то сбросил с себя куртку, отправив её куда-то в сторону окна, вместе с её платьем, и расстегнул несколько пуговиц на своей рубашке, затем вновь коснувшись её тела, мягко пройдя вдоль талии от груди до ягодиц. Ему тоже становилось жарко - кровь, превращавшаяся в огонь, жгла тело изнутри, и заставляла появляться испарину на коже и на лице, и несмотря на то, что в лёгких уже не хватало кислорода, а сердце билось, как бешенное, дышать было тяжело не из-за этого - огонь желания требовал свою долю воздуха, чтобы продолжать гореть; и Гвидо сейчас готов был отдать ему все запасы, лишь бы он не потух, и впивался в губы Омбры с таким желанием, словно она могла насытить его лёгкие, казалось, тлевшие из-за недостатка кислорода... И когда поцелуй пришлось завершить, он шумно вдохнул её запах вместе с воздухом, слегка отстранившись от неё, чтобы, вновь пройдясь ладонями по её телу вниз, расстегнуть ремень и ширинку на штанах, тут же вновь вернувшись к её губам, не давая даже опомниться, пытаясь просто избавиться от брюк, используя свободную руку, как опору для своего тела, несколько более массивного, чем шесть лет назад, но всё ещё достаточно сильного, пусть не настолько тренированного и крепкого, как тело Маргариты. Монтанелли чувствовал её твёрдые мышцы, скрытые покровом кожи, и сильные прикосновения бёдер к своему торсу, и это ощущение сводило его с ума ещё сильнее, заставляя забывать обо всех статусах, обо всех темах для разговора, помня только о силе жещины, с которой делил этот диван, но и этой силой наслаждаясь, как благом... Он медленно подался назад, завершая поцелуй, не затягивая на этот раз до асфиксийных конвульсий, окончательно избавившись от своих брюк, и, выбросив их к общей куче одежды на полу, осторожно расслабил хватку ног Маргариты, и потянул её бельё вниз, стараясь не причинить беспокойство больному бедру, но глядя ей в глаза - словно желая поддержать пламя похоти взглядом... почти что взглядом хищника, нашедшего добычу - если бы хищники поедали бы друг друга... Приходилось сдерживаться, чтобы не стать похожим на подобное животное; он слишком долго не испытывал этого чувства...

+1

26

Она открылась для него много лет назад, с тех пор глтовая открываться снова и снова, не пряча жадности торопливых похотливых прикосновений, не боясь пересудов, споров и сплетен. Здесь они были одни, и словно что-то менялось, искажая ее мировосприятие. заполняя его бесконечно острым, бесконечно сладким вкусом запретного, но оттого еще более окрытого желания, с осознанием того, что им не имеет больше смысла прятаться, над ними нет никого, кто мог бы осудить, наказать за это безумие огня, словно солнечнми зайчиками танцующего по белой коже дивана, и отражвющегося на ее влажной от острого желания коже, на испарине на лице мужчины, пытающегося без лишней боли стянуть с нее последнюю преграду для их соединения, единения, ради которого пришлось ждать долгие шесть лет, пришлось играть несвойственные роли. и бороться с неизбежным вопреки самим себе.
Эта нежность, эта сладость, эта сдерживаемая напряженность в мышцах, когда хотелось суетится жадным страстным клубком и не расцеплять объятий, отдаваясь бесстыдному действует вопреки всему: правилам, запретам, спорам и нерешенным вопросам, когда цена за минуты наслаждения была не так уж и высока, или казалпсь таковой, что было не слишком важно сейчас.
Она вздрогнула, и не смогла справится ч жадным тремором, который пробил ее тело, когда она ощутила, что Гвидо наконец избавился от одежды, и их тела разделяет лишь тонкая ткань белья. Тихий вздох, а после и стон сорвался с ее губ, женщина вжалась в тело любовника, наслаждаясь той властью, что он имел над ней сейчас, той силой, которая стягивала их вместе со странным упорством, несмотря на все разногласия и споры.
Она нетерпеливо потянула с него нго белье, обхватывая освобожденное тело ногами,  притягивая к себе сильнее, чтобы завершить наконец объединение тел. Тонкие пальцы впились в его пдечи, задыхающийся голос, наполненный тихим безумием, едва заперты в рамки воли наполнил на мгновение комнату.
- Ты - мой....

+1

27

Он добился своего - спровоцировал её на оскорбление, на слово; зная, что не сможет не ответить на это действием. Заставил сделать её шаг навстречу этой проблеме... чтобы вновь получить её - а не её решение, чтобы вновь отравиться, съев запретные плоды, несмотря на то, что они уже отравились ими однажды, и последствия этого отравления уже просто нельзя исправить... можно лишь усугубить их, смирившись с ними или не смиряясь, и сейчас было абсолютно не понятно, в какую сторону они движутся, сгорая в этом огне страсти; но пока ими правил жар - это было неважно... в который раз. Было поздно что-то менять, от чего-то бежать, даже для слов - и то было уже поздно. Они снова находились в старой точке, в третий раз повторив свою ошибку, так и не сумев ничему научиться ни за эти пятнадцать лет друг без друга, ни за несколько месяцев жизни в одном городе, ни за несколько недель существования в виде верхушки власти Семьи, в которую они входили... И пока их ледяные сердца колотилось, заставляя кровь вскипать в венах, давая ядовитую испарину на коже и отравляя своими парами дыхание, словно ртутью, ни их беззащитность, ни их опасность, ни их совесть, ничего не было важно - были только они вдвоём; всё остальное перестало существовать с того самого момента, как Маргарита выбросила его пистолет, давая ему право... "Дать ей всё" - сделать всё, что он хотел... И Гвидо не хотел многого.
Бельё поддалось пальцам, легко следуя вниз по длинным ногам вслед за движениями Монтанелли, продолжавшего смотреть ей в глаза, словно пытаясь загипнотизировать её тем огнём желания, что она могла пробудить в них так легко, не говоря ни слова, повторяя движение пальцев мягким прикосновениям ладоней к её бедру, колену, и наконец, щиколотки и стопы, с массажа которой и началась эта провокация, и воспоминания о том, как они впервые перешли эту грань... и сейчас, пусть за окном, но здесь тоже был водоём, а на небе, хоть его не было видно, горели ночные звёзды; всё было очень похоже на девяносто восьмой год - изменились только они... Тапочки отправилась на пол, одна за другой, какая-то из них задела чей-то пистолет, и исчезли за пределами мира, который они построили в Риме - и который переехал в Сакраменто сегодня, распростёршись в пределах белого дивана в бунгало городского парка; Гвидо коснулся её щиколоткой своей щеки, не повторяя поцелуя пятнадцатилетней давности, но осторожно сгибая больную ногу в колене, дразня её странным ощущением на грани боли в берде, и продолжая смотреть ей в глаза, будто желая насладиться превосходством, убедить её в этом - в том, чего у него не было в этой ситуации, хоть инициатива и снова исходила от него. Маргарита контролировала эту ситуацию, как если бы пистолет всё ещё был у его виска; и её оскорбление, несущее тот же сексуальный подтекст, было началом этого контроля...
Отпустив ногу и придерживая её за плечи, притянув к себе, Монтанелли дал ей возможность подняться навстречу и самостоятельно избавить его от белья и левого ботинка, который не удалось скинуть самостоятельно; и не позволил откинуться обратно на подушку дивана, заставив остаться в вертикальном положении на какое-то время, лучше чувствуя его дыхание и видя отражение того огоня, что горел внутри него, в его глазах, сопровождаемый блеском желания. Он потянулся вперёд, вновь коснувшись её губ поцелуем, не сдержавшись от желания вновь почувствовать их вкус, и, вновь ощутив силу обхвата её ног и вспомнив о том, насколько острыми могут быть её ноготки, прикоснулся в ответ к её лицу, приласкав скулу, убрав выбившуюся прядку с виска обратно за ухо, и окончательно зарылся пальцами в её волосы, мягко обхватив затылок - не давая разорвать поцелуй, и высвободиться из объятий, когда он, подхватив её под спину, снова устроил её на диване, снова и прошёл ладонью вдоль тела, по груди, животу и части бедра, перед тем, как разорвать поцелуй...
- Это ты - моя... Salito... - усмешка, ещё одна встреча глаз, и игривое, но сильное прикосновение губ к шее, хоть и лишь граничащее с засосом; Гвидо чуть отстранился от её тела, чтобы спустя какой-то миг наконец стать максимально близким к нему, заставив их пожар полыхнуть так, что показалось странным, как не вспыхнул диван под ними, как весь дом ещё не начал гореть, наполняя Сакраменто дымом... их дымом, дымом Торелли, запахом двух первых людей группировки, встающей с колен, сгоравших в своей страсти, и окунаясь в своё прошлое, чтобы восстановить его из пепла... на какое-то время - может быть, и долгое. Монтанелли повторил движение, прижимая её к себе, и судорожно вдыхая запах её тела.

+1

28

Она выдохнула, глотая резко ставшие в горлу комом слезы, горькие, мутные и одновременно адски сладкие, словно вся боль что собиралась в ее душе все это время, сформировалась в огромный отвратительный ком, тяжело дыша, нарушая сладкое безумие наслаждения друг другом, такого редкого для них обоих, такой бесправного и одновременно заслуженного, вымученного ими за пятнадцать бесполезно потраченных лет.
- Как пожелаешь... - Она отдавала ему свою власть добровольно, отдавала ему всю себя, свое тело и душу, с которой сыпался расколотый лед, растопленный, сброшенный его провокациями, растоптанные в прах осколки замороженной воды - боль и наслаждение...
Женщина выгнулась, прикусывая губу от наслаждения, они были давно знакомыми, но назвать их старыми  любовниками было трудно, и все же ц них были свои знаки, свои почти традиционные прикосновения - как оющий секрет, символ привязанности, высшего доверия. Ка это касание его щеки ее ноги, само по себе унизительное, но совершенно иное в их собственной азбуке страсти, выученной ими не до конца, и приобретавшей все новые стмволы на глазах.
- Твоя... - Вторящий тихий стон, резкий вскрик, когда их грех уже нельзя остановить и сладость его становится высшим наслаждением, откровением для двоих создавших свой мир.

+1

29

Они снова загнали себя в тюрьму своих грехов, и диван сейчас был не более, чем той самой клеткой, откуда им не удавалось сбежать столько лет, с тех пор, как они впервые переступили её порог; и никогда уже не удастся, потому что нельзя изменить прошлое, нельзя изменить правила, нельзя изменить свои желания и свои мысли... Это будет преследовать их до конца жизни, при любом раскладе, и даже маленький Адольфо тут не причём - он был лишь плодом их греха, призванный ещё сильнее усугубить ситуацию между ними, и одновременно - был единственным светлым пятном в этой темнице, где они оказались потому, что не смогли справиться со своими желаниями и эмоциями, и не могли понять, являются ли они чувствами... а следовало ли справляться? Возможно, стоило просто пустить их на самотёк... но сделать это вместе, а не кто как умел...
- Желаю... - вторил он ей, нависнув над её чувственными губами, касаясь их своими, но не целуя, а награждая тёплыми прикосновениями и не более, словно дразнясь, играясь с топливом, горевшим в их пожаре и без того довольно ярко, даруя обжигающее тепло им обоим, оплавляя их души, словно свечи, и разогревая тела, как будто они находились в печи, на открытом огне, а не на диване в старом доме в парке... Гвидо желал её; пусть желание всё ещё могло считаться преступным, и их всё ещё могли бы осудить, но здесь и сейчас существовали только их правила, и только их мировоззрение правило бал искренности среди огня похоти, заставляя танцевать безумное танго на двоих, в котором они чувствовали друг друга едва ли не лучше, чем самих себя, ласкать тела друг друга, и дарить наслаждение, прижимаясь к телу партнёра так сильно, словно желая вплавиться в него... Гвидо наслаждался ей, наслаждался так, как должен был наслаждаться женским телом преступник, вышедший недавно из тюрьмы, как голодный лев наслаждается своей добычей, полностью и искренне отдаваясь их пламени, и это помогало забыть о своих грехах - и словно исповедать их перед второй грешницей, и, возможно, искупить их этим огнём, не нарушив ни законов Омерты, ни верности своей Семье, ни обезобразив памяти ни о ком...
- Твой... - выдохнул Монтанелли ей в губы, прекратив дразнить тёплыми прикосновениями и наконец впившись, втягивая в страстный поцелуй, и прижимая к себе с силой в следующем движении вглубь, чтобы затем расслабить хватку и повторить движение скользящим движением рук вдоль её тела вниз, словно его руки сами были теми же языками пламени, поглощавшими их обоих стремительно, но постепенно, не высушивая кровь, но заставляя её бурлить, вскипая, и растапливая сердца, заставляя их колотиться, дрожа от собственного холода, в страхе сгореть или растаять... Он выпустил её губы из плена, и скользнул по телу вверх, повторяя рисунок следующего движения, заканчивая путь ладони на её скуле, заставив вновь соприкоснуться с ним взглядом на секунду, и вновь наклонился ближе, пройдясь серией коротких поцелуев по шее, плечам, вздымающейся груди, и снова вернулся, чтобы почувствовать и услышать её горячее дыхание, уловить её запах, нисколько не изменившийся за столько лет; и усилить движение... Их грехи горели в этом пламени, их демоны - варились в их крови, придавая странный запретный привкус дикому удовольствию на грани боли и ожогов, превращающихся в кровоточащие царапины под её маникюром, но это лишь подстёгивало его быть ещё нежнее к ней, проявляя силу столь же, сколько и уважение к ней, как к женщине, матери его ребёнка, первого человека, которому он мог бы доверить свою жизни - настолько, чтобы вложить взведённый пистолет ей в руку, собираясь заниматься с ней сексом; и ощущая напряжённое тело в своих руках, Гвидо хотелось, чтобы этот огонь горел вечно, и вечно сжигал их души и тела, чтобы мир, который они построили, не заканчивался нигде, и их раскалённая клетка была чуть большим, нежели призрачное состояние разума, но и чуть меньшим, чем их тела - чтобы ощущать их можно было в полной мере. Он коснулся её бедра, обнимающего его торс, заставляя ещё сильнее почувствовать себя, и свою призрачную власть, не ограничивающуюся иерархией, силой, или пистолетом... она была ничем - и всем одновременно; её не должно было существовать - и она существовала только для них, пьянящая, как крепкий алкоголь, гораздо более приятная, нежели их статусы и положения касательно всей Коза Ностры вместе взятой. Существовало только их Коза Ностра здесь и сейчас...

+1

30

Это было настоящим безумием - безумием воли, безумием двух внезапно сошедшихся людей, умеющих жить, убивать, ненавидеть и мучить, сгорать  в пламени друг  друга, но совершенно не умеющих рассказать друг другу словами и своих желаниях.  Жар сумасшествия, жар сильного желания, плавившегося долгое время в котле  правил  и запретов, запертом на пятнадцать лет, когда каждый из них стремился забыть, стереть, запереть этот жар, прорывавшийся сейчас, казалось бы через поры кожи, через смутное дыхание, жадное, горячее, словно сворованное украдкой друг у друга, в такт движению, соединяющему их в единое целое, спаивающее, закрывающее все запреты, стирающее любое сомнение. Желание быть частью того, кого желаешь так страстно, что готов убить любого, кто встанет на пути, и не нажать на курок, когда держишь руку с заряженным пистолетом у головы любовника, удержаться, не уничтожить своим наслаждением того, кого... кто так близок тебе, как никто другой.
- Мой.. - Она выгнулась в его руках как тетива лука, дрожащая, слабая каждым его прикосновением, сходящая с ума каждую секунду их соития, словно узник, вырвавшийся на свободу, проведя долгие шесть лет  в темноте и безвестии, Омбра была готова сема идти куда угодно, лишь бы это безумие, эта сладость продолжалась для них бесконечно, чтобы не возвращалась боль прошедших лет, что бы ничто не стояло на их пути. Он был ее  - она так хотела, и готова была уничтожить любого, кто посмел бы оспорить ее право, даже если бы речь шла о самом Гвидо. Замкнутый круг их странных отношений, сейчас замыкался в огненное ощущение наслаждения, обжигающего и сладкого до неимоверности, когда на губах все еще привкус паэльи. сливового вина и цветущих диких апельсинов. Это было их наслаждение, их дикий яд, который растекаясь по жилам, наполнял души жаром, выплескивающимся сейчас в страстных движениях, и одуревшей от наслаждения и боли Омбре на мгновение показалось, что их просто не выдержит диван, явно не рассчитанный на постельные игрища. Но разве ей сейчас было до этого? Она сходила с ума и наслаждалась - искренне, беззаветно, стараясь не подпускать себе мысли о том, что будет после этой безумной страсти, после этого пожара, и что останется им на пожарище - не сожгут ли они друг друга в хлам, оставив лиш горстку пепла там, где еще сейчас горит безудержное пламя.
- Гвидо... - Растворившееся в пепле дыхания имя, сладостное и горькое, наполненное легким флером, который почти мгновенно оборачивается воронкой в которую ее затягивает, и вот  уже тело вздрагивает от мощных конвульсий, наполняющих тело наслаждением, от которого она, кажется, взмывает без крыльев в небо, становится темным ангелом, раскрывая свою душу и тело. Ей не хватает лишь капли, что бы закончить фразу, но она ее уже и не закончит, потому что полет достигает своего пика, и взмыв еще выше, она замирает. И падает... падает... падает...

+1

31

Этого вообще не должно было происходить - ни сейчас, когда они находились на вершине организации, ни пятнадцать лет назад, когда они и не предполагали, что их решения однажды станут так дорого стоить; между ними не должно было быть личной связи, как между боссом и консильери, потому что всегда именно она мешала трезво вести дела в такой среде, как "наше дело", потому что именно личные споры и обиды обходятся дороже всего обеим сторонам - а если вы ведёте один бизнес, личное от делового будет уже просто не оторвать... Гвидо поставил своего племянника под собой в иерархии, назначил своего сына другим капо, а его дочь работала вместе с ним - Монтанелли в прямом смысле встали во главе организации; личная связь босса и капо делала Маргариту одной из них, не говоря уже о том, что её сын - тоже был Монтанелли, не документально, так биологически. Это хорошо или плохо - вот вопрос... так ли хорошо, что Семья становится их личным пространством? И... так ли плохо? В конечном итоге, власть, мощь, авторитет - это всё, к чему стремится любой гангстер, посвящённый в Мафию или нет. И даже давая клятву верности дону и Семье, любой из мафиозо почитает своих родных, как никого другого. Уважение - боссу и друзьям, почтение - матери и жене; так было всегда в воровской среде, не говоря уже о среде Мафии... Вот только почитать и уважать одновременно - кажется, это слишком тяжело... И не так уж важно в тот момент, когда ты делишь постель с кем-то; поскольку важно то, что с друзьями постель уж точно не делят. Её делят с жёнами, любовницами; бывает, что её делят с врагами, но никак не с друзьями... здесь не верят в секс по дружбе или секс по нужде.
Но они не были чьими-то, один не принадлежал другому, сколько бы они не пытались спорить здесь - и Гвидо, и Маргарита принадлежали лишь собственной страсти, собственному пламени, которое сами же и раздули своей недосказанностью, своими провокациями, своими играми, и своими грехами, которые сами же не способны были искупить ни перед собой, ни перед остальным обществом, лишь смакуя их год за годом, подобно двум моральным извращенцам, пытаясь спрятать в самом потаённом из ящиков... прекрасно понимая, что оно всё равно не удержалось бы там, выйдя наружу однажды - если не сейчас, то позже, если не соитием - то пулей; возможно, и тем, и другим - огонь страсти был жарок, но уже приближался к тому состоянию, когда угли обнажались... кажется, они обещали убить друг друга, когда всё это закончится? Что ж... они уже выполнили своё обещание - они оба снова уничтожили самих себя, позволив желанию взять над ними верх, в очередной раз; они оба уже были мертвы, потому что вновь перестанут быть прежними, когда их мир, охваченный пламенем, падёт чёрным пеплом, достигнув максимальной силы, максимальной реальности, и забрав их души с собой.
Круг пламени смыкался всё сильнее вокруг них, Гвидо чувствовал, как это пламя жгёт его изнутри и снаружи, опаляя кожу с обеих сторон, заставляя содрогаться, двигаясь, лаская Маргариту, которая, казалось, сама превратилась в сгусток этого пламени, выгибающаяся, как язык огня, обжигающая ладони и губы, оставляющая следы своей ласки на его плечах, греющая лицо своим горячим дыханием и заставляющая барабанные перепонки разрываться от шума горения, температуры, давления, создаваемой разгорячённой кровью; и всё это побуждало вновь и вновь окунаться в это пламя, давая ему сжечь себя, отдаваясь без остатка, играя с этим пламенем, подбрасывая больше топлива в печь своей лаской... чувствуя, что топливо уже на исходе, а температура - уже становится максимальной...
Пожар потух так же резко, как разгорелся - словно кто-то просто подул на свечу, затушив фитиль; осталось лишь тепло - и пепел, медленно остывающий, стремительно опадающий на землю, последний след их мира, возвращавшегося к обычным краскам и возвращая их к старым проблемам; и старым демонам, ставшим только сильнее, обварившись в их кипящей крови и обожжённые их огнём... так или иначе - только они всегда и выходят победителями, смеясь над смертными... Грехи - всё, что они имеют от начала и до конца; оправдывая их священными клятвами и проводя ритуалы, подобные инквизиторским, почти как элемент сатанизма в христианстве... и значит - это их сильная сторона, а не слабая. Шёпот, как последний звук, издаваемый шумящим огнём, отдался эхом в голове, и затих, занимая своё место в мозгу и памяти; напряжённые до предела, мышцы расслаблялись, позволяя телу сполна почувствовать максимальный жар, а затем - мягкое тепло друг друга. Гвидо перевернулся на бок, осторожно устраивая Маргариту рядом с собой, не разрывая объятий, позволяя себе насладиться этими минутами перед тем, как придётся решить, что же делать на этот раз - встречать проблему, или тянуться вниз, за пистолетами, чтобы устранить эту проблему до её появления... у них есть несколько минут. Утро ещё не наступило, хоть ночь уже и умирала, забирая с собой все следы. 
- Видимо, уже нельзя не признать... между тобой и мной есть проблемы посерьёзнее, чем чьи-то пропажи...
- Гвидо усмехнулся; упоминать чужие имена в такой момент было как-то неэтично, но и прерванный разговор необходимо было закончить... позже, когда оба будут в адекватном состоянии для этого. И в адекватном виде. Куда больше сейчас их состояние подходило для обсуждения как раз личных проблем, нежели деловых, тем более - они оба вряд ли убьют друг друга сейчас. И вот ещё одна проблема - как и раньше, он не собирался начинать обсуждение первым, уважая право женщины самой решать то, что ей необходимо решать.

+1

32

Возвращаться из расслабленного состояния не хотелось безумно, слишком уж хорошо ей было  в этом странном ощущении, похожем на облако, когда тело кажется невесомым, а пламя, бушевавшее только что, становится мягким котенком, ласкающим уставшую душу, и дарящим легкое томление в мышцах и всем теле, расслабленном и нечувствительном практически.  Пожар постепенно сменился легким теплом, и Омбра была интуитивно благодарна Гвидо за то, что тот не расцепил объятий, не оттолкнул ее, обвинив в очередном грехопадении - у них не было исповедника, чтобы очистить их души от этого греха, не было даже инквизитора, который бы сжег их за это грехопадение, а она сама не готова была признать этот грех смертным - слишком уж  многое  подталкивало их к этому греху, и слишком уж она желала этого, что бы теперь отказываться.
Они итак потеряли долгие годы в попытке отказаться от того, что произошло, она едва не лишила Гвидо возможности называться отцом его собственного сына, а себя - этого тепла, которое грело раненную душу, и словно топило глубже несказанные в порыве страсти слова. Она понимала, что будучи женщиной, воспринимала происходящее куда более утрированно, чем Монтанелли, и благодарила небеса за то, что они не дали ей сказать то, что крутилось в момент наслаждения на языке - падение и разочарование могли оказаться слишком горькими, и причинить ей невыносимую боль. Что при наличии двух заряженных пистолетов на полу комнаты могло обернуться трагедией.
На пути их "проблемы" все это время что-то стояло - Антонио, Семья, предрассудки, собственные сомнения и стереотипы, попытки соответствовать традициям, от которых даже сейчас, когда они оба были на вершине своего мира, они не могли отказаться, и могли заплатить слишком дорогую цену. Но Омбра устала - она слишком истрепала свою душу этой "проблемой", слишком сильно пыталась соответствовать чужим стандартам, и теперь желала сама творить стандарты, и совершенно не собиралась давать Гвидо возможность снова уйти от разговора или спрятаться в "раковину". Но не съязвить не могла.
- Если ты считаешь это слишком большой проблемой - пистолет на полу, ты дотянешься. - Она еще не открывала глаза, и говорила мягко и медленно, чуть растягивая гласные, и словно наслаждаясь то ли звуком собственного голоса, то ли его дыханием на своем лице. Едва удержалась от горькой ухмылки - она надеялась что он даст ей пару минут до разговора, и хотела поцеловать Гвидо до его начала, чтобы на всякий случай запомнить этот вкус, по прежнему ассоциировавшийся у нее с паэльей, сливовым вином и красным перцем. Он не дал ей такой возможности, со свойственной всем мужчинам торопливостью пытаясь разобраться в происходящем между ними.
Дыхание наконец выровнялось, тепло стало ровным, но женщина не пыталась освободиться и не расцепляла рук, словно давая ему понять, что не выпустит из своей далеко не слабой хватки, пока они все-таки не решат хоть что-нибудь, и вопрос касался далеко не исчезновения Агаты. За что Марго отдельно могла бы быть ему благодарна, так это за то, что он не упомянул имени Тарантино - лишняя вспышка ревности, уже не раз продемонстрированная ди Верди, была явно сейчас не нужна.
- Я не знаю.... как сказать... Но я просто устала... устала прятаться, пытаться кому-то что-то доказать. - Она все-таки открыла глаза, позволяя Гвидо увидеть то, что она сдерживала в себе последние шесть лет, смесь боли, страсти, злости и обиды. - Для меня не проблема просто признать, что ты мне нужен. Не только как друг, как босс и отец Адольфо, но и как мужчина. И это уже не каприз разбалованной воспитанницы дона Мафии, и никогда им не было... - Она не отводила взгляда, прекрасно понимая, что если сейчас Гвидо попытается закрыться, она его попросту убьет - слишком дорого ей стоила та откровенность, которую она позволила себе сейчас как слабость.  - Я хочу чтобы ты был рядом со мной, перестать скрывать  хотя бы то влечение которое нас неизменно сталкивает в постели... Diosa! Я хочу банальных отношений... - Это звучало совершенно глупо и она понимала это, ей хотелось отвернуться, зарыться в подушку, и забыть слова которые сейчас говорила. Но сейчас, пока они были вместе в постели, после полыхающего искрами пожара, она не могла солгать, не могла позволить Омбре закрыться, не дав хотя бы маленький шанс себе на изменение его отношения к ней, на изменение того, что происходило между ними, и о чем просто уже не возможно было забыть.

+1

33

Ситуация с самого своего начала могла бы считаться идиотской, если бы не была столь трагической; и при любом раскладе - приходилось признавать, что они ломают собственные судьбы - уже сделали это в прошлом, задержав разговор на целых пятнадцать лет, или сломают в ближайшем будущем, всё-таки позволив ему выйти наружу спустя столько лет, и хотя понятно, что всё плохо, не ясно - где именно хуже всего и почему. Никакие исповедники не помогли бы, поскольку суть греха касалась того, что нельзя было знать даже им - Омерты; ведь если забыть о ней - тут не будет особого греха, но и искупления не может быть, если не говорить всей правды. Единственными людьми, перед которыми можно было бы исповедаться, были Антонио, Витторе и Данте; теперь первые двое были мертвы, а третий - сидел в тюрьме. Гвидо занял их место... И теперь спросить мнения мог только у калифорнийской Комиссии - однако не собирался спрашивать совета о том, как строить свою личную жизнь, у боссов других Семей, поскольку это оскорбляло бы и его, и Маргариту. Торелли входили в Комиссию долгие годы - Монтанелли не собирался отчитываться ни перед кем, даже перед остальными её членами.
- Дотянусь. - вполне серьёзно, и без намёка на язву отозвался Гвидо. Если бы он хотел решить проблему таким радикальным способом, ему даже не обязательно было бы тянуться вниз - было куда проще протянуть руки к её шее и повернуть хрящ, тем более, пока она закрыла глаза и не видит его; учитывая, что следы он привык заметать надёжно, он и убивать старался таким образом, чтобы было как можно меньше следов - а кровь на белом диване была бы видна слишком хорошо... Огнестрельное оружие - всё-таки не самый лучший способ убийства, пусть и самый простой. Но решать эту проблему таким образом Монтанелли не собирался, иначе не позволил бы ей вообще дойти до точки, в которой они находились сейчас. Да и не такой уж он был и Клеопатрой, чтобы секс нераздельно связывать со смертью... Иначе многое было бы гораздо проще.
Он был мужчиной - ему было легче просто игнорировать проблему, которую никто не хотел решать, включая и его самого; случившееся между ними терзало его не слишком долго, если не сказать наоборот - это поддержало его в трудную минуту, вернуло к жизни. заставив вновь ощутить её вкус, даже пусть то, что они сделали, могло бы считаться запретным в глазах одних... и вполне нормальным - в глазах других; даже в одной Семье каждый придерживался своей политики на ведение дел, на личные отношения, на личные предпочтения в них. И это было вполне нормальным явлением, но разговор сейчас был не о других, и не о том, что кому-то что-то надо доказывать... кому она вообще собиралась что-то доказывать?
- Признать - это одно... - фактически, она признала это ещё шесть лет назад, спровоцировав его на второе соитие чуть ли не шантажом - было и в тот раз не так уж далёко до того, чтобы заставить его сделать это под дулом пистолета. Признавать этого не желал Гвидо - потому что знал, что просто признания будет недостаточно, и что возникнут другие последствия, куда более глобальные и серьёзные. - Но отношения - совсем другое. Ты ведь понимаешь, насколько они опасны. - если они начнут мешать работе - а они обязательно начнут в какой-то момент - то дела, что они ведут, начнут идти трещинами, как плохо смешанный цемент; не говоря уже о том, что будет, если эти отношения разойдутся однажды - и тогда даже самый плотный из цементов треснет, и всё рухнет в один миг. Что в Мафии, что в разведке - личные отношения между агентами недопустимы. В той же полиции с этим поступают довольно просто - одного из супругов попросту переводят в другой участок... но у них нет других участков.
- И если признать их - то нужно признать это для всех, а не только для нас двоих. Я не готов постоянно скрывать это от наших людей. Я слишком стар, чтобы прятаться за углом и залезать любовницам в окна. - впрочем, дело не только в солдатах Торелли, но и во всём городе... Полиция узнает о их связи достаточно скоро. И вполне может использовать это в своих целях - для копов, для Системы не существует делового или личного, у неё нет кодексов чести, есть лишь законы, написанные на бумаге, и способы добиваться поставленных целей. А учитывая постоянное полицейское наблюдение, теперь уже не ограничивающееся и прослушкой, полиция узнает об этом, возможно, даже ещё быстрее, чем свои люди. Впрочем, не признавать их отношений, признав ребёнка, тоже было бы уже просто глупо. - Всё это гораздо сложнее, чем влечение... - влечение может быть к стриптизёрше в баре, к соседке за стеной, к любой случайно встреченной женщине, но не к одному из членов Семьи, который давал одну и ту же клятву с тобой. Как бы тесно не был связан бизнес и личное, мафиозо не должны быть любовниками друг другу... но это становится неизбежным, если начать пускать в Семью женщин. В этом Гвидо тоже отдавал отчёт и себе, и деятельности Донато и Альваро.
- Если сделать из этого тайну - пойдут слухи. А признавая это открыто - мы должны быть уверены, что готовы нести последствия.
- и он не знал, что хуже - слухи или последствия; но и не собирался закрываться больше, понимая, что Маргарита до пистолета тоже дотянется с лёгкостью, если захочет. И тогда признавать будет уже нечего, кроме их вражды - поскольку именно личные обиды играют самую большую роль...

0

34

Она горько ухмыльнулась. Что Омбра могла ожидать в ответ на свою откровенность?  Что он признается ей в любви и подарит звезду с неба? Или бросит к ее ногам весь мир? Омбра не была наивной женщиной, на ее глазах все менялось со скоростью звука, и кроме смерти, она видела еще очень многое, но даже ей хотелось получить хоть каплю внимания, чтобы Гвидо не отделывался общими фразами, о чести, долге и тайне, а сказал что-то иное, более личное. Но, видимо она слишком раскатала губу . Стареешь мать, становишься ранимой - мысленно укорила она себя.
- Хранить тайну? Неужели ты до сих пор думаешь, что это тайна, особенно после того как ты зачастил в мой дом и гуляешь с Адольфо. Никто не требует от тебя лазить через окно, в моем доме есть двери, как и в твоем. Если ты так боишься внезапно огласки, давай узаконим происходящее, что бы ги у полиции, ни у Семьи, ни даже у твоей совести не было сомнений и прав на осуждение. - Она прикрыла глаза ладонью, словно яркий свет доставлял ей дискомфорт, на самом деле она пыталась скрыть хотя бы отчасти разочарование и обиду на его равнодушие. Уже из того, что она сама предложила брак, хотя отказалсь от его прежложения в Сантане, было понятно как она устала от недосказанности, и как хочет решить уже наконец -ты проблему, свинец в которой, не.мог быть правильным и полноценным решением.
- Вопрос стоит в том, готов ли ты принять последствия, готов ли ты признать и принять все как есть, не прячась и не пытаясь отказаться от того, что уже есть? Я была готова к этому, еще шесть лет назад. А Ты бежал пятнадцать лет, хочешь и дальше бежать? Так скажи об этом. Перестань меня провоцировать, и нам обоим будет легче... - Она требовала от него сейчас прямоты, радикального решения, того самого "да" или "нет", чтобы наконец самой успокоится. Она устала от этой борьбы, она отнимала силы и время, которое можно было посвятить сыну и Семье, занимала мысли, и не давала спокойно работать и жить.

+1

35

Что она хотела услышать от него? Что она подразумевало под "более личным" - что он признается ей в любви, вытащит кольцо из своей задницы, унесёт её домой на руках - прямо так, не одеваясь? Что она ожидала сейчас от него, и чего ожидала раньше, когда скрывала от него его ребёнка, скрывала от него последствия его действий - лишая возможности понести ответственность за них в полной мере, решить эту проблему тогда, когда она ещё не выросла до таких размеров и форм, какие приняла сейчас? И зачем вообще призналась в Сантане, если уж так не хотела, чтобы Гвидо знал о своём сыне? О какой честности может идти речь, если она сама так поступала с ним на протяжении шести лет, какое может быть личное?..
- Это я и имею в виду... люди говорят. - от своих нельзя было скрыть происходящего, они видели, что Гвидо гуляет с её сыном, и посещает её дом даже чаще, чем положено боссу посещать дом своего советника, но это ещё не говорило о том, что между ними есть личная связь. И даже то, что он открыто признавал Дольфо, как родного сына, ещё не указывало на эту связь - она говорила о том, что между ними что-то было в прошлом; о чём многие из нынешних молодых солдат уже не просто не задумывались - это было до того, как они вошли в дело и стали частью Семьи. О том, что босс и консильери - подобно предыдущим - спят друг с другом, поговаривали с тех пор, как они вообще объявились на своих постах; и если ранее можно было бы опровергнуть это, поставив им в вину то, что они говорят за их спинами, то теперь любой мог бы в лицо сказать им это - и с этим ничего нельзя было бы поделать, потому что, выходит, это всё было правдой. И они были не супругами Донато - вообще супругами не были. Сейчас любой, начиная от его сына и кончая Бруклин Джордан или ещё более далёким от Семьи соучастником, могли бы обвинить его в том, что он поставил её на пост консильери из-за того, что делит с ней постель, а не разделяет взгляды на ведение бизнеса... и что с этим делать? - Я не боюсь огласки. Уже поздно её бояться. - любой мог спросить его - и он назвал бы Адольфо своим сыном. Но насчёт Маргариты до сих пор не мог дать однозначного ответа - даже сейчас, в этой ситуации, когда лежали в объятиях друг друга, без одежды, греясь теплом, оставшимся после пожара их страсти. Особенно сейчас. Секс не давал ответы на вопрос - он только ещё сильнее путал их карты... - Да и бьёт она сильнее по тебе, чем по мне. - он признал своего сына, он отдаёт часть денег на его воспитание, гуляет с ним, участвует в его воспитании - кто может обвинить его в том, что он что-то делает не так, как должен делать его отец? Ему могут поставить в вину, что этот ребёнок заделан в браке с другой женщиной, хоть он и не жил с ней на тот момент уже девять лет - но и это ударит больше по Маргарите, нежели по нему; в мужском сообществе как-то не принято вспоминать о козлиной породе - там все равны. - Ты ведь сама отказалась, когда я предлагал тебе предлагал брак? - и повторять желания не было. В любом случае - ему нужно было сначала устроить развод с Барбарой, а это - целое дело; их брак - гарантия того, что он будет продолжить платить ей другую часть своих доходов, она не пойдёт на развод - суд лишит её не только гарантированного права жены мафиози на часть его денег, но и установленных законом алиментов. Лео и Сабрина уже взрослые. И зарабатывают, надо сказать, весьма прилично - пусть и нелегально.
- Ты что хочешь сказать - что я не принял последствий, что я не отвечаю за свои действия? Я признал Дольфо своим сыном, я гуляю с ним, одеваю, кормлю его, подыскал школу для него... Какие последствия я ещё не признал и не принял?! - его начинали злить её беспочвенные обвинения. Ди Верди вновь вела себя не как член Семьи, ответственный за поступки, а как обычная женщина, склонность которых к истерикам навсегда запечатлена во всех исторических и социальных документах - но имел ли он право обвинить её в этом? Никакого, поскольку пользовался ей, как женщиной. И это заставляло злиться ещё сильнее - на самого себя. - Была готова? Что ж я о том, что Дольфо - мой сын, узнал спустя целых шесть лет?! - его объятия вдруг стали ощутимо жёстче. Маргарита задела болезненные струны, не она одна была обижена и оскорблена чужим поведением; и если она считала, что Монтанелли простил её за это - она ошибалась. Даже его признание Дольфо своим не означало, что он забудет о том, что она скрывала от него факт отцовства всё это время - но мальчик не должен был страдать за ошибки родителей. Он и так уже пострадал, хотя даже и сам не понимал, как сильно. - Не провоцировать тебя... да если бы я тебя не спровоцировал, то до сих пор бы не знал, что он - мой ребёнок! До каких пор бы ты это скрывала, пока я бы не стал дедушкой?! - грехопадение стремительно превращалось в драму. Что ж... Маргарита хотела выяснить отношения между ними. И теперь все последствия фонтаном били из них обоих, вместе со всем сопутствующим материалом - обвинения, оскорбления, признания... и искренность. - Я доверяю тебе свои дела, доверяю тебе свою жизнь... - что и сделал сегодня, позволив пистолету зависнуть у своей головы. - Я могу доверить тебе делить со мной постель - но не хочу доверять тебе своё личное пространство. Как ты могла так поступить? Как ты могла скрывать нас друг от друга шесть лет? У тебя самой нет проблем с совестью? - он устал её обвинять - он хотел ответов. И без них он не мог ей дать однозначного "да" или "нет" - не все маски были сорваны.

0

36

Это все смотрелось со стороны глупо - им обоим было что предъявить друг другу, было в чем обвинить, было чем причинить боль и заставить обозлится, но получается не было ничего того, что объединяло бы их, грело и сохраняло - секс не входил ы эти категории. И было до слез обидно то, что она остро понимала всю шаткость и глупость их положения, из-за ее ошибок, из-за его ошибок, из-за их общей глупости вновь превращавшей  этот важный разговор в фарс и трагедию.Марго ее знала, как объяснить Гвидо разницу между тем его предложением, и тем что было бы сейчас, если бы оно прозвучало. Объяснить, что она не хотела быть бесплатным приложением к-сыну, когда их отношения были равнодушными, и теперь когда маячил призрачный образ возможных нормальных отношений?  Как объяснить ему причины, по которым она скрывала его сына, если сама их не знала, и слова о том, чтобы сберечь честь друга, рвавшиеся с губ, были бы лишь фальшивой ширмой, неуместной сейчас.  Она.просто не знала. что ей отвечать на каждое его обвинение, на каждую жестокую но справедливую фразу. Омбра понимала, что не заслуживает иного отношения, и не оправдывалась, снова остаыляя все в. себе, пытаясь ослабить боль, которая доктрин сдавливала горло.
- Узнал. Я для того и вызвала тебя в Сантану. -  Медленно, подбирая слова, словно пытаясь не оправдываться, но дать ему хоть часть ответов на те вопросы, которые надоели за эти годы. -  Только ты огорошил меня раньше... я просто растерялась. - Он не хотел, чтобы она вела себя как женщина, но если бы она позволила себе вести себя как Омбра, этот разговор звучал бы по другому, точнее его бы просто не было, как и Гвидо среди живых.  - Это моя вина и я не пытаюсь ее свалить, но тонда мне казалось что так будет лучше для нас обоих... Ты так старателтьно избегала разговоров и упоминаний , так легко и упорно делал  вид, что ничего не было, что я просто не решилась сказать... я повела себя глупо, здесь занозой сидела обида на твое равнодушие, не желание раскрыать произошедшее, я не могла иначе.. - Она приложила руку к своей груди, словно говорила о занозе в сердце. - Я не прошу прощения, я вижу, чтоты не простил, и трудно просто простить, но попытайся меня понять. Я была уверена, что действую во благо. - Она устала, устала как собака, и их резкие переходы от страсти к трагедии утомляли еще больше.  - Я не прошу мея любить, но быть просто частью постели - это слишком оскорбительно для Омбры, и слишком мало для Маргариты ди Верди.

+1

37

Слишком оскорбительно для Омбры, и слишком мало для Маргариты ди Верди... наконец-то они заговорили на одном языке. В этом и была причина его нежелания затевать этот разговор - это положение, даже просто эти разговоры оскорбляли бы не только Маргариту, но и любую женщину, если тольно она не заговорит об этой проблеме первой, как и должно быть... и тем самым не оставит пути для отхода, потому что избежать этого разговора будет уже невозможно, и сбежать в этом случае было бы трусостью. Он ждал этого разговора, и не собирался бежать, если Омбра затеет его - но пока она молчала, у него не было ни причин, не даже прав начинать его. Потому что она была женщиной, и она была вправе что-то требовать от мужчины, который переспал с ней, а не наоборот... и уж тем более - если это стало результатом рождения общего ребёнка. Лишив его права видеть новорожденного сына, ухаживать за будущей матерью, или даже просто знать о своём факте отцовства, Маргарита словно сказала ему о его несостоятельности, как отца, и как мужчины вообще, о его собственном нежелании и неумении отвечать за свои собственные поступки - хотя он, с его точки зрения, ничем не вызвал это подозрение, он не обещал любить её вечно, но и не заявлял о том, что не несёт никаких обязательств... Сберечь честь? Этим поступком она не берегла его честь, а просто растаптывала её. Шесть лет. Шесть лет она словно смеялась над ним, используя его гордость как коврик для вытирания ног, а он... он даже не подозревал об этом. Её сообщение было почти тем же самым, как если бы она просто решила похвастаться результатам своих трудов, показав ему пыльные следы своих подошв...
- Ты не понимаешь? Вот именно поэтому и не хотел говорить об этом. Эта ситуация была оскорбительной для тебя. Именно поэтому я и делал вид, что ничего не было. Я слишком уважал тебя, чтобы даже просто напоминать об этом...
- как ни крути, это оскорбило бы Омбру; новость о том, что семейный чистильщик переспал бы с ней, принизило бы её в глазах всех остальных, от Антонио до последнего курьера Мафии, знавшего о её существовании, поколебало бы их страх перед неприступной "железной леди" Торелли, воспитанницей дона. Это не привело бы ни к чему хорошему... её просто перестали бы уважать. Его уважение, вероятно, напротив, только выросло бы в их глазах, но это было бы неправильно и нечестно по отношению к Омбре, принявшей его в своём доме, как родного. - ...и всё ещё уважаю. - как женщину, как консильери, как мать своего ребёнка; но не как свою любовницу - как она сама сказала, это звание было бы недостойно ни Омбры, ни любого другого члена Семьи. Он не позволил бы ни одной из своих любовниц стать возле себя в деловых вопросах, это было бы недостойно его самого, оскорбляло бы "наше дело" и было бы неправильно по отношению к ним самим, поскольку со своими женщинами любой мужчина должен разбираться самостоятельно, и оберегать их, пусть и при помощи ресурсов Семьи, но самому. Даже собственные дети, ставшие у семейных дел, было совершенно другим, поскольку между ними существовали абсолютно иные отношения; предполагается, что родной крови можно доверять, как самому себе, но к любовнице - никогда не будет существовать такого же доверия.
- Что же нам делать с этим?.. - Гвидо обнял её, позволяя устроить голову на своём плече - не провоцируя на ласку, но словно стараясь поддержать её, показывая, что он не собирается выяснять отношения и дальше; иначе на этом всё и закончится - это выяснение не только не приведёт к результатам, но и уничтожит всё, что они создали, и будет помехой, рано которая или поздно всё-таки приведёт к тому, что один из них избавится от другого. Они не должны были спорить между собой - на вершине невозможно удержаться вдвоём, раскачиваясь... Возможно, он и не простил её - но это не значило, что не давал себе шанса забыть об этом со временем, часть из которого принадлежала Дольфо по всем правилам и законам; а дальше, кто знает, может быть в его сердце и найдётся место прощению через какое-то время. Дело не в этом прощении, а в том, как им существовать с этим. Он решил проблему, "раскачав лёд" - они добились друг от друга, чего хотели; и что это дало им в итоге? Где ответы на его вопросы? Стало ли легче от этого выяснения? Много ли изменилось от того, как они хотели - как лучше или как хуже?..
- Давай не будем хотя бы повторять ошибок...
- он слегка отстранился, чтобы взглянуть в её глаза и вдруг коснулся её губ поцелуем, не дающим жар, не способным называться страстным, и не давая вернуть силу ещё не оставшему пепелищу пожара - но бывшему достаточно мягким... Гвидо не считал соитие ошибкой. Если вдуматься - только они и могли считаться правильным ходом. Оскорбительным, но правильным, и не вызывающим вопросов; только в этом они и были искренни друг с другом и с самими собой. Он имел в виду другое - честность. Ту самую, которая и делает отношения между боссом и консильери соответственными их статусам и положениям, как в личном, так и в деловом. - И скрывать такие вещи, заставляя тянуться к стволам и угрожать друг другу. Мы договорились?.. - отношения... они могли бы сломать то доверие, которое выходило за личное. В их среде отношения не могут быть "банальными". Тем более, между двумя людьми, входящими в дело, в одну и ту же Семью... Конечно, каждый привык вести дела по-своему, но Омбра находилась не на том уровне, чтобы он мог просто использовать её, как любую другую, для достижения своих целей.

0

38

Он все время забывал об одном - Омбра никогда не была женщиной в полном смысле этого слова. Ее воспитали совсем по другому, лишив возможности понимать обычные для девушек и женщин отношения, относится ко всему так как надо, а не через искаженную призму воспитания живого оружия. У нее никогда не было длительных, серьезных отношений, она сама всегда получала своих мужчин, и всегда уходила сама первая, и Гвидо для нее был чем-то из ряда вон выходящим, ради чего она могла пожертвовать многим. А репутация... репутацию она и сейчас могла восстановить очень быстро - ее создают не половые партнеры, а количество красивых трупов.   А с этим у нее проблем не было никогда.  Омбра не теряла свою силу и жестокость только потому, что оказалась  в одной постели с Гвидо, а то  что говорили о ней за ее спиной волновало ее мало - она добивалась своего когда ей было это нужно, и даже осуждение Антонио не стало бы для нее преградой. Хуже было понять, что тебя стесняются, стыдятся связи с тобой - именно так она видела то, что происходило между ними когда-то.
- Я пятнадцать лет пыталась понять, что во мне не так, что ты так старательно скрывал то, что происходило между нами, а все так просто... - В ее голосе звучало разочарование. Она не была сейчас Омброй, она была Маргаритой, растерянной, потерянной, совершенно ничего не понимающей в нормальных человеческих отношениях, всю жизнь прожившая как приблудная собака, бросаемая с одного края помойки на другой, в попытке найти свое место под солнцем, обосноваться, и почувствовать себя полноценной. - Боялась, что ты меня стыдишься... И не хотела быть обузой. - Она уткнулась  в его плечо, сильнее прижимаясь и словно пытаясь насытится тем теплом, которое он давал ей сейчас так щедро, чувствуя себя наконец не просто нужной, но и необходимой, и боялась потерять это ощущение, снова во всем разочароваться, ощутить свою ненужность как человека, а не как живого оружия.
- Я не знаю... но я устала притворятся...  Договорились... это не так трудно, как кажется. Или ты о конкретных вещах сейчас? - Она погладила его по волосам, незаметно устраивая удобнее руку, и ноющую от долгого лежания в одной позе ногу.  Марго хотела еще немного побыть в этом тихом состоянии покоя, которое хоть и нельзя было назвать счастьем - но оно было отчасти близко  к нему. Хотя бы  покой - для их мира это было уже огромным достижением. - Я хочу засыпать и просыпаться рядом... - Наверное, из уст Омбры это было равносильно признанию в любви - ей, привыкшей к абсолютной свободе было тяжело быть настолько откровенной и настолько сильно ограничивать себя в свободе действий. Но она абсолютно искренне, с какой-то детской непосредственностью высказала свое желание, словно предоставляя на суд Гвидо, что делать с этим дальше.

+1

39

О том, кто она, Гвидо помнил всегда - это и создавало главный конфликт в его сознании между Омброй и Маргаритой - вернее сказать, между убийцей мафии, его близким другом, и женщиной; он не хотел делить Омбру на двоих разных людей, потому что это было невозможно и неправильно. Как нельзя войти в Мафию лишь частично, так и нельзя быть женщиной в полном или неполном смысле этого слова... можно вести себя по-мужски, либо не вести. С конфликтом полов, коснувшимся однажды Мафии, и дошедшего и до их Семьи, Гвидо мог мириться, глядя на вещи на примере Медеи Джини, или той же Агаты Тарантино, наблюдая за супругами Донато и Ливией, но теперь всё это коснулось и его лично... и он понимал, что не был готов к этому. Не к тому, что женщина будет его консильери, а к тому, что они будут спать вместе. Что вообще ему придётся вести дела вместе с теми, с кем он делит постель - серьёзные дела, касающиеся Семьи, а не собственные махинации, с которых Семья получает только долю. Он не был готов, назначая Маргариту своим консильери, но был уверен, что однажды к этому всё и сведётся; потому и разыгрывал провокации - иногда, зная о себе, приходится заставить самого себя совершить ошибку, чтобы, исправив её, открыть новые горизонты. Не бывает абсолютно правильных или совершенно неправильных решений... фатальны только пули, проникающие в мозг, специально или случайно.
- Ты поступала правильно. Дело не в тебе...
- да, всё было просто. Человеческие взаимоотношения - не такая уж сложная штука, если однажды в них разобраться. Именно разобраться в них - вот что бывает сложнее всего; а настоящий вес несут не отношения, а их последствия, и все те действия, которые и приводят к тому, что в них приходится разбираться. Их случай, пожалуй, самый яркий тому пример, но только для них двоих... больше никому не следовало знать об этом. Иначе придётся перестраивать отношения не только между ними двоими... Личное - на то и личное, чтобы не касаться больше никого. Пока оно не мешает остальным...
- Ты не дала мне поводов стыдиться тебя. Всё это время я стыдился себя самого...
- он был инициатором. И в первый раз, и во второй, и сейчас... так или иначе, первый шаг всегда исходил от него - и значит, он всегда был тем, кто принимал решение. Гвидо был мужчиной в их тандеме, и старался вести себя по-мужски, пусть и получалось не всегда, Маргарита, при всём своём желании властвовать, была женщиной, что на их личном фронте, где находился Дольфо, что в их команде, включавшей в себя ещё четверых капо - ей доставалась роль хозяйки, а не главы. И это однажды могло бы стать проблемой. Он сам признавал, что Маргарита вполне могла бы возглавить Семью - если бы у неё была бы Семья, которую она могла бы возглавить, или помог бы случай, как получилось с Гвидо. Она была опасным другом. Но и не была бы лучшим из друзей в другом случае.
- О конкретных? Есть что-то ещё, что ты скрываешь? - он слегка отстранился от неё, глядя ей в глаза и взяв её лицо в ладони, мягко, но не оставляя возможности для того, чтобы отвернуться от него, отвести взгляд. Вопрос не был полностью лишён сарказма, но звучал серьёзнее, нежели простое любопытство. Монтанелли отлично понимал, что может быть что-то ещё, что она скрывает от него. Что, в принципе, и неудивительно, учитывая, что в их деле почти каждому есть, что скрывать; но то, что касается дела, и то, что начинает соприкасаться с личным, это уже совсем разные вещи... Там, где личного фактора вообще не должно было бы существовать - личное всегда становится частью общего, и либо помогает в выживании, либо - начинает мешать... всё зависит от того, насколько оно далеко заходит и насколько становится сильным. Правда была в том, что приняв на себя новые роли, и Гвидо, и Маргарита подписались под тем, что теперь их личности становятся в центр всей организации, включая Семью, соучастников, и всех тех, кого она кормит; их личное было теперь неотъемлемо связано с этим - как когда-то ди Верди уже была связана с Антонио, живя в его доме. Они были людьми, представляющими всю Семью, к примеру, как мэр и его советники представляют город, которым руководят; то, что происходит между ними - обязательно найдёт отражение на делах Семьи...
- Не могу пообещать тебе. Не сейчас, во всяком случае... - за его домом следили, его прослушивали - Гвидо чувствовал себя чуть ли не более публичной персоной, чем тот же мэр; и надо было довести эту игру до конца перед тем, как начинать строить что-то личное... чем бы это не было. К счастью, он не был столь известной персоной для того, чтобы и репортёры тоже начали пить его кровь, выстроившись перед его домом; впрочем, вполне вероятно, что если он выдаст свой статус, как босса - они подключатся к общему карнавалу. Не говоря уже о том, что сам Монтанелли не был уверен, что это удачная мысль - "просыпаться и засыпать рядом"; всё по той же самой причине. Он мог бы переехать к ним с Дольфо, чтобы образовать семейную целостность, мог бы спать с Омброй в одной постели, но если он при этом не будет чувствовать ничего, кроме физиологического притяжения - то и собственная постель для неё будет жёсткой. Он не разобрался в себе. И не был уверен, что хочет выполнить её желание потому, что хочет, а не потому, что должен... - Ты ведь знаешь ситуацию. - то, с чего они вообще начали разговор. Монтанелли должен был быть максимально изолирован от Семьи - и от консильери в первую очередь. Беседа плавно перетекала на деловую тему... он не мог ей дать по-настоящему достаточно покоя. Даже сейчас.

Отредактировано Guido Montanelli (2013-05-16 16:18:19)

0

40

А ведь это оказалось неожиданно очень больно - понимать что твоя искренность, твои чувства никому не нужны, и такие простые слова, за которыми так легко прятать ложь, они причиняют адскую боль, словно вынимают душу. Это больно и обидно до слез, и будь Омбра просто женщиной, она бы, пожалуй действительно расплакалась, устроила бы скандал, обвиняя Гвидо в нежелании наконец определится, потребовала бы или принять или наконец отпустить ее, дать ей возможность ощутить себя нужной, и, что греха таить - любимой. А не гоняться за фантомами, которые причиняют боль уже пятнадцать лет. Она и сама видела, что он не хочет жить вместе, не хочет пытаться наладить личное, оставив все в рамках недосказанности и это разрывало ее душу, отнимало желание добиваться своего.
- Ты снова хочешь оставить все без изменений? - Кажется он и сам не заметил, что вытащил на свет Омбру, которая закрывала собой раненую, обиженную и растроенную Маргариту, разочарованную и огорченную.  - Простой играть свои роли и делать вид, сто все хорошо? - Ей было больно, очень больно. Она не была романтичной барышней и понимала, что после ее слов о просыпании он не подарит ей белые розы, не потащит срочно в ратушу, но она надеядась, чтоон хотя бф предложит иной вариант для их свиданий, но получила только общие фразы.
- Сейчас мне нечего скрывать, разве что только то, что я давно не пью таблетки. - Легкая усталость, попытка казаться равнодушной, и все равно она жмется к нему, грея истерзанную душу, и вырывает себе поцелуй, не теплый, но жадный, словно дрова в костер их страсти, уже почти погасший, но еще искрящий  немного.

+1


Вы здесь » SACRAMENTO » Доигранные эпизоды » Тени исчезают в полночь