vkontakte | instagram | links | faces | vacancies | faq | rules
Сейчас в игре 2017 год, январь. средняя температура: днём +12; ночью +8. месяц в игре равен месяцу в реальном времени.
Рейтинг Ролевых Ресурсов - RPG TOP
Поддержать форум на Forum-top.ru
Lola
[399-264-515]
Jack
[fuckingirishbastard]
Aaron
[лс]
Oliver
[592-643-649]
Kenneth
[eddy_man_utd]
Mary
[690-126-650]
Jax
[416-656-989]
Она проснулась посреди ночи от собственного сдавленного крика. Всё тело болело, ныла каждая косточка, а поясницу будто огнём жгло. Открыв глаза и сжав зубы... Вверх Вниз

SACRAMENTO

Информация о пользователе

Привет, Гость! Войдите или зарегистрируйтесь.


Вы здесь » SACRAMENTO » Заброшенные эпизоды » few days from daddy's life


few days from daddy's life

Сообщений 1 страница 17 из 17

1

Участники:
Caеsar & Umbrella
Место:
всего понемногу...
Время:
25 мая 2013; 5 июня 2013
Время суток:
***** неопределенно ****
Погодные условия:
***неопределенно***
О флештайме:
  Отношения Руквуд и Эйвери только-только начали свое нормальное, человеческое становление. Были благополучно пройдены первые недоразумения, первые неловкости и столько всего еще ожидало впереди, но вдруг Амбрелла без предупреждения исчезает - почти так, как это сделал Цезарь в первый же день после свадьбы. Что это? Изощренная запоздалая месть или тому есть другие причины?

Отредактировано Caesar Avery (2013-05-20 10:52:49)

+1

2

Никогда бы не подумала, что семейная жизнь – это нечто странное, непонятное и неподдающееся никаким объяснениям явление.
Обычно ведь как бывало? Я, маленький глупый ребенок, который еще ничего не смыслит во взрослой жизни, приходила с родителями к кому-нибудь в гости и наблюдала, что… Все просто! Все обычно. В порядке, так сказать, вещей. Есть большая тетя, есть большой дядя – они живут вместе, они улыбаются друг другу, они иногда спорят и строят рожицы, порой кричат друг на друга, но в шутку, и они любят свою вторую половинку. Бывало, что у них есть ребеночек, которого они тоже любят, и, порой казалось, что даже сильней, чем кого бы то ни было. Но так виделось со стороны. Мне. Раньше. Потом я немного поумнела (да-да, разрешаю смеяться), и лет в четырнадцать я стала видеть все… Так же: женщина, мужчина, малыш – любовь, привязанность, счастье. Затем я еще чуточку подросла. И все изменилось! Мир словно перевернулся с ног на голову, когда я вдруг начала понимать, что все на самом деле не так! Что все куда гораздо сложней! Что мои прежние выводы были настолько поверхностны, что мне от них хочется спрятаться под теплым толстым одеялом и прокричать: «Это не мое!» Ведь на деле выходит, что под тем счастьем и той любовью скрыто столько всего сложного, заковыристого я бы даже сказала! Это… Это похоже на какое-то школьное задание, по словам учительницы в котором есть «подвох». И ты вроде пытаешься что-то как-то решить, перевернуть и так, и сяк страницу, и как только у тебя получается, как только ты почти-почти пришел к нужному результату, ты понимаешь, что он неверен.

Я не хочу жаловаться сейчас на свою семейную жизнь. Да и как я могу на нее жаловаться, если я с ней столкнулась впервые в жизни – мне же просто не с чем сравнивать (в этом смысле)! Но иногда мне думалось, что все могло бы быть намного лучше. А, может, я сейчас так говорю лишь из-за того, что буквально пару минут назад решила включить телефон и позвонить своему ненаглядному - ой, нет, от этого прилагательного меня выворачивает.
Я исчезла из его жизни, ничего не сказав. Исчезла из его жизни ровно пять дней назад. Где я была все это время? Интересный и правильный вопрос, вот только… С чего бы начать (ах, да, до сих пор было не начало)?
Ну, не буду таить, а даже похвастаюсь, что с Цезарем мне было комфортно. Абсолютно во всем. И это важно для моего ответа на вполне логичные вопросы, которые были заданы выше. Я ведь не думала, что он такой! Догадывалась, но не знала этого наверняка. Он, оставаясь все тем же ненавистным мною – так гораздо лучше – Эйвери, был довольно нежен и мягок со мною в плане «ночной» жизни. Иногда он проявлял силу, и мне это нравилось. Мне, пожалуй, все нравилось, и мое тело только подтверждало это, отзываясь на всяческие прикосновения мужа. И, думая сейчас об этом, эти мысли заставляют меня улыбаться. На душе так приятно и тепло… Я не жалела ни о чем. Да и как можно? Я получила человека, которого хотела, к которому тянулась и к которому испытывала непреодолимый интерес, которого любила и ненавидела, которого толкала от себя, которому грубила, а потом завлекала и либо получала «подзатыльник» за свои недавние проказы, либо ту страсть, которую больше всего обожала в Цезаре. Он был для меня всем. Вот только сам того он до сих пор не знал.
Да. Я не особо говорила о своих чувствах, более того – я их не показывала, и мне это удавалось. Но это не значит, что я была суха с мужем! Что вы! Я лишь не выражала свою любовь так открыто и явственно.
Страх открыть душу гораздо сильней, чем… Страх потерять Эйвери? Нет. Это ложь. Потому что они одинаковы - эти страхи. Но вместе с тем, поодиночке они каждый больше второго – понимайте так, как хотите.
И это лишь первый пункт в моем повествовании о том, где я была и что же между нами произошло. Сейчас, наверняка, вам все кажется таким славным и трогательным? Да, это действительно так.

…тошнота, рвота, странные боли и резкая утомляемость. Частая смена настроения – совсем не потому, что я чокнутая на всю голову Амбрелла Руквуд; задержка, отсутствие или, наоборот, «повышенный» аппетит. Я до последнего верила, что просто простудилась, просто заучилась, просто отравилась, в конце концов! А потом позвонила матери и рассказала ей все, как есть. Она слушала меня, не вставляя ни единого слова, ни одного комментария – она всегда теперь так делала (как только узнала, что я «по факту» вышла замуж за человека, которого она терпеть не могла); а потом сказала лишь одно: «Мы едем к Маргарет».
Маргарет – врач на все руки, на все специальности. Странное сочетание педиатра, онколога, терапевта, хирурга, гинеколога и иже с ними. Я думала, такого быть не может – человек, знающий все, не знает на деле ничего! Но Марго была во всем спец. Из каждой «области» она почерпнула лишь самое значимое, самое важное, что может чаще понадобиться в жизни. Женщина эта была скорее врачом на дому, и ее это устраивало. Однако у нее была все же своя маленькая клиника, где она принимала постоянных клиентов, и куда мы приехали с моей маман, договорившись добраться до знакомой вместе.
Я уже знала, что мне скажут. Уже догадывалась, что меня ждет. Я это видела в стеклянных как никогда глазах матери, в широкой улыбке Маргарет, которая так аккуратно обняла меня при встрече, будто я была каким-то тонким хрустальным цветком – как я поняла в ту секунду, мать передала все мои слова Марго. Я осознавала все, и давно прокрутила это в своей голове, но я не верила. Я не могла поверить.
Мне кажется, я давно не чувствовала такой неловкости. Это странное кресло. Это обследование. Что-то холодное прикасается к тебе… Бр. Я не хочу вспоминать подробности. Я их пытаюсь выкинуть из головы, оставляя в памяти лишь два сияющих радостных глаза врача и его слова:
- Моя милая девочка, ты беременна!
…я не слышала больше ничего: уши заложило; туман окутал взор, но я, кажется, видела как резко отвернулась от меня мать, скрестив руки на груди, а затем она вдруг долбанула кулаком по стене, чем вызвала недовольство со стороны Маргарет. Но мне было так плевать! Я все еще лежала на этом чертовом кресле в такой весьма неудобной позе, но, мать вашу, меня… Я никогда не пробовала наркотики, но мне отчего-то кажется, что эффект даже еще лучше. Особенно когда ты принимаешь эту дрянь второй-третий раз, уже зная, что это и какое действие, настоящее действие, оно оказывает на тебя. Да. Меня накрыло. И это были самые счастливые пять минут (запомните это время) в моей жизни. САМЫЕ. И если бы я могла, я бы подчеркнула это слово миллион раз красной ручкой.

- Цезарь, - после двух длинных гудков ты, наконец, поднял трубку. – Мне… Мне нужно с тобой поговорить, - я произносила слова несколько быстро и взволнованно, но достаточно мягко и чуть грустно. – Пожалуйста, - пауза, - приезжай, - еще пауза, - если можешь, - и я обрываю звонок, выключая трубку и не слушая, что ты мне говоришь.

+1

3

Я знал, что, принимая решение завоевать Руквуд - неофициальное такое, негласное даже для самого себя, я подписываюсь на вечное "не так". Не так как у всех. Не такое начало отношений, не такой первый поцелуй, не такой первый раз, ВСЕ не такое. Я знал, что легко не будет НИ-КОГ-ДА. И мне не нужно было легко. Мне нужна была Руквуд и только она, потому что  такова была закономерность моей жизни - как только с девушкой становилось легко, я начинал скучать и, даже если клялся в любви, делая это без лукавства и искренне, я медленно, но уверенно потухал/остывал. А с Руквуд не было бы. Я знаю, что мы всю жизнь, как бы утопично это ни звучало, будем соревноваться; всю жизнь будем открывать друг друга в час по чайной ложке - и никогда не пресытимся, как если бы хлебали отношения залпом и большими дозами, вызывающими аллергию и отторжение. Но легко никогда не будет - и это, именно это, будет заставлять меня работать. Работать над собой, над приручением её, над отношениями. И это меня вполне устраивало, потому что в этом весь я - в постоянном движении.
  Я знал все это. Я напоминал себе это каждый раз, когда что-то шло "не по плану" и выбивалось из исторически сложившихся представлений о семье. Но...Но я не думал, что это "не так" в один прекрасный момент станет НАСТОЛЬКО огромным, критическим, непреодолимым.
  Она исчезла. Так внезапно и странно, что первый вечер, когда я не сумел до нее дозвониться, я был откровенно раздосадован. Это выглядело, как типичное разногласие, когда женщина играет в старинную женскую игру "Сама придумала, сама обиделась". Да, именно так. Но только не сходился как-то дебет с кредитом - в этот день у нас не было НИКАКИХ, даже мелких, даже шутливых стычек. Я просто сделал то, что делал всегда - я выпил с утра кофе, я поехал в Университет, поехал на работу. Я бы подумал, что Руквуд внезапно заразилась синдромом отсутствия внимания, но ведь нет - после моих дел мы с лихвой окупали проведенное отдельно друг от друга время. Я был предельно честен с собой и готов был принять за серьезный огрех даже не той интонацией случайно сказанное слово. Но вокруг меня насмешливо звенела пустота предположений. Ни-че-го. Так не бывает?
  Что ж, в таком случае помочь мне могло только время, ведь Руквуд не глупая истеричка, чтобы дуться, дожидаясь какого-нибудь героического прошения о милости. Она прекрасно знает, что, каким бы гордецом я ни был, если я знаю, где накосячил, я это исправлю. Я переступлю через себя и сделаю первый шаг, хотя каждый раз он мне дается с невероятным трудом и я обещаю, что этот раз уж наверняка последний. Так что, если обиделась на что - обязательно придет разбираться. Ну или хотя бы сказать, что я мудило.
К вечеру второго дня мне стало не по-себе и я позвонил пятерым знакомым девушкам. Остальную половину знакомых и не очень знакомых я обзвонил к утру, убедившись, что телефон моей благоверной все еще в зоне недосягаемости. Я обзвонил больницы и (о ужас!) даже морги. На всякий случай. Ведь  бывает всякое, хотя в таких ситуациях меньше всего хочется верить в реальное существование угрозы. Я звонил даже некоему Хью (и не спрашивайте, откуда я знаю телефоны людей, которых, возможно, не знает даже сама Руквуд! Вы просто не представляете себе, на что способен мужчина, разыскивающий свою женщину!). Руквуд не было. Единственным местом, куда я звонить не стал, была мать Амбреллы, хотя, признаться, это был самый простой вариант, потому что, не дозвонись она до дочери хотя бы один из этих дней - я бы первый подвергся допросам на предмет того, куда пропала её дочь. Вывод напрашивался сам - Сьюзен знала, где Руквуд. Но я намеренно не пользовался этим самым простым вариантом, потому что... Потому что если Руквуд все еще меня не оповестила, не дала о себе знать, значит, она не хочет меня видеть. Да, возможно, кто-то сказал бы, что я, как порядочный самец, просто обязан пойти, громогласно объявить свое решительное "Вы че тут, охренели?" и поставить точки над "и", но ведь это я. И это Руквуд. Здесь все "не так". Если что-то пошло сикось-накось вне моего бдения, вне моего пристального внимания, если я где-то что-то упустил, и она решила, что так будет лучше - она узнает, что я ее искал. От знакомых девушек, которых я критически задолбал. От всего города, поднятого на уши. Она будет знать, что я не бездействовал и сидел на месте. Но я никогда. никому. не навязываюсь. На мне нет никакой вины - я был в этом совершенно убежден. И если вдруг ей показалось, что нам не стоит быть вместе... Нет, я не оставлю это так, но пусть подумает еще. Пусть поживет без меня, а я, как только почувствую, что "пора" - приду.

  Мне было паршиво все эти дни. Я не находил себе места, я плохо спал - едва ли не хуже, чем в первый месяц после терракта; я был рассеян и с трудом и с огромными усилиями заставлял себя сосредоточиваться на работе, когда это было нужно - позволить себе такую роскошь, как распускание нюней (пусть даже не буквальных) я не мог. У меня начиналась ломка. Я никогда не курил и не знаю, каково это - испытывать физическую зависимость от чего-либо. Но сейчас я испытывал моральные, эмоциональные судороги, острые нехватки Её. Интересно, а в те четыре дня, когда я исчез, она испытывала что-то подобное? Если да... То я мудак, хотя и не по своей воле стал таким на то время.
- Приезжай...если можешь... - мне казалось, послышалось. Мне казалось, я просто сошел с ума и лишь в воображении мне почудился этот телефонный звонок, а я покорно подчинился этой психо-фантазии, нажав кнопку принятия вызова. Мне казалось, я сам себе придумываю эти утешительные слова, но бормотал в ответ растерянное, но твердое:
- Да, могу, конечно, - бросал на стол папки, жестом "отъебитесь" прощался с удивленным коллективом, вылетал из студии, хлопая исключительно всеми дверями, которым не посчастливилось оказаться препятствием на моем пути, чтобы эти хлопки, возможно, пробудили меня, если сплю, вернули чувство реальности, если я выпал из нее.
  Ехал домой, игнорируя светофоры, показывал комбинацию из одного пальца в ответ на любые претензии со стороны других водителей и пешеходов. И, молчаливо обгрызая зубами внутренние стороны щек и губы, играл сам с собою в "верю-не верю". Верю ли, что у "нужно поговорить" бывает положительный исход? Да насрать, вобщем-то. Он будет. Счастливый конец будет. Не для того я столько раз ломал себя, не для того мы - Руквуд и Цезарь, чтобы хоть что-то, хоть какая-то глупость или не очень глупость, могла вот так просто, за какие-то пять дней, лишить нас всего.
  Ты знаешь, чего стоит мой решительный и спокойный вид сейчас? Ты знаешь, чего стоит отсутствие этих борозд свинцовой сосредоточенности на проблеме, которые не сползали с моего лба долгое время так, что мне казалось - это теперь неизменный атрибут моей внешности, вроде родинки или шрамов? Слишком много стоит - настолько много, что я еще долго не выберусь из ямы взятого у собственной души кредита с сумасшедшими процентами.
- То, что ты мне...немного нравишься, - я всегда говорю это одинаково, с одинаковой полуулыбкой, и сейчас, чтобы немного утрясти атмосферу, делаю это. - Не значит, что я не могу тебя ненавидеть, Вудс. Ненавижу тебя, - шумно припечатывая связку ключей к столешнице, беззлобно и устало ворчу. Ты знай, ты просто знай, что я далеко не в восторге от твоих выкрутасов. Ты знай, что тебе придется многое объяснить моему колючему и обиженному взгляду. Но знай также и то, что я чертовски рад тебя видеть и что я так скучал, что при положительном исходе всей ситуации, я привяжу тебя к себе. Наручниками. Я не знаю, чего сейчас во мне больше: злости за то, сколько нервов легло штабелями воинов, или облегчения от того, что ты все-таки тут и намерена говорить. Я не знаю, чего я хочу больше - сказать, какая ты мерзавка, или сказать вслух то, что читается в моем лице легко и крупным шрифтом - что я по тебе неописуемо скучал. Я не знаю, куда опрокинется сейчас котел моего внутреннего напряжения, балансирующий на тонкой полосе "я не знаю" - между агрессией со страстью и сильной, болезненной потребностью в тебе. - Говори... Говори со мной, пока меня не прорвало. Пользуйся моментом, пока я еще почти молчу.
  Что-то в тебе не так. Опять "не так". Но оно не наше, оно другое. Оно...новое?

+1

4

- Что ты собираешься делать?
Этот вопрос врезался в стенки мозга, в уши, в самое сердце так внезапно, что я молниеносно «протрезвела». Я ведь только успела, что встать на ноги и привести себя в порядок, а мать… Я никогда ее не видела такой. В ее стеклянных глазах - да-да, они еще были такими - воззрившихся на меня, читалась лютая ненависть, злоба, ярость и отрицание всего. Возможно, не только самой ситуации, а и меня в том числе. Но я ей ничего не ответила. Просто взглянула непонимающе и прошла мимо, заставляя последовать за собой – не устраивать же семейные разговоры на людях да еще и в таком тоне.
- Что ты будешь делать, Амбрелла?!
Она схватила меня за руку, когда мы вышли из клиники – за нами только-только захлопнулась дверь. В эту секунду я была убеждена лишь в одном – она в бешенстве, и это отражается на мне. Я перенимаю ее чувства на себя и отплачиваю той же монетой, не пытаясь быть мягкой.
- Я собираюсь жить дальше, Сьюзен! – сквозь зубы произношу я, стараясь донести до матери смысл свих слов. – Я собираюсь жить, мам! И подарить жизнь ему! Ребенку, - я вырываю свою руку из мертвой хватки матери и опускаю голову, наблюдая за тем, как материнская ладонь зависает в воздухе. – Объясни мне, какого черта ты это спрашиваешь?! – поднимаю на нее свой взгляд, бровки тут же хмурятся, а глаза устало ищут ответ в знакомом лице. - Что не так, мам? Где я лажанула?!
Тогда я пожалела о своих словах, об этих вопросах и той интонации. Я очень сильно о них всех пожалела. На меня вылилась такая горечь, такая неприязнь и грязь, которую я никогда, реально никогда не слышала от Сьюзен. На тот момент лишь единственная мысль проскочила в моей голове – а она меня когда-нибудь по-настоящему любила? И я не нашла ответа. Просто не смогла его найти. И либо виной тому холодный ком, образовавшийся в горле пока мать продолжала толкать свою пламенную речь, либо слезы, льющиеся из глаз, либо… Не знаю. Однако создалось такое ощущение, что в ней, в маме, эти слова, эти эмоции были достаточно давно: она упрекнула меня в том, что я никогда не говорила ей о своих чувствах к Цезарю, что только постоянно твердила о том, какой он говнюк, о его издевках и колкостях в мою сторону, что я скрыла от нее нашу свадьбу, что я всего лишь обычная студентка, и мне необходимо закончить институт, а сам Цез, по моим же старым рассказам, тот еще шалопай – я прокляла себя за то, что так отзывалась о нем. И еще много всего! Но когда мать закончила говорить, поставив точку своим недовольным и отчетливым выдохом, фырком, я уже знала, что скажу ей.
- Мне абсолютно плевать. Я люблю его, Сьюзен. Нравится тебе это или нет – смирись! Я люблю Цезаря, и ни ты, никто другой не вправе осуждать меня за то, что я пошла за ним! – мой указательный палец, смотрящий прямо на мать, оказался на уровне груди. – Вспомни себя! Как ты любила отца! Ты… Ты любила его? – я не стала дожидаться ответа. – Это не важно! Я –люблю Цезаря. И ребенок будет жить. И я справлюсь, мам. Мы справимся. А ты – усп…
Знакомая мелодия, что донеслась до меня из сумочки, дала понять, что входящий звонок от мужа. Я вытащила телефон и взглянула на экранчик, где красовалась фотография улыбающегося Эйвери.
- Как ты еще глупа, Амбрелла. Таким, как он, ребенок – лишний и ненужный груз. Ты только все испортишь.
И в эту секунду я ей поверила. В тоне не было больше злости – лишь усталость и тяжесть. Сьюзен произнесла это так искренне, так глубоко, будто она понимала, о чем и о ком говорит. То есть… Нет. Она понимала. Она взрослая разумная женщина. Опытная. Но… Эйвери? Разве он такой? Зародив в моей голове мысль, мать заставила ее расти уже без ее непосредственного вмешательства. Она это просекла и, кажется, была даже довольна тем, что я остановила свой бешеный порыв поговорить с мужем. Я взглянула на Сьюзен, затем вновь посмотрела на телефон и, больше не думая ни о чем, нажала на сброс вызова и отключила телефон – это было последнее, что сохранилось у меня об Эйвери в тот вечер – его звонок.
- Я очень устала, Сьюзи, - добавляю я, убирая тоскливо мобильник в сумочку. – Поехали домой. Я… Поживу пару дней у тебя.
На том и порешили.
В этот день все было не так: мне была просто противна мысль, что я сейчас сижу у матери дома, что не могу перешагнуть через свою боязнь и признаться во всем Эйвери – мысль, которую посадила в голове моя мать, разрослась до колоссальных размеров. Я сидела на диване, уставившись в одну точку, и поглаживала свой живот, больше не улыбаясь и не радуясь тому, что внутри меня есть жизнь. Целый мир теперь в моем животе. Мир моего ребенка. Но я не могла думать об этом: Сьюзен не находила себе места в доме, ходила туда-сюда и все бросала на меня сердитый косой взгляд. Я его не видела, но чувствовала каждой клеточкой своего тела. Я подумывала уехать в гостиницу, но понимала, что идея эта весьма глупая – там мне будет скучно и одиноко, там я буду думать гораздо больше, а дома… Я скоро привыкну к этой атмосфере.
Но я ошиблась.
Пять день тянулись так медленно, словно перед каким-то знаменательным событием, праздников! Да, знаете, так бывает: у тебя, к примеру, скоро юбилей, ты построил грандиозные планы, как отметишь его, ждешь того самого дня с большим нетерпением, а он, этот день, все не наступает, все не приходит! В прочем, я не знаю, почему я ждала именно пять дней. Нет. Наверное, так просто вышло. Я не смогла больше ждать. Сьюзен промывала мне мозги на протяжении всего этого времени, она давила на меня, понимая, насколько мне и без нее хреново. Она делала все, чтобы в минуты моего решения позвонить Цезарю, я откладывала трубку, оставляя ее выключенной. И мне казалось, что мать была немного права… Поэтому вопрос о том, нужен ли ребенок Эйвери и как он воспримет эту новость, все еще не давали мне покоя.

Я была в гостиной комнате, когда ты появился в доме. Сидела на диване, завернувшись в плед и поджав под себя ноги. Желание вскочить и обнять тебя, прижаться к тебе было настолько велико, что секунда другая - и я бы не справилась с этим порывом. Но я Руквуд. Я умею держать себя в руках, я умею подавлять в себе буквально все. И сейчас я сделала это, глядя на тебя снизу вверх, когда ты пришел в комнату и заговорил со мной… Боги, твой голос, твое лицо, эти любимые мною уши, эти веснушки, ты… Сам ты. Позволь мне немного посмотреть на тебя! Позволь мне тебя изучить, как будто я тебя вижу впервые. Дай мне время насытиться просто твоим пребыванием здесь со мной в одной комнате как раньше!
Как же я скучала, мой милый Эйвери. И как же мне страшно от мысли, что я не знаю, какой будет твоя реакция на мои последующие слова.
- Я ненавижу тебя куда гораздо больше, и в этом деле победа всегда будет за мной, Эйвери, - этот гордый тон претит мне, но он искренен. Я как всегда говорю это сухим тоном, щуря глазки, вскидывая бровки и криво улыбаясь. Но черт! Черт-черт-черт! – Цез, - уже на второй секунде вдруг моя интонация меняется. – Я… - неужели все так просто? Еще одно слово, и я узнаю, что именно думаешь ты об этом. Нет. Нет, это не просто. Слово не выдавливается из меня. Оно не спешит быть озвученным. – Господи, - опускаю взгляд с твоего лица и утыкаюсь головой в свои колени, делаю один резкий вдох-выдох и отрываю свою мордашку, вновь смотрю на тебя и говорю это: - Я  беременна, Эйвери! – как строчка из зазубренного мною стихотворения, слова вылетают четко, со странным порывом и страхом одновременно. Но затем они эхом, сопровождаемым тяжелым выдохом, повторяются: - Я беременна…

+1

5

Я был готов ко всему. Так мне казалось. Я подготовил сотни аргументов на любое твое "но", тысячи доводов на любое твое возражение, чего бы оно ни касалось. Да, я успел это сделать за несчастные  двадцать минут, в течение которых добирался домой. На самом деле, я, конечно же, сгущаю краски - все это время я ничерта, то есть совсем-совсем, не мог думать, и только одна-единственная мысль отбойным молоточком чеканила в висках ритм: "Что она скажет?". Все остальное, упомянутое вначале, было заготовлено заранее, словно оружие на случай войны. Нет, я не предполагал таких событий, и не думал, что когда-нибудь эти аргументы и факты мне пригодятся, просто некоторое время назад мне самому для себя  пришлось кое-что разъяснить и разложить по полочкам - все, что касается наших с Руквуд отношений, чувств друг к другу, перспектив и будущего. Так что теперь я был, что называется во всеоружии. Был.
  Был, пока ты не заговорила. С первых слов я даже незаметно выдохнул с ощутимым облегчением - ты говорила это таким тоном, как обычно, и щурилась даже ничуть не иначе, а это значило, что все по-старому и аргументы мои никому здесь не нужны. В какой-то момент мне вообще просто захотелось положить болт на ту нервотрепку, что ты мне устроила, просто вырвать этот лист из тетради моей жизни, плюхнуться на диван рядом с тобою, как я сделал бы это, не будь этих пяти дней, выпавших из нашей совместной жизни, и рассказать о том, какие лица были у моих коллег, когда сегодня я посылал всех вдоль и поперек в эротические круизы. Но все резко меняется - я не успеваю даже насторожиться после того, как ты обращаешься ко мне по имени, я не успеваю ничего заподозрить и только тонкая струна внутреннего напряжения издает пронзительный звук, отскакивающий на "стакатто".
  Нет-нет-нет! Молчи! Забери их назад, эти слова. Или поставь время на паузу, замри и дай мне много-много времени, чтобы понять и принять их. Ты... что? Беременна? Нет, я, конечно, догадывался, что в случаях, если  принципиально не пользуешься средствами контрацепции, рано или поздно этот фееричный момент наступает, но почему-то меня всегда это обходило стороной, а я продолжал идти дальше, вальяжно вышагивая под руку с эфемерным "Со мною этого не случится". Беременна. Ты. Беременна. Все ведь было так хорошо, мы начинали строить нашу жизнь, мы упивались этим безобразием, которое носилось ураганами между нами, а теперь... Нет, не так быстро, подожди, зачем? Зачем сейчас? Я знаю, что рано или поздно жизни всех людей упираются в это биологическое чудо, но сейчас я этого не хочу, сейчас мне это совершенно не нужно. Я не готов. Я не люблю детей, ты тоже их не любишь, мы ведь с тобой ломали стереотипы, мы ничего такого не планировали и радовались, что мнение на сей счет у нас абсолютно идентично!
  Я усиленно соображаю. Я знаю, что у меня нет долгих минут-часов на размышление, что мне сейчас нужно как-то отреагировать. И нет, я неверно выразился - мне нужно отреагировать не КАК-ТО, а правильно. Да, наши отношения всегда выбивались из каких-то там дурацких правил, но есть вещи, которые можно разбить вдребезги, изломать непоправимо одной лишь неправильной мыслью. Я не знаю, как я должен себя вести, я не знаю, что я должен сказать и я не знаю, чего ждешь от меня ты. Если судить поверхностно, в идеале я должен был бы расплыться в счастливой улыбке, пусть даже она скрывала бы под собою миллионы раскаленных "Черт-черт-черт!", я должен был бы упасть перед тобою на колени, целовать твои ладошки и говорить, что я самый счастливый отец на свете. Но я не могу тебе врать, да и ты на раз-два раскусишь мою ложь. Я  должен быть рациональным и правдивым, но при этом, черт возьми, учитывать твои чувства. Как это сделать, как это все смешать в одном флаконе и как совместить несовместимое? КАК?
  Я стою, закусив губу, и на моем лице все еще то последнее выражение, которое застыло, едва только прозвучали твои слова и поставили на паузу, вопреки моему мысленному желанию, не весь мир, а меня самого. Система зависла. Система не реагирует. Перезагрузить? Я смахиваю с себя эту окаменелость, эту недвижимость, мотая головой, медленно переводя взгляд с тебя на свою руку, под которой все еще покоятся ключи, влажные от нервно-горячей руки, медленными шагами приближаюсь к тебе, сажусь рядом на диван и приобнимаю. Знаешь, что все же хорошо в этом всем? То, что это и только это наверняка было причиной твоего пятидневного отсутствия. Но, вместе с тем, это лишний раз подчеркивает то, насколько мне сейчас важно быть осторожным.
- Я... Меня застала несколько врасплох эта новость. Но...ты-то! Ты ведь узнала ее раньше, да? Почему ты не сказала мне об этом сразу? Чтобы мы могли вместе привыкать к этой мысли, - а меня эта мысль, между тем, переворачивает изнутри. Она колбасит все нутро, вытворяет кульбиты и разбрасывает, словно по углам ринга, все прочие чувства и эмоции. - Вудс, прекрати вести себя так, словно это - худшее, что могло бы с тобой произойти. Это обидно, правда. Ты сейчас ведешь себя так, словно тебе пятнадцать, ты залетела случайно на вечеринке от незнакомца, алкоголика и наркомана с генетическими дефектами. Я ведь... Я ведь твой муж! Да я даже не пью и не курю! - прости, что я нахожу в себе наглости тебя отчитывать, как провинившуюся девчонку, но так мне легче. Когда я начинаю присматриваться к ТВОЕЙ реакции, мне действительно становится обидно, и на фоне этого сам факт беременности незаметно переползает в категорию самих собой разумеющихся вещей. Так мне легче его принять. Понимаешь? Я на ощупь пробираюсь пальцами к твоему лицу, нахожу подбородок и приподнимаю его, в конце концов разворачивая тебя к себе. Прости, что я не рад, но ты, как никто другой, должна понимать мои чувства сейчас. Мне нужно время. НАМ нужно время. - И у меня торчат уши! - натянуто, нервно улыбаюсь. - Руквуд... Прости меня, хорошо? Прости, что я сейчас не сияю начищенным пятаком и говорю тебе правду. Мы сейчас немного растеряны, но я уверен, когда мы свыкнемся с нашими новыми ролями, все. будет. хорошо. - а пока мне в этой роли некомфортно, пока в ней рушатся многие мои планы, пока я разочарован, но не настолько, чтобы искать виноватых. Я тянусь к твоему лицу и, скользя ладонью с твоего подбородка к щеке, целую. И на какой-то момент все действительно становится хорошо.

+1

6

Многим парам как семейным, так и обычным возлюбленным, не хватает в отношениях того, что они не умеет понимать эмоции своего партнера. Вот вроде смотрят, вглядываются в лица друг друга, но с точностью до наоборот читают мимику и настроение. Это печально. Однако у нас с Цезарем в этом вопросе все было, как мне казалось, идеально. Во-первых, это было обусловлено тем, что мы слеплены из одного куска теста – давно придя к этому выводу благодаря Эйвери, я теперь понимала, что это действительно так. Хотя, даже без него я это понимала, просто мне постоянно претила эта мысль, поэтому я отбрыкивалась от нее как лошадь, которой что-то не понравилось . Во-вторых, в моей жизни был такой период, когда я интересовалась сугубо литературой, где разбирался каждый жест, каждая «морщинка» на лице у людей разной народности. В-третьих, я просто слишком хорошо знала и понимала своего мужа. Это не было шоу-интуиция, я просто ощущала то, что испытывает в какой-то момент он. Каждой клеточкой тела, мозга и всем своим сердцем. Но… Наверно, в этом тоже есть доля грусти. И мне сложно объяснить, в чем именно она заключается, но просто знайте – она существует.
Ты молчишь. Молчу теперь и я. Даже не думаю – в моей голове стоит мертвая тишина, которую лишь изредка нарушает хруст перекати-поле, что теплым ветром уносит куда-то в сторону. Я смотрю на тебя, чуть опустив веки, устало; немного хмурюсь – совсем чуть-чуть; и жду. Я понимаю, что ты пытаешься сейчас найти нужные слова, чтобы не задеть меня, чтобы ничего не испортить. Понимаю. Оттого и не тороплю тебя, не кричу, даже не усмехаюсь в том смысле, что «да, я так и думала, тебе все это нахрен не нужно»… В какой-то момент ты «запускаешься», молча проходишь ко мне и садишься рядом – я чувствую холодный ком, подступающий к горлу, когда твоя рука ложиться мне на плечо, а я кладу на него свою голову.

Цезарь, как же я скучала по тебе. Как мне было без тебя тяжело все эти дни. Помимо ужасного самочувствия и не способности матери мне хоть как-то чем-нибудь помочь, она со мной толком и не говорила «по душам». Единственной темой нашего общения был ты, мое будущее и «зародыш» (так Сьюзен называла нашего будущего ребенка). Маман не старалась меня отвлечь, не старалась унять мои боли и тошноту: когда я бежала в очередной раз к раковине, эта женщина спокойно восседала на диване, дожидаясь меня; когда я не могла уснуть ночью, стоя на кухне возле окна с чашкой горячего чая, мать видела уже седьмой сон о лютиках (или что там ей снилось?). Она не обнимала меня, она не была со мной ласкова и нежна, никакой заботы – она все время отчитывала меня и высверливала дрелью в голове очередную дырку. Я не знала, что мать будет такой… Неужели ты ей настолько не нравился? Или неужели она настолько теперь ненавидела меня, потому что не понимала, как я могла выбрать тебя? За что она так со мной? За что она так на тебя? За что она так на нас?
Ночью первого дня я вновь начала колебаться – звонить тебе или нет. Было поздно. Сьюзен словно почувствовала это: она пришла ко мне в комнату, увидела мой мобильник в руках и села рядом. Тихо, мирно и вроде дружелюбно. Но это лишь на первый взгляд. Ее тон был мягок и ненавязчив, зато слова никак не совпадали с ее настроением. Эта фальшь, эта ложь, эта маска и притворство – так противно и чуждо мне, когда они настоящие, когда они злые! Сью сперва взяла мои ладошки в свои руки, погладила их, а потом стала внушать мне, что я совершу величайшую ошибку, рассказав тебе все. Она утверждала, что я все испорчу, что я причиню себе самую страшную боль – ты узнаешь правду и незамедлительно исчезнешь из моей жизни. Возможно, предварительно растопчешь меня своей ярость, а потом исчезнешь, но так или иначе последнее событие произойдет. И это ли служило моим замешательством и верой в то, что мать права? Вероятно… Я была напугана. И я выпускала телефон из своих ладошек, так и не включив его.
Это не было решением проблемы. Я не могла скрываться у Сьюзен вечно. Она не давала мне ничего, в чем я так остро нуждалась! А нуждалась я лишь только в тебе, Эйвери. Но мать не могла мне тебя заменить. Она даже не старалась. Не делала ровным счетом ничего. И я сдалась…
На пятый день я проснулась с той же мыслью, с которой просыпалась на протяжении всех остальных дней – аборт. Мы со Сью не произносили это слово вслух, оно словно было запрещено (знаете, как в книге про Гарри Поттера: в семье Дурслей нельзя было говорить слово на «в» - волшебство), но я понимала, что каждый наш «разговор» сводился к этому. Меня трясло от этой идеи: я, во-первых, ужасно боялась, что это больно, что это… Очередной поход к врачу, наверно. Во-вторых, я переживала, что и потом не смогу иметь детей. А я их… Хотела. И хочу. Я хотела иметь этого ребенка, который уже был во мне! Да, я не любила этих маленьких противных существ. Я их терпеть не могла. Но… Внутри меня была жизнь. И я, узнав о ней, не могла испытывать к ней отрицательные чувства! Потому что это мое. Это мой ребенок. Даже не наш. Мой.
Помимо мысли об аборте существовала еще одна: развод, если ты не примешь меня такой. Я буду рожать, я оставлю киндера внутри себя, но от тебя я уйду, если пойму, что он тебе не нужен, что ты меня ненавидишь из-за него. На пятый день (здесь ударение), на утро пятого дня, я была уверена, что мне важно теперь лишь то, что во мне. Остальное – я переживу.
Но я ошибалась. Как часто я стала ошибаться. Как часто я стала испытывать разномастные эмоции! Это сводит с ума. А я ведь и так больная на всю голову.
И третьей мыслью стал вариант «была – не была». Тогда-то я просто собралась и ушла из дома, пока мать уехала по делам на работу. Я поняла, что больше не могу молчать, прятаться и… Пугать тебя своим молчанием, исчезновением. Я чувствовала пятой точкой, как ты волнуешься и переживаешь. И от этого мне было еще хуже. Я беспокоилась за тебя, за то, что ты ничего не знаешь, что ты не можешь никак со мной связаться и уже, наверняка, перевернул все телефонные справочники, все номера больниц и моргов…
Как мне жаль, Цезарь. Как же мне жаль. Если бы я могла извиниться за всю эту нервотрепку обычным «прости». Но я знаю, что оно не стоит теперь ничего. Я уверена в этом.
Теперь вы знаете всю историю моего затишья. Теперь вы можете смело меня осуждать и ненавидеть, называть эгоисткой – я пойму и буду считать, что вы правы. Но, пожалуйста, поймите и вы меня: я боялась неизвестности.

Ты говоришь, что новость застала тебя врасплох. Врасплох? Это еще мягко сказано, мой дорогой.  Говоришь, что мы бы привыкли вместе к этому – это ложь, мой милый. Было бы все то же самое; единственное отличие – не было бы этой разницы в пять дней. Ты ругаешь меня, а я грустно улыбаюсь, выслушивая твои нотации. Я чувствую себя виноватой перед тобой, перед нами. И если бы я могла не быть беременной (боже, как это нелепо звучит) – если бы я только могла, Цезарь! Но ты прав… Я веду себя совершенно неправильно, однако ты допускаешь ошибку, когда предполагаешь, что это событие – худшее. Нет. Нет, Эйвери! Это не так! Я была счастлива! Мое счастье длилось ровно пять минут! А потом…
Твои ладошки касаются моего лица, заставляя поднять голову. Теперь я смотрю прямо на тебя, в два твоих зеленых глаза. Не улыбаюсь. Только грущу.
Ты видел меня когда-нибудь такой грустной?
Я не знаю, в чем причина этого ненастроения. Не знаю, какие думы сейчас насилуют мой мозг, но мне отчего-то невыносимо тяжело. От твоей ли реакции на все это, оттого ли, что я знала ее наперед, знала и готовилась к ней, но не смогла это сделать в полной мере, поэтому сейчас она меня отталкивает. Потому ли, что мне кажется, что все иначе? Да, безусловно, все не так, как раньше, но и не ужасно. Просто что-то новое, как-то по-другому. Даже поцелуй кажется мне совсем иным. Либо я забыла, каково это, чувствовать тебя…
Мне так не хочется отрываться от тебя. Остановить бы время, исчезнуть бы из этой реальности в ту параллельную, где мы до сих пор порой друг друга расчленяем на сотни и тысячи кусочков. Оказаться бы там, чтобы не было никаких детей, никаких нерешенных вопросов и глупых мыслей, никаких посторонних эмоций и внутреннего дискомфорта. Чтобы были только мы. Целующиеся и предающиеся другим ласкам, что всегда находятся с гармонией с нашей обоюдной ненавистью.
Но я вынуждена от тебя оторваться. Медленно и нехотя я отрываюсь от твоих губ, закрывая глаза и прижимаясь щекой к твоей ладошке словно маленький котенок, а затем целую твою руку и беру ее в свою, перекладывая себе на коленки.
- Я узнала об этом ровно пять дней назад, - кусаю свои губы и киваю, не смея оторвать свой взгляд с твоей руки и посмотреть тебе в глаза. – Я позвонила Сьюзен… Мы сразу поехали к врачу. А там уже все и выяснилось, - пожимаю плечами, поглаживая твою ладонь. – Я хотела тебе позвонить, - таки решаюсь взглянуть на тебя, но затем быстро отвожу глаза в сторону. – Сью посчитала, что я совершу ошибку. Видел бы ты ее в тот момент, когда мне только сообщили, что я беременна! Она была вне себя от ярости… И она практически каждый день срывала меня от идеи позвонить тебе – я жила все это время у нее. Но вместе с тем, она подала мне идею, о которой я прежде и не могла подумать. И мне кажется, ты должен о ней знать. Я хочу, чтобы ты услышал ее и ответил мне, Цезарь, - если свое небольшое повествование я говорила как-то слишком быстро, путая события местами, если голос немного срывался, а на лице было то удивление, то я хмурилась, то грустно смотрела на тебя, то теперь во взгляде была лишь сосредоточенность. – Я думала об аборте. И мне важно твое мнение. Я не хочу, чтобы мое положение тебя тяготило, не хочу быть обузой. Если ты согласен, я сделаю все, что нужно, - теперь крепко держу твою руку в своей ладошке, напрочь забыв, что она твоя, что ты ощущаешь мое волнение не только интонацией, но теперь еще и физически. Я снова смотрю только тебе в глаза, ведь они не дадут соврать. Я снова жду… И мне снова кажется, что я делаю что-то не так.

Отредактировано Umbrella Rookwood (2013-05-15 13:01:15)

+1

7

Я знал, что Сьюзен меня недолюбливает. И недолюбливает - это мягко сказано. К сожалению, мне так и не удалось познакомиться с нею лично - возможно, в этом была вся беда. Но на данный момент факт оставался фактом - она еще не знала меня, но уже ненавидела, как врага народа. Но когда Руквуд сказала о той идее, которая наверняка на все сто процентов принадлежала её матери, я всерьез задумался - ЗА ЧТО она ненавидит меня ТАК сильно? Ну ладно меня, но за что она ненавидит свою дочь, раз советует ей такое?
   Что-то больно кольнуло внутри и моя рука, которую оплетали холодные пальцы Руквуд, показалась мне каким-то едва ли не чужеродным объектом. Да, я никогда не питал особой симпатии к мелким орущим сверткам, я никогда не умилялся розовощеким марателям памперсов, я не улюлюкал над колыбельками не только потому, что у меня попросту не было случая и возможности, но и потому, что мне просто этого не хотелось. Я не ощущал в себе вообще каких бы то ни было позывов к отцовству. Есть люди, которые от природы, по призванию - родители. А есть я. Да, черт возьми, я повторю это еще раз - я не хотел ребенка, если и не вообще, то уж по меньшей мере - так рано! Но это вовсе не значит, что я боюсь ответственности, что я не приму это, как должное, если оно случится! Для меня все это - процесс необратимый. В моем мире, в моей голове не существует такого понятия как аборт. Человек или есть, или его нет. Ребенок или есть, или его нет. И с того момента, как тест показал сколько-то там полосок, а доктор радостно провозгласил "вы беременны" - ребенок есть. Категорически и без вариантов. И чтобы человека не стало, его можно просто убить. Можно просто убить соседа по комнате, который меня раздражает. Можно случайно уронить кирпич на голову соседа сверху, который любит играть на трубе в четыре часа утра. Да, можно - кто спорит? Но это все - не_ес_тес_твен_но и ненормально.
  И мне так досадно, мне так... противно? - от того, что ты, Руквуд, считаешь как-то иначе. Да, я понимаю, что и ты не хотела ребенка, но как ты можешь говорить мне сейчас такие вещи? Мне тоже не по себе. Мне тоже немного страшно. Мне тоже хотелось бы, чтобы этого всего не было, но оно УЖЕ есть и я считаю, что мы должны под этим всем резюмировать жирным шрифтом - обмену и возврату не подлежит. Но... Я растерян, черт возьми. Я смотрю безразличным, холодным взглядом на твои руки, убираю свою ладонь из твоих рук, вытираю капельки пота со лба и... Поднимаю решительный, твердый, тяжелый взгляд:
  - То есть...мое мнение решающее, да? Как я скажу, так и будет? И ты не будешь меня ни в чем винить? - конечно, гораздо проще спихнуть груз ответственности на кого-то другого, правда? Ты хочешь, чтобы это решение принял я и только я? Здорово. Я его приму, не сомневайся! - Да, ты права, этот ребенок сейчас не нужен нам. Ни тебе, ни мне. Тебе нужно учиться, мне учиться и работать, к тому же, мы все равно ничего такого не планировали, верно? И если ты сама это предложила, раз уж ты оставляешь выбор за мной, то... Я думаю, нам не стоит медлить и сходить к врачу как можно быстрее, - я "утешительно" хлопаю тебя ладонью по коленке, встаю со своего места и направляюсь к двери так, будто мы только что наконец решили, какого цвета диван купить в гостиную - белый в черную полоску или черный в белую полоску.
  Нравится? Как тебе такой я? Ты же сама сказала, что оставляешь право выбора за мною, что готова сделать все, что я скажу. Я сказал. Ну как? Готова?
  Но я останавливаюсь у самой двери, резко разворачиваюсь, чтобы успеть начать говорить раньше, чем это сделаешь ты, придя в себя от моих слов, которые рубили, как хорошо наточенные топоры и уже совершенно другим тоном - мягко и с расстановкой продолжаю:
  - Амбрелла, я сказал все это для того, чтобы ты просто поняла, что бы ты почувствовала, если бы я действительно принял такое решение, - я возвращаюсь на место - рядом с тобою, но присаживаюсь на колени, чтобы сидеть напротив. Я немного зол за то, что ты настолько в меня не веришь, мне обидно, что ты еще не научилась доверять мне полностью. Но мне хочется верить, что все это лишь от того, что ты растеряна, что ситуация такая - на самом деле тяжелая и решающая многое. Поэтому я буду снисходителен, подавлю в себе желание высказаться более хлестко, выказать все свои возмущения. И надеюсь, что ты поймешь все правильно. - Я хотел, чтобы ты увидела, насколько ты действительно была готова к ТАКОМУ решению и действительно ли ты сделала бы... убила бы ребенка, - страшные вещи. У меня такое ощущение, что температура подскакивает и что-то внутри колбасит-колбасит-колбасит, сотрясая внутренности, выступая гусиной кожей на руках, лежащих на твоих коленях. - Я знаю, что мы оба не готовы стать родителями, но к тому, чтобы оборвать жизнь, при том, не просто жизнь, а жизнь человека, в котором есть часть меня и часть тебя - к этому я не готов еще больше, и никогда не буду готов.
   До чего ж тяжело говорить все это. И ведь действительно - все выглядит так просто, как будто передо мною стоит мифический Сатана и предлагает легкое решение всех моих проблем, которых у меня и в обычном состоянии предостаточно, а в будущем, с рождением ребенка, будет в разы больше. Все просто. Сейчас все решить очень легко. В особенности, когда ты не видишь того, за кого принимаешь решение. Вот стоит Амбрелла. Вот стою я. И никого больше. Никого, кого бы я видел и мог воспринимать, как реально существующую личность. Но я-то знаю, что в этой комнате есть еще кто-то. Кто-то, у кого торчат уши, у кого каре-зеленые глаза и каштановые волосы. И пусть не сейчас, пусть этот образ - из будущего, но это все - лишь вопрос времени.
- Не бойся, хорошо? Я плохо представляю себя в роли отца в принципе... Но... мы ведь уже проходили курс молодого бойца и я даже пробовал быть беременным. Справимся? - пытаюсь улыбаться, хотя дается мне это тяжело, потому что я еще не знаю, что скажешь на все это ты. А вдруг ты действительно, на самом деле хотела избавиться от ребенка, но боялась сказать мне об этом прямо, поэтому решила оставить последнее слово за мной?

+1

8

Поверните время вспять. Срочно. Пусть оно остановится и пойдет в обратном направлении, перематывая хотя бы эти несколько минут. Вызовите доктора Эмметта Брауна. Я знаю, у него есть та самая машина, что возвращает человека в прошлое на то время, которое он задаст в специально отведенной для того машине. Позовите Пайпер Холливелл – она умеет одним лишь взмахом рук остановить мгновение на столько, сколько требуется. Я бы тогда сбежала отсюда. А лучше пришлите сюда всех троих сестер, чтобы они прочитали заклинание, позволяющее мне оказаться на том моменте, когда я посмела произнести те ужасные слова своему мужу! Да черт возьми, сделайте же вы что-нибудь, но только… Не оставляйте все так, как есть.
Я не выдержу. Я уже не выдерживаю…
Как я осмелилась сказать тебе о таком? Как я посмела разрешать тебе решать, жить моему ребенку или умереть? Как я посмела ставить ТАКОЙ выбор?! Дура! Идиотка! Я бы ни за что на свете не пошла на такое! Я бы не просто не смогла, я бы не стала! Это же… Мой ребенок. Человек, которого я хочу. Не хотела, но так сильно хочу иметь теперь. И я смею произносить это слово? Думать о нем? Нет. Нет, я бы никогда… Это страх.
Однако я не хочу, чтобы ты был несчастлив. Чтобы ты через несколько месяцев смотрел на меня пузатую, смотрел ненавистно, презрительно и с таким выражением лица, будто я не та самая Руквуд, которая тебе нравится, а какая-то совершенно чужая женщина, мерзкая тебе. Я не хочу, чтобы потом, когда маленький появится на этот белый свет, ты так же смотрел и на него. Не хочу, чтобы он тебя раздражал. Я не хочу, чтобы он стал причиной твоего несчастья со мной. И лишь поэтому я предлагаю мысль об… Аборте.
И все же нет! Я бы не смогла. Я бы… Я бы просто от тебя ушла. Да, пожалуй, именно развод был бы отличным вариантом. И плевать, что мне бы было больно. Что я бы упивалась этими сердечными муками, давилась бы ежедневно сладким, лишь бы поднять себе настроение – ну, это я преувеличиваю. Плевать, что я бы должна была все это время быть одна, ибо матери мои страдания не нужны сто лет, она бы не стала помогать мне. Плевать, что через пять, допустим, месяцев, я бы уже ненавидела то, что во мне. Плевать, что родив ребеночка, я бы почувствовала снова ту любовь, ту ласку и нежность, которую ощутила в момент, когда мне только-только сообщили о беременности. Плевать, что спустя какое-то время я бы снова ненавидела чадо за его ночные истерики, мешающие мне выспаться, быть бодрой по утрам. Плевать, что я бы плакала по ночам над кроваткой своего уже взрослого, пятигодичного, к примеру, мальца, потому что он бы напоминал мне тебя, Цезарь. Плевать! Плевать на все это! Но… Я бы сохранила ему жизнь! И, когда бы мальчик вырос (не знаю, почему я представляла себе именно мальчишку), он бы, узнав всю правду, любил бы меня гораздо сильней. Он бы прижал меня плачущую к себе, поцеловал бы в лоб и поблагодарил за жизнь. Он бы никогда тебя не знал. Я бы не позволяла видеться тебе с ним… И все это в случае, если бы ты был за лишение маленького человечка жизни.
Да. Кажется, теперь я знаю, что я сделаю. Я знаю, а потому мне стало немного спокойней. Но так было лишь несколько секунд.
Ты убираешь свою ладошку - я испуганно смотрю на тебя и теперь хватаюсь пальчиками за плед, сжимая его. Неужели… Неужели, Цезарь? Ты сейчас скажешь мне, что ты «за»? Я хлопаю глазами на каждый твой вопрос – просто не могу сказать «да»; и ты говоришь. Ты говоришь мне свой ответ.
У меня кружится голова. У меня учащается сердцебиение и пульс. Нет. Нет, Цезарь! Скажи, что это ложь! Скажи, что ты пошутил! Пусть это будет злая шутка! Пусть! Я прошу, я умоляю! Мой взгляд полон растерянности, страха. Я задыхаюсь. Кто-то сдавливает мне горло, все сильней и сильней. Кто-то вонзил в это время нож в самое сердце, затем вытащил его. Резко. И снова вонзил внутрь. Несколько раз. В один и тот же орган. Ты бьешь меня легонько по коленке, встаешь и уходишь. Я смотрю тебе вслед, чуть приоткрыв рот. Нужно что-то сказать, но я не знаю, что! Нет, я знаю, нужно сказать, что я ухожу от тебя. Но в данный момент я не могу произнести ничего. Меня все еще душат.
Но ты останавливаешься. Разворачиваешься. На сей раз твой тон мягок. Ты объясняешь причину тех невыносимых слов. И если сейчас все те чувства, ощущения свернуть в один большой ком, то он падает с меня. Очень быстро улетучивается, оставляя какую-то пустоту. Но мне гораздо легче, пусть теперь внутри ничего нет.
Мне не хочется комментировать твои слова об аборте, о том, что… Да, в общем, просто не хочется говорить об этом страшном недоразумении, о той чуши, которую я произнесла. Потому что я и сама знаю, что сказала ужасную вещь; я знаю, что саму себя пока не могу за нее простить. За те мысли, которые были в моей голове, но которые родились там благодаря Сьюзен. Мне кажется, если бы она не посадила там, в моем сознании, это семечко, его бы не было. Нет. Я знаю точно, его бы не было! Поэтому… Я переведу дыхание и кивну. Я не буду боятся, Эйвери. Мне ничего не страшно, если ты рядом. И это на самом деле так. С тобой я сильней. И мы справимся. Да.
- Вот только, вероятно, ты забыл, чем закончилось тогда дело, - сквозь смешок улыбаюсь, и, вспоминая тот день, улыбка становится все шире и шире. – Ты скатился с лестницы, - напоминаю тебе я, вскидывая брови и произнося эти слова с даже неким упреком в голосе. – А это явная потеря киндера, - последние слова говорю чуть тише и не с такой живостью в тоне.
Несмотря на эту внезапную печаль, я снова отмахиваю эту плохую мысль из своей головы, ведь теперь все снова хорошо. Мои ладошки обхватывают твои щеки только чуть ниже, на уровне подбородка, и я тянусь своим лицом к твоему, заключая эти любимые мною губы в свои.
Как же мне хочется сейчас кричать, насколько сильно я люблю тебя. Эта чертова ванильщина претит мне, меня от нее тошнит, но я_тебя_люблю, Эйвери. И с этим я не вправе справиться. Оно сильней меня. Ты представляешь, Цезарь? Есть еще в этом мире вещи, которые сравнимы с моей мощью, которые больше ее в сотни и тысячи раз! Я люблю тебя, я люблю тебя – и этот поцелуй он орет об этом, он произносит эту фразу все снова и снова, забив на обиженный разум, который отвернулся к стеночке и шипит, что я же тебя вроде ненавижу. Он тоже прав. Я ненавижу тебя. Ненавижу тебя за эту любовь, за эту свою нежность к тебе. Ненавижу. За то, что ты мой – ненавижу. За то, что я твоя – ненавижу. Но вместе с тем за это же и люблю. Люблю за то, что ты учишь меня, вонзая в тело сперва многочисленные иглы, но это именно то, что мне нужно – ты знаешь это. Это, пожалуй, единственный вариант для такой как я… Я люблю тебя. И пусть говорят, что любовь не должна иметь причины, но, черт, они все равно есть. И их бесконечность. Они не имеют константу. И каждый день я нахожу в себе что-то новое относительно тебя. И это прекрасно…
- У него будут твои уши и мой скверный характер, - я отрываюсь от тебя, оставляя свое лицо слишком близко к твоему. Кусаю твою нижнюю губы, затем снова отстраняюсь. – У него будут твои веснушки, но мои глаза, - снова кусаю тебя, улыбаясь, и опять отрываюсь от этого забавного занятия. – Мы будем самыми лучшими родителями, воспитаем самого чудесного ребенка. Но… - мои ладошки отпускают твое лицо, а спина приземляется обратно на спинку дивана, я вдруг становлюсь очень серьезной и даже хмурюсь, глядя на тебя. – Он никогда не пойдет по твоим стопам. Не пойдет в режиссуру и не будет стриптизером.

Отредактировано Umbrella Rookwood (2013-05-16 09:46:06)

+1

9

Чтобы внушить кому-либо что-либо, нужно первоочередно быть самому в этом уверенным. Нельзя дать человеку то, чего у тебя нет. А я сейчас пытался дать Руквуд уверенность, которой не имел сам. Я пытался дать ей спокойствие и ощущение защищенности, хотя сам чувствовал себя балансирующим на тонкой линии, в максимально шатком положении, какое только можно себе вообразить. Но, вопреки всем принципам, у меня это, кажется, выходило, - ну что ж, хоть что-то хорошее, хоть что-то у меня получается, хоть на что-то я уже способен.
  Ей не стоит знать, как меня все это на самом деле тяготит, как я изнутри ощущаю себя человеком, которого со всех сторон зажимают потолок, пол и стены, постепенно и болезненно сплющивая. Ей не стоит знать, насколько сильно я хотел бы вернуть время назад - к тому моменту моей мальчишеской беспечности, чтобы вычеркнуть оттуда это дурацкое "со мной такого не произойдет" и предотвратить всё это. Я в лепешку расшибусь - но она не увидит, с каким отчаянием я думаю о будущем. О том, что я не справлюсь. Впервые в жизни перед самим собой я не могу твердо и уверенно заявить, что я, черт возьми, Цезарь Эйвери, и я смогу все. Все, что задумал. Вопреки всем перипетиям. Я не знаю, на чем из того, чем я занимался, мне придется поставить крест, но молюсь (хотя и не особенно верую), чтобы этим чем-то была не режиссура.
  Это странно и глупо, но меня также тяготит и само это ощущение, моя реакция, я чувствую себя виноватым за то, что на самом деле не хочу этого ребенка даже сейчас, когда он фактически есть. Умом я все прекрасно понимаю, но ощущения того, что вот он - настоящий, несущий в себе МОИ гены, похожий на меня и на Руквуд - его нет. И меня это пугает. Я говорю себе, что мне просто нужно время, что это типичный страх, что это мое гипертрофированное ощущение ответственности за все и вся изматывает душу, превращая ее в ни на что не годные лохмотья, а сам себе не верю. И медленно, но уверенно, начинаю тихо себя ненавидеть.
  Что ж, по крайней мере, ты, Руквуд, ничего этого не зная и не видя, чувствуешь себя спокойней и уверенней. Это главное. Я ведь обещал сделать тебя счастливой - пусть не тебе и не вслух, а самому себе и внегласно, но обещал. Я так долго к этому шел, так долго ломал все твои предубеждения, все стены, которые ты вокруг себя выстраивала - не для того ли, чтобы мы стали очередными продолжателями устоявшейся веками традиции - жить, наслаждаться жизнью и, уходя, оставить часть себя в ком-то? Пусть у нас все произошло слишком рано, скомкано и спонтанно, но по сути - ничего ненормального и неестественного не произошло.
- Да, - глухо смеюсь, прикрывая глаза и утопая в твоих ладонях, в твоем поцелуе, который словно говорит мне "Эй, я ведь та самая Руквуд и все осталось прежним". Забавно. Только что я вырывал тебя из лап отчаяния, а теперь сам нуждаюсь в том, чтобы кто-то стукнул меня кулачком в грудь и с задором и напускным раздражением заявил: "Хватит уже жалеть себя, слабак! Поднимайся и продолжай жить и делать то, что делал!". В этом вся прелесть не_одиночества. Когда один падает - второй подает руку. Когда второй спотыкается - первый, уже стоя на ногах, готов поддержать. - Хорошо, что вынашивать его будешь ты, в таком случае, - еще даже не открыв глаза (мне не хочется этого делать. Там, в мире нашего поцелуя, нет никого и ничего. Никаких проблем и никаких мук выбора), бормочу тебе в ответ.
  Мои уши? Твой характер? Это... Это забавно.  Мои веснушки? Ну уж нет! Я полюбил большинство собственных недостатков, но эти треклятые веснушки, атаковавшие мое лицо, пусть и не так явно, как у многих рыжих, эти чертовы мелкие пятнышки, россыпью покрывшие даже мою грудь - нет, черта-с да, пусть уж они останутся со мною!
  - Чем тебе не угодила режиссура? - отвечаю на полном серьезе с искренним возмущением и недоумением. Нет, я не буду повторять ошибок своего отца, не буду никому ничего навязывать, но, признаться, я был бы горд, если бы мой сын впитывал мой многолетний опыт, мои знания, с самого детства, - чего не имел в свое время я. И... Я думаю о своем СЫНЕ? Я думаю о конкретном человеке, который будет узнавать что-то новое, делать свой выбор в жизни, равняться на меня? Руквуд, как ты это сделала?Как ты втянула меня в этот странный процесс планирования еще не существующего будущего? Но спасибо тебе, потому что мне стало немного легче думать об этом всем. Кажется, многие трудности, которые в моем воображении мешали бы мне продвигаться дальше в своем деле, теперь уже выглядят лишь временными; паузой, которая,в сущности, ничему не помешает. - Ну со стриптизом я согласен - ни к чему это, хотя... Не поверю, что тебе не нравится, как я раздеваюсь. Впрочем, последний раз, когда ты видела мое выступление, оно было действительно ужасно...
  А жизнь продолжается. Я заползаю на диван, нависаю над тобою, запускаю руки тебе в волосы и вспоминаю о том, КАК мне не хватало тебя в эти пять дней, как я себя изводил и как думал о тысяче ужасных вещей. И приходит легкое, воздушное ощущение того, что все гораздо лучше, черт возьми, чем могло бы быть. Нет, мне все еще не по себе. Я все еще отказываюсь ВСЕРЬЕЗ представлять себя отцом. Где-то внутри все еще тихо собирает манатки червяк по имени А_может_все_еще_наладится.  Но пока я не буду об этом думать - бессмысленно.

+1

10

Интересно, а так происходит со всеми родителями, которые еще совсем недавно не хотели иметь детей, а потом, когда вдруг (да, действительно, это очень внезапно происходит) узнали, что у них будет малыш, они радуются и сияют самыми честными и искренними улыбками?  Мне кажется, что… Да. Так со всеми. Как можно не радоваться маленькому существу, которое будет чем-то походить на одного и на второго предка: характером ли, определенными чертами лица или, быть может, некоторыми жестами? Да. Определенно. Каждый родитель испытывает эту радость – и плевать я хотела на то, что вы мне сейчас скажете, что, мол, а как же аборты, как же дети, которых подкидывают в чужие дома, оставляя буквально на пороге у незнакомцев, как же ситуации, когда детишек находят в лесах, в реках и т.д.? Да, это верно! Но это не означает, что когда женщина узнала о бэбике, она хотя бы не улыбнулась на долю секундочки, понимая, что внутри нее сидит свое родное.
- Я хочу, чтобы он сам выбирал свою будущую профессию, а не шел уже по «шаблону» в виде тебя и твоей жизни, - киваю строго головой, скрещивая руки на груди. Вообще, Цезарь, я пошутила; хотя отчасти есть в этой шутке своя доля правды: вокруг тебя вертится столько людей, причем как парней, так и девушек, – нет, нет, нет, я не ревную! – ты занимаешься постоянно какой-то бумажной волокитой – а это меня частенько раздражает, потому что ты настолько сосредоточен, будто важней этих чертовых листов ниКОГО нет… А я не хочу, чтобы мой сын пыхтел над этим, чтобы я его постоянно пыталась отыскать и вытащить из толпы молодых расфуфыренных дамочек, которые ради того, чтобы снятся в очередном его гениальном проекте, готовы на все!.. Хм, кажется, я совсем замечталась. – Ты раздеваешься?! – я вскидываю брови и хитро улыбаюсь, когда ты оказываешься около меня. – Нееет, - балдею от твоих пальчиков у себя в волосах, - это Я тебя раздеваю, - и произношу эту фразу тебе в самое ушко, кусая его мочку.
Неужели все снова так, как было раньше? Неужели мы вернулись на пять дней раньше? Неужели не было никогда слов, что мы не хотим детей, что мы к ним попросту не готовы? Неужели все изменилось? Я бы хотела в это верить. Верить до конца. Но в глубине души сидит то самое «не ври самой себе и взгляни на все трезвым умом», которое показывает мне совершенно иную картину: мы не уверены в себе, в том, что уже пришло время для такого (!). И, простите за тавтологию, но, да – мы еще не готовы. На самом деле очень жаль, что я это понимаю, ведь оно меня отвлекает, но я чувствую, что счастлива сейчас как никогда, ощущаю пятой точкой твое усилие над собой, Эйвери, и ловлю твои мысли, которые невидимыми облачками и тучками летают над тобой. Я все понимаю… Я ведь тебя, в конце концов, слишком хорошо знаю, исходя из своих личных дум, которые одолевают меня.
- А чем занимался ты в мое недолгое отсутствие? Наверняка веселился по полной программе и зависал где-нибудь ночи напролет! – я говорю это с неким вызовом, глядя точно тебе в глаза и ухмыляясь, зная ответ на свой наиглупейший вопрос. – О, я представляю, какое это было счастье для тебя почти на недельку от меня отдохнуть! – прости, что я сейчас таким образом посмеиваюсь над твоими скучаниями и переживаниями, но, черт… В этом же вся я! И разве не это ты во мне так ненавидишь?

*занавес*
5 июня.

Наша жизнь вернулась в прежнее русло уже на следующий день. Может, мы просто делали вид, что все хорошо (да, скорее именно так оно и было первые дни), но затем все действительно стало так, как было всегда.
Днем мы оба были на учебе, сталкиваясь порой в коридорах университета и уединяясь где-нибудь в скромном уголочке, чтобы просто насладиться этим коротким промежутком, перерывом между первой и второй парой в компании друг друга. Иногда мы сбегали с занятий, наплевав на то, что впереди до боли любимые экзамены, а преподаватели лезут из кожи вон, чтобы поддержать статус ВУЗа и утереть всем остальным высшим заведениям нос в вопросе успеваемости студентов. Бывало, что ты уходил по работе, но к вечеру уже был дома, занимаясь здесь, в моей комнате, своими делами. Я лежала на кровати, читая книгу или тыкаясь в своем ноутбуке, изредка бегая к раковине – но опустим эти подробности.
Когда мне становилось скучно, я отвлекала тебя самыми хитрыми и коварными способами, которые только могла придумать: вспомнить хотя бы день, когда ты, сидя за моим столом, весь такой важный, сосредоточенный, оказался под внезапным холодным душем, который я тебе устроила, чтобы привлечь твое внимание к себе. Без жертв не обошлось, конечно; немного пострадали твои бумаги, и я сама, когда получила по шее. Однако оно того стоило! Ну… Так в основном и проходили наши будничные дни.
В выходные мы позволяли себе прогулки, посиделки в кафе и всякие такие скромные мероприятия. Хотя я хотела чего-то более бурного, но не позволяло положение - никогда бы не подумала, что настанет такой момент, когда эти слова будут относиться и ко мне.
В целом же, ты был заботлив и нежен. Даже слишком чуток – прям как двенадцатого апреля (если вы понимаете, о чем я).
Так прошла неделя. За ней последовала вторая и… Вдруг что-то стало иначе.
Я всегда очень осторожно относилась к своей интуиции: если я внезапно чувствовала какое-то волнение, значит точно должно случиться нечто неконтролируемое и неожиданное, потому что предугадать заранее, где будет «беда» я не могла чисто физически. В такие моменты я любила не рисковать, поэтому предпочитала сидеть дома, и вчера, когда я ощутила это странное волнение, я провела весь день в своем «убежище», пытаясь отвлечься от посторонних мыслей просмотром фильма «Один день» с Энн Хэтэуэй. Однако, не зная заранее, о чем это кино, я испачкала своими слезами и «слюнями» все бумажные платочки, которые только были в доме! И выключив фильм, когда на экране появились титры, назвала себя дурой, приняла ванну и вновь приобрела свежий вид. Будто ничего и не было!
Этот вечер и ночь Цезарь провел у меня, хотя, кажется, собирался остаться с Альмой – я по-прежнему не доверяла этой девчонке (но между тем она мне нравилась), пусть и не показывала это мужу, улыбаясь, когда тот говорил, что вынужден «тогда-то такого-то числа быть у нее».
-…они все так и норовят потискать меня за живот, которого еще толком нет, либо послушать малыша, хотя он еще не особо разговорчив! Аманда вообще от меня не отлипает, а ее мать постоянно передает с Ам всякие плюшки! – этой ночью я жаловалась тебе на свое плохое предчувствие. – Не мудрено, что меня колбасит: одни пытаются меня закормить до смерти под предлогом того, что молодой мамочке нужны витамины, а другие считают, что нежности и сюсюканья со мной и моим животом обязательно повлияют на будущего малыша, что тот родится лучезарный и улыбающийся во все тридцать два зуба! Они сдурели все! – я хлопнула ладошками по мягкому постельному белью и, зло выдохнув, прижалась к тебе, закидывая одну свою ногу на твою, а руки кладя тебе на грудь. – И даже не подозревают, что мысленно я уже давно их всех четвертую за излишнюю заботу, - закрывая глаза, произношу я и прямо таки вижу эту кровавую картину.
Дремота медленно теплой волной окутала меня, забирая с собой все волнение. И я уже начала видеть какой-то сон, как вдруг резкая боль пронзила все тело. Я распахнула глаза и руками обхватила свой живот, куда, казалось, вонзили сотни и тысячи ножей разом. Я задыхалась.  Отрывая медленно спину от кровати, судорожно глотая воздух и переметнув взгляд на часы, стоящие на прикроватной тумбочке, я заметила, что с момента своего погружения в сон прошло около полутора часов. Но это было не важно, потому что в ту же секунду боль усилилась. Глухой стон вырвался из глотки, заполняя собой комнату. Я попыталась встать, но первая попытка закончилась провалом. Приземлившись обратно на кровать, я почувствовала, что сижу на чем-то мокром – ночная рубашка, штаны, постель были в крови.
- О господи, - тихо прошептала я, ощущая, как новая порция боли подступает к животу и сдавливает его. Я снова пытаюсь встать – хочу дойти хотя бы до ванной комнаты, что находится в моей комнате. Но тщетно. Я резко падаю на колени у тумбочки и сгибаюсь пополам. Ноги начинает сводить судорогой. Мне очень жарко. Хватаюсь на край тумбы, с нее что-то падает на пол – мой телефон. Цепляюсь за деревяшку снова – теперь падает зеркальце. Третья попытка дается успешно, но вот встать я не могу. Напрягаюсь всем телом, но впустую трачу время.
Комнату снова наполняет стон.
Мне кажется, что уже прошла целая вечность.

+1

11

Мне всегда казалось, что с вещами, которые ты попросту не в силах изменить, люди смиряются достаточно быстро. Мне всегда казалось, что в моей жизни нет ничего важнее режиссуры, а все передряги, чего бы они ни касались, никогда не смогут ни на что повлиять, а значит, я с легкостью смогу их пережить. Но ключевым здесь, что и логично, является то самое "казалось" - по законам жанра, на практике все оказывается совершенно иначе. Это почти как учеба и работа - ты учишься в школе, тебе внушают, что 2+2=4, а вырастаешь, и практика показывает, что если ты заработал, скажем 2 доллара, и еще два доллара, то это не значит, что в сумме у тебя окажется четыре - часть заберет государство, и сея примитивная формула терпит категорическое фиаско. Это почти как тонны знаний, которые в тебя старательно и не очень прессуют пять лет в университете, а потом ты приходишь на практику и руководитель заявляет: "Забудь все, чему тебя учили!". И он прав, потому что так и есть.
  И эта теория жизни, эти тонны философии, психологии отношений - это все оказывается бесполезным, когда ты попадаешь в реальную ситуацию. Ты знаешь, как должен реагировать, ты знаешь, о чем должен думать, знаешь, какие психологические процессы/переоценки в тебе происходят, но это нисколько не помогает противостоять эмоциям, держать их под контролем и задавать себе такое умонастроение, которое наиболее благоприятно, исходя из той же сухой, бесполезной теории.
  Я знал, что должен делать и каким должен быть, но мне ужасно претило то, что это все - ненастоящий я. Это все, что я пытаюсь показать и доказать - лишь усилия над собою. Искусственное. Но, тем не менее, пока я не нашел другого выхода, пока я не нашел другого способа обрести гармонию с самим собою, привести к общему знаменателю жизненные события и эмоции, я буду делать все по уставу, потому что ничего лучшего предложить не могу - по крайней мере, такого, какое бы не разрушило то, что есть. Я должен быть внимательным и заботливым? Буду. Я должен разрывать свое внимание между поглощающей меня с головой работой, учебой и Руквуд? Буду. Морально тяжело привыкнуть к тому, что теперь все иначе? Привыкну. Когда-нибудь привыкну. Ведь я все еще свято верю, что ничего не получается само собою, что работа над собой и только она приводит к результату.
  И ведь все бы ничего, если бы параллельно со всем вышеперечисленным мне не приходилось также бороться с чувством вины перед самим собою, перед Руквуд и нашим будущим ребенком. Я чувствовал себя виноватым за свои чувства, за свои эмоции - а хуже этого, пожалуй, сложно себе представить хоть что-то.
  Мне было бы легче, если бы Руквуд не так часто напоминала о том, что у нас началась эта странная новая жизнь - это не значит, что я хотел об этом забыть, но мне было бы проще к ней привыкать порционно, постепенно; но нет, теперь разговоры у нас все чаще крутились около ее еще не заметного живота, около того, кто и как на это реагирует, а мне хотелось выйти на балкон, вскинуть руки и издать громкое, сотрясающее всю улицу и еще пару кварталов на север и юг "АААААААААААААААААА". Но я молчал, сердился, раздражался, но переживал это все где-то внутри себя. Мне было крайне непривычно сдерживать внутри собственную импульсивность, и я от этого уставал. Мне нужно было с кем-то об этом поговорить. С кем-то, кто находится в таких же обстоятельствах, и у меня даже появилась мысль организовать что-то вроде клуба анонимных будущих отцов. Закрытый клуб, вечер за билльярдом, бриджем, покером - вечер тишины и покоя в обществе, которое понимает тебя на все сто процентов. Жаль, что все это существовало лишь в несбыточных проектах, хотя, уверен, толку и помощи от подобного междусобойчика было бы в разы больше, чем от монотонных бесед с психологами.
   Но время шло. День, другой, третий. Временами, когда я с головой уходил в работу, а Руквуд, со свойственным ей отсутствием всяких тормозов, буквально отвоевывала мое внимание, все будто бы становилось на свои места, и в эти моменты я понимал - все действительно в порядке, несмотря на то, какие меня терзают мысли и чувства. Ничего неестественного не происходит, просто все это напоминало какой-то очень скорый скачок, быстрое взросление, какое происходит с некоторыми детьми в силу сложных обстоятельств.

                                               ******************* 5 июня **********************
   Я не чувствовал себя отцом. И будущим отцом я себя тоже не чувствовал. Я чувствовал себя просто уставшим почти-режиссером, когда закрывал глаза, обнимая жену (черт, интересно, я когда-нибудь привыкну к этому странному слову?). Уставшим, но счастливым рядом с нею. Вообще-то, я планировал еще кое-что сделать, но Руквуд так сладко дремала рядом, что я не удержался и соблазнился на призывы Морфея, попросту отставив на прикроватную тумбу ноут-бук и даже не соизволив освободиться от спортивных штанов и боксерки.
   Сон мой был вязким, затягивающим, но тревожным и чутким - иными словами, я очень хотел спать, но извечное внутреннее волнение словно каждый час злобно пихало локтем в ребра, поэтому зачастую мой отдых сопровождался обилием красочных снов, которые я, признаться, даже пару раз порывался в приливе вдохновения записать - авось пригодится? Сегодня мир Морфея был практически под копирку слизан с реальности - я был на студии, мы снимали-снимали-снимали, пока не началось землетрясение. Летели камеры, рушились декорации, на меня сверху обваливались балки, на которые крепилось освещение, я усиленно от них отмахивался, пока глаза мои не распахнулись и я не увидел стонущую Руквуд.
  Все еще находясь в иллюзорном мире, я инстинктивно подорвался на четвереньки, таким образом добрался до края кровати, хотя все это время мне еще чудилось, будто я ползу по полу, в котором образовалась дыра, где, собственно, и застряла Амбрелла и на секунду впал в ступор. За эту секунду лохмотья сна разлетелись и развеялись и я обнаружил, что колени мои почему-то влажные. Сонный, ничего не понимающий, я трогал за плечо Руквуд, пытаясь наконец отличить, что из происходящего - настоящее, а что - фантом приблудившегося сна:
  - Вудс, Вудс, что такое? У нас землетрясение? - рассеянно, почти бессвязно переспросил я, и звуки моего собственного голоса окончательно вернули меня в "здесь и сейчас". Нет, никакого землетрясения не было. На полу, согнувшись пополам, сидела Амбрелла и стонала - и, ввиду последних событий, мне было легко догадаться, c чем это может быть связано. - Что? Что такое? - подскакивая на ватные ноги и инстинктивно хватая цепкими пальцами телефон, нервно выкрикиваю я.
   Я не думал ни секунды - я просто вызывал скорую, я просто орал в трубку, что у них на все про все не больше минуты и люди в белых халатах нужны мне и моей жене прямо здесь и сейчас; я слабо соображал и действовал преимущественно на уровне инстинктов, хотя от сна не осталось даже и следа. Я помню, как в ожидании скорой то и дело опускался на колени рядом с Руквуд, помню, как в конце-концов подхватил  ее на руки; помню, как, идя к двери, оглянулся и увидел кровь на кровати. Много крови. Помню, как кружилась голова, но я приказывал себе идти уверенными шагами. Что-то происходило и мне это что-то совершенно не нравилось.
  - Там... Там кровь, - а ребята были действительно оперативны - не успел я выйти из дому, как неподалеку притормозил амбуланс. - Моя жена беременна и там кровь...
    Мы ехали по ночному Сакраменто, врачи суетились прямо в салоне служебного автомобиля, а я все это время держал Руквуд за руку, пытаясь сохранить трезвость мысли в хороводе постоянно повторяющихся слов "Кровь, беременность, плод, срок, боль, живот".

Отредактировано Caesar Avery (2013-05-20 17:33:51)

+1

12

Вам когда-нибудь казалось, что стоя на месте, вы летите? Или, что продвигаясь сквозь толпу незнакомых людей, вы замерли как зачарованный? А, может, что вас бросили в воду, и вы, думая, что не умеете плавать, тонете, хотя на самом деле прекрасно держитесь на воде? У вас бывало такое, что вы спите, но в реальной жизни до сих пор даже не легли и не закрыли глаза. Бывало?.. Это подобно первому хорошему косяку, такой отличной затяжки – организм впервые сталкивается с этим незнакомым вкусом, этой дрянью. Он давно привык к гамбургерам и лапше быстрого приготовления, но с травой еще ни разу не имел дело, поэтому пока не знает, что реагировать можно куда с меньшей силой… Когда ты выйдешь на улицу, воткнув в уши наушники и врубив на всю мощь транс, тебе будет казаться, что небо падает на тебя, а трава растет все в высь и в высь, обволакивая тебя и нависая над тобой. Ты словно в клетке. Но это непередаваемое ощущение. И оно тебе нравится: чувства настолько сейчас возбуждены, что это кажется тебе шикарным.
Так вот, не знаю, как у вас, а я, кажется, все это испытала: в момент наступления боли мне показалось, что я умерла – сразу, быстро, молниеносно! -  хотя на деле была живее всех живых. И очень жаль. Мне бы хотелось сдохнуть. Больше всего на свете. Прямо сейчас. Немедленно. Лишь бы не чувствовать этот ужас, лишь бы этот кошмар прекратился. Смерть - дешевая расплата и лучший выход в данной ситуации, я считаю. Однако это было бы слишком просто. И, вероятно, потому я до сих пор оставалась живой и могла дышать. Вернее не дышать, а ловить ртом воздух, чуть прикрывая губы. Я словно захлебывалась. Попросту тонула в невидимом океане.
Чем я это заслужила? Что я сделала не так?
Мысли, пробираясь через мощный поток боли, одолевали мою голову, пока крик не вырвался из глотки - я больше не могла терпеть это. Руки давно оставили прикроватную тумбочку и теперь лишь крепко сжимали мой живот, иногда приобнимая меня за талию и сдавливая там. Я сильно мяла себя, свою кожу – не знаю, зачем. Быть может думала, что там мне будет легче. Но это лишь немного отвлекало.
Тем временем Цезарь проснулся. Я бросила злой взгляд на него, когда муж прикоснулся ко мне, но не из-за того, что он нес полнейшую чушь про какое-то там землетрясение – ах, как жаль, что он ошибся в своем предположении, я бы лучше пережила это, чем то, что творилось со мной сейчас. Я была сердита скорее на саму себя, ведь до последнего я не хотела будить Эйвери. Честно. Лучше бы мне кто-нибудь кляп в рот вставил, отнес в гостиную на первом этаже, только чтобы ушастый не просыпался! Ему не надо было этого видеть, слышать и знать. Просто не надо, и я не могу объяснить в связи с чем, связана такая точка зрения.
- Только не скорую, - невнятно выдавила я из себя, когда все уже было решено за меня, и Цез сделал звонок. Кстати, этот момент я отчего-то пропустила, совсем не помню, как муж взял трубку – в памяти остался только его голос и слова. Однако вот же черт, странная я: даже несмотря на боль, я умудрялась больше всего бояться сейчас больниц и людей в белых халатах. Пожалуй, этот страх был сейчас как никогда активизирован из-за незнания того, что со мной будут делать, уже будучи в медицинской части. – Не надо, - снова еле произношу я, оказавшись у тебя на руках. Вдруг мне становится еще больней – непривычная поза, положение дает о себе знать; мне хочется обратно на пол, скукожиться и греть себя своими же ручонками.
Помню яркий свет, несколько незнакомых голосов, которые приказывали Цезарю положить меня на кушетку как можно аккуратней, не задев ничего вокруг. Помню, как мне подсунули какую-то вонючую штукенцию под нос, заставляя распахнуть глаза. Кто-то кричал мне, чтобы я не закрывала их, чтобы произнесла свое имя, фамилию и возраст. С трудом что-то выговаривая, я отвечала на все вопросы. Щурилась и сжимала от очередной подкатывающей волны боли руку Эйвери. Я не видела его, но я знала, что он рядом, и что эта ладошка точно принадлежит ему.
- Рау, она не успеет до больницы! – кричал женский голос кому-то. – Газуй уже, я разберусь! – почему все так паниковали, ведь единственные люди, которым сейчас следовало переживать, были мы с мужем.
Что происходило потом, я помню с трудом. Но последним, заключительным четким воспоминанием были: быстрая вспышка света, боль в позвоночнике оттого, что я сильно выгибаюсь в спине, адская резь в животе и невозможность сделать глубокий вдох. Помню, что в какую-то секунду мне стало намного легче внутри, будто из меня вытащили все органы, ножи, что еще когда-то впивались в туловище, а затем вдруг стало невероятно холодно, меня начало трясти, и я медленно опустилась на кушетку. После – темнота. Я погрузилась в сон.

Мы ехали по длинной дороге. Ты кричал мне, что я слишком разогналась, но мне было все равно. Я широко и неестественно улыбалась тебе, отвлекаясь от руля. Ты его поправлял и называл меня идиоткой, а я смеялась и лишь сильней вдавливала педаль газа. В какой-то момент вернувшись всеми мыслями к трассе, я заметила посреди дороги какой-то силуэт. Белый. А когда мы оказались чуть ближе, я смогла его рассмотреть: у обочины стояла девушка. На ней было чистое прозрачное развивающееся на ветру платье. Черные локоны ее аккуратно лежали на плечах. Незнакомка как-то грустно смотрела на меня, не обращая внимания на сидящего рядом ушастика. Я заметила на ее щеке слезу… Ты просил остановиться, спросить у нее, что случилось, но я лишь снова рассмеялась.
Глухой удар. Я кого-то сбила. Резко торможу и смотрю в зеркало – на дороге лежит та самая девушка, чье платье теперь далеко не белого цвета. Оно грязное, оно в крови. Тело незнакомки лежит в довольно странной позе. И тут я понимаю, что убила ее.

- Амбрелла? – чужой голос зовет меня, я неохотно открываю глаза, вновь встречаясь со светом. Но это не лампа, это не торшер, это просто день. Утро. Когда успело наступить утро? – Амбрелла, вы понимаете, где вы? – ну что за глупые вопросы задает этот тип?! Конечно, нет! Я мычу что-то вроде «неа», окончательно открывая глаза и осматриваясь вокруг, пытаясь сообразить, куда я попала. Это большая одноместная палата, в которой помимо моей так называемой кровати с какими-то приборами и капельницами стоит кресло, где лежит знакомый мне мобильник – телефон моего мужа. Мысль, что Цез где-то здесь меня успокаивает (а надежда на то, что он скоро придет, не выходит из моей головы теперь ни на секундочку). Я медленно отрываю спину от постели, поднимаясь и облокачиваясь на спинку. – Осторожно. Вам нельзя сильно напрягаться, миссис Эйвери, - что? «Миссис Эйвери»? – Вы в клинике «Sacred Heart», и этой ночью вы потеряли ребенка.
Ступор. Что? В этот момент время словно остановилось вместе с моим сердцебиением. Все замерло. А этот мир перестал казаться реальным. Так ведь не бывает! Может, я все еще сплю?

+1

13

Как только скорая довезла нас в клинику, наши сцепленные руки разъеденили  и я вообще оказался не при делах. Меня просили отойти, не мешаться, не ходить по пятам за врачами, когда Руквуд увозили на растерзание эскулапам, а я никого не слушал и все равно так и норовил поучаствовать, словно само  мое присутствие могло чем-то помочь. В конце-концов передо мною захлопнулась дверь операционной, на меня бестактным коршуном накинулся уборщик, потребовав нацепить халат и бахилы, и я почувствовал себя до того тоскливо и одиноко, что захотелось сжаться в ком до такой степени, чтобы в ушах слышался только звон собственного напряжения. Я чувствовал себя рыбой, выброшенной на берег. Чувство беспомощности - одно из самых страшных и противных, и если с одиночеством мне справляться всегда было легко ввиду самодостаточности, то с первым я практически не сталкивался, а поэтому не знал, как с ним быть.
  Я пытался думать о цвете потолка, считать количество пятен на халате дежурного врача, то и дело снующего по коридору; я пытался пропеть гимн штатов себе под нос и вспомнить всех действующих лиц "Девида Копперфильда". Мне было тревожно и хотелось спать. Было холодно и очень не хватало Руквуд. Критически не хватало, я бы даже сказал. Как будто ее забрали у меня на всегда и не хотели возвращать ни под каким предлогом. Мне кажется, в тот момент я не волновался, потому что включился странный защитный механизм, блокирующий восприятие реальности. То есть, я понимал, что происходит что-то дурное, у меня было нехорошее предчувствие, периодически появлялось желание проснуться и понять, что это сон, но странное безразличие - ненормальное, жутковатое, - оно растекалось по всему телу, утомляло, делало конечности свинцовыми и в конце-концов снова и снова усаживало меня на стул неподалеку от кофейного автомата.
  Паршиво мне стало позже - когда я лихорадочно резко раскрыл глаза и понял, что операционная уже пуста. Нет, мне стало даже не паршиво, меня практически едва не вывернуло наизнанку от волнения, но вовремя подоспел все тот же врач с пятнами кофе на халате и подсказал, что Амбреллу перевезли в послеоперационную палату. Там я ее и нашел спящей (или находящейся под наркозом - мне не у кого было уточнить сей факт - такое ощущение, что все белохалатники расползлись по норам и попадали спать, пользуясь случаям, пока ни у кого не случилось очередного приступа). Мне не хотелось в тот момент ничего знать. Кто-то скажет, что нет ничего хуже неизвестности. Возможно, так оно и есть, но, кажется, сейчас неизвестность в определенном смысле выглядела привлекательнее очевидной реальности. Видимо, подсознательно я уже догадался, что произошло, поэтому хотел еще совсем-совсем немного хотя бы фиктивно побыть в неведении.
  Из последних сил я придвинул кресло вплотную к кровати Амбреллы, устало уронил рядом с нею свою взмокшую голову и задремал, хотя, пожалуй, по всем канонам был просто обязан не сомкнуть глаз до рассвета. Но моя любимая женщина была здесь, рядом. Она тоже мирно спала, поэтому мой организм проявил снисхождение и позволил мне отрубиться на добрые четыре часа, пока биологические часы, не изменяющие своей многолетней привычке, не просигналили беззвучным импульсом "подъем".
  Непривычно опустошенный (хотя я все еще не хотел думать о том, что произошло), подмерзший от рассветной прохлады, с затекшей шеей и другими конечностями, я тенью выполз из палаты - отлить, умыться, накачаться кофе (или мокачино, если подобная роскошь доступна этому мрачному месту). Планы свои я благополучно исполнил, на обратном пути даже составив точную характеристику напитка, любезно предоставленного автоматом (я готов был думать о чем угодно, ей-богу!), и застыл в дверях в аккурат в тот момент, когда врач объявил нам свой вердикт.

   Я говорил, что не готов был стать отцом? Чушь, наверное. Просто это было непривычное чувство - всего лишь. А сейчас, когда врач наконец произнес эти слова, которые я старательно изгонял из своего сознания последние часы нахождения здесь, я понял, что, чтобы я там ни думал, а я уже привык к мысли о том, что скоро на свет появится маленький человек, похожий на меня и на Руквуд. Это уже стало чем-то самим собой разумеющимся, что нас трое. И я лишь по инерции продолжал обижаться на обстоятельства, сопротивляться естественному процессу осознания, на деле во мне все уже утряслось. Это новое чувство только-только успело прижиться в груди, как его тут же варварски выдернули оттуда.
  Я медленно, неуверенно подхожу к кровати Амбреллы, опускаюсь на свое прежнее место - на кресло, все еще будто прилипшее к боковине койки, сцепляю руки замком и упираюсь лбом в эту нехитрую конструкцию. На смену чувству опустошенности приходит не менее безобразное чувство вины. Я не хотел ребенка. Я почти прямым текстом сказал об этом Амбрелле. Я думал о том, как было бы хорошо, если бы ничего не было. А теперь, когда его нет, я наказываю себя за подобные мысли, но уже поздно. Может я и не виновен прямо, но косвенно - наверняка.
- С моей женой... что-то не так? - сухо, безжизненно осведомляюсь, так и не поднимая головы. Конечно же, я не имею ввиду ее эмоциональное состояние и состояние в целом после операции. Но ведь не бывает, наверное, чтобы вот так просто прерывался естественный процесс... - Она в порядке? У нас еще будут... дети?
- Ну, знаете ли, это вам лучше знать, будут они у вас или нет. Никаких явных отклонений у вашей жены нет, - устало отрапортовал врач и вызвал во мне раздражение, потому что говорил об Амбрелле, словно о каком-то третьем лице, которого здесь нет. Хотя, по правде говоря, я сам задал вопрос в таком же тоне, но я был слишком растерян, чтобы о чем-то подобном задумываться.
- Тогда... почему так случилось? - я наконец приподнимаю голову и перевожу взгляд на мужчину в белом халате.
- Мистер Эйвери, такое бывает. Первый триместр беременности - самый нестабильный период. Побольше витаминов, поменьше волнений - и все у вас будет. Правда, желательно начинать усердствовать не ранее, чем через пол-года, - призывно запищал эскулапов пейджер и врач, коротко извинившись, ушел дальше творить добро, а я снова уронил голову.
  Это глупо, но мне было стыдно смотреть на Амбреллу. Казалось, еще вчера я не хотел этого ребенка. Не хотел. И Руквуд об этом знала.

+1

14

Сколько человек в день попадают в аварию, в автомобильную катастрофу или просто заживо сгорают в своих машинах? Какова статистика людей умерших в тот или иной день насильственной смертью? А сколько людей кончают сегодня свою жизнь самоубийством?.. Как по мне, то я лучше бы пережила все вышеперечисленное одним разом в троекратном повторе, чем сидела (а точнее просто находилась) здесь, в больничной койке, «обезглавленная» только что услышанной новостью.
Я не хотела детей. Я не любила детей. Я столько талдычила матери и отцу, когда тот еще был жив, что они не дождутся внуков! Я была уверена, что это моя точка зрения и отношение к данной теме никогда не изменятся. Но я ошиблась. Да, мне много раз говорили, что мое мнение станет иным, как только внутри меня появится жизнь. Однако в эти легенды я не верила – находила их смешными и забавными до безумия. В прочем, поймите разницу: я не отказывалась верить в это, нет; я просто не верила, что такое возможно. Я же Руквуд – упертый баран, которого невозможно разубедить одними лишь словами. Мне нужны факты и доказательства в виде личного опыта.
Так вот: получи-ка, распишись, - сказала мне Судьба.
В тот день все изменилось. Двадцатого мая, если быть точнее. Я еще никогда не испытывала такой любви к ребенку! К еще-не-родившемуся-даже ребенку. К своему ребенку. К частичке, обитающей внутри меня.
Это как второе рождение тебя, только на сей раз ты видишь мир умными и понимающими глазами, но видишь его все равно словно впервые в жизни. И оттого он кажется тебе еще не таким злым, черствым, серым и унылым. Ты еще не знаешь, что за этим ярким теплым светом, который бросается нежно и ласково в глаза, за этими лучезарными улыбками людей, которых ты пока не знаешь, скрыта тьма и горечь.
Черт, мне бы сейчас так хотелось умереть.
Ты появился столь внезапно в палате. Мой каменный неживой взгляд упал на твое лицо, но не задержался на нем и пяти секунд – мне тошно, но не думаю, что ты тому причина. Я даже не моргаю. Вновь возвращаюсь к врачу и буравлю его своими пустыми карими глазами. Молчу и лишь слушаю, что ты говоришь ему. Твой голос так далек, но ты вроде совсем близко. Я вижу, как шевелятся губы доктора, я еле разбираю его речь. Ты снова что-то произносишь, он вновь что-то отвечает, а затем покидает палату.
Я мысленно кричу ему вслед, чтобы он остался. Так же мысленно хватаюсь за его халат своими ручонками и падаю к его ногам, молю о том, чтобы он сказал, немедленно сказал, что пошутил – плевать, что так зло и жестоко. Я рыдаю в его одежду, оставляя на нее мокрые следы, но мужчина лишь сердито смотрит на меня сверху вниз, велит мне подняться с пола и взять себя в руки – но даже в прямом смысле эта задача неосуществима, что уж говорить о переносном значении сей фразы.
Моя параллельная вселенная еще никогда не была столь ужасной и больной.
Я делаю один глубокий резкий и жадный вдох и замираю. Может, если я не буду дышать, мне станет проще?.. На самом деле я просто пытаюсь… Расслабиться? Успокоиться? Не дать себе расплакаться? Вероятно, все вместе. Я пытаюсь остаться самой собой. Мне всегда безупречно удавалось делать вид, что со мной все в полном порядке. Так неужели я не справлюсь сейчас – пусть урон, причиненный моей душе и сердцу, гораздо велик?
- Цезарь, - мой хриплый голос возникает в палате несколько внезапно, поэтому пугает даже меня саму. Про интонацию я уж совсем молчу, ибо именно с такого тона начинаются все серьезные разговоры. – Цез, - чуть мягче произношу я, давая себе немного времени, чтобы понять, что нужно говорить в такую минуту. – Прости меня.
Это глупо. Это ужасно, невообразимо глупо. Но мне кажется, что я виновата перед тобой: за то, что заставляла тебя мечтать о будущем младенце, за то, что всякий раз напоминала тебе о том, что нас теперь трое, за то, что была беременна от тебя (и я не буду пояснять, что тут имеется в виду), за то, что ты почти полюбил нашего ребенка и за то, что я его… Потеряла.
Я не справилась, Эйвери. И ты вправе злится на меня, ненавидеть меня, презирать – пусть я знаю, что ты не чувствуешь всего этого. Я знаю, я ощущаю… Ты так же, как и я растерян и убит. Может, в чуть меньшей степени, но разница между нашими внутренними переживаниями небольшая.
Сейчас не в тему будет сказано, но вдруг в моей параллельной вселенной начал происходить полнейший ералаш: я молниеносно вскакиваю с кровати и под радостное «хе-хей» начинаю джига-дрыгать: «Да, ушастый, забей! Все же круто! Все же счастливы!»
Вы чувствуете эту омерзительную иронию?
Просто проснулся еще недавно спящий разум, который теперь отчаянно бьет меня по голове и твердит, что он меня предупреждал, что он сто раз мне говорил о том, что связываться с тобой, Цезарь, опасно, что все хреново, что все ужасно, и уж кому-кому, а мне не следует переживать о том, что взорвись я сейчас, разразись слезами и истерикой, ты уйдешь или рассердишься.
- Мне очень жаль, - выдавливаю из себя эти три невинных слова, тяжело выдыхаю в аккурат с ними и опускаю взгляд на свои ладошки, которые нервно сжимают клочок одеяла.
И тут приходит неожиданное осознание того, что извинения перед тобой лишь малая часть этого «действия» - мне предстоит все рассказать еще и матери, моей закадычной матери. Затем Аманде (а она уже передаст эту новость своей маман) и остальным ребятам/друзьям/знакомым, которые были в курсе – таких немного, но они есть, и они должны знать… Но самое важное и самое опасное – отчет перед Сью, хотя что-то мне подсказывает, что именно ей все это покажется самым правильным и нужным - так сказать, «вовремя» - в данной ситуации.
Я даже вижу эту сцену: - Мам, я потеряла ребенка. – И слава богу, одним ушастым и тупым существом с генами твоего Цезаря на земле будет меньше!.. Да, именно так она и скажет.
За что нам это, Эйвери? Чем мы это заслужили?

+1

15

А знаете, что было самым паршивым во всей этой истории? То, что я думал о такой возможности - думал о том, что такое ведь бывает... бывает, что все случается само собою. И, если бы так случилось, никакой вины на мне не было бы. Но вот это случилось, а я все равно чувствовал себя виноватым, как если бы в тот день на полном серьезе сказал свое веское "да" в пользу аборта. Может, мысль и не так материальна, как считают, но ощущение вины не покидало меня с той самой минуты, как я, проснувшись среди ночи от криков Руквуд, понял, что происходит что-то дурное.
  А потом она заговорила. И это скупое начало разговора мне уже не нравилось - таким тоном обращаются, говоря что-то вроде "нам лучше остаться друзьями", хотя я всерьез не верил в возможность такого исхода. Да я, по большому счету, вообще сейчас меньше всего думал о чем-то, кроме так странно и внезапно прервавшейся жизни. Пока она выдавливала из себя, словно зубную пасту из практически пустого тюбика, слова, я, склонившись низко-низко, мотал головою; уцепившись, словно крюком, ладонью за шею рука грузом тянула вниз и я едва нашел в себе силы, чтобы поднять взгляд на Руквуд. Я не знаю, что говорить, потому что, если честно, я сказал бы тоже самое. Противный внутренний "я" - по крайней мере, некая часть меня, самая беззаботная и бесшабашная, толкалась в первые ряды и хотела сыграть на этом отнюдь не досадном совпадении - сказать что-то в духе "Представляешь, - здесь, очевидно, должен был бы прозвучать эдакий хмык. - Я тоже хотел сказать, что мне жаль, и попросить прощения!", но это все было отнюдь не весело и не смешно, поэтому "я" пришлось спешно ретироваться.
  Мысли в моей голове копошились, словно бесконечное множество крошечных муравьев в их таком же крошечном мире - за эту несчастную половину минуты, что я пытался отыскать в себе нужные слова, они сотни, тысячи раз меняли свои направления. И последним, о чем я подумал, была на первый взгляд вещь довольно глупая, но по сути имеющая определенный вес. Люди вокруг нас. Уже многие, очень многие знали, что Эйвери-Руквуд ожидают пополнения. И пусть ожидают какую-то несчастную неделю с хвостом, это неважно - ведь новость распространялась быстрее, чем эпидемия, по линиям передач сплетен и слухов. Мне казалось, не существовало такого знакомого, который бы не знал, что таки да, скоро Цезарь станет папашей, а Руквуд, что еще более абсурдно - матерью. А теперь... Стоило только представить на секунду эти дурацкие вопросы, которые задают люди - даже те, которых эта тема абсолютно не интересует, как стало до того неприятно и тоскливо внутри, что в очередной раз появилось желание сначала сжаться в один крошечный ком, а потом выплеснуть вовне все накопившееся раздражение одним вселенским "Да пошли вы к черту!". Я не хочу, чтобы они знали. Им это не нужно. Может быть, скоро они сами об этом забудут? Может быть, и не заметят?
   Шумно выдыхаю, производя губами какие-то странные движения, которые в купе с исходящим воздухом создают глухие звуки, выравниваюсь, словно что-то внутренне для себя решив и омерзительно-сентиментально заключаю ладонь Руквуд в свою.
- Тебе не за что извиняться. Это все я. Это я думал о том, как, должно быть, было бы все легко и просто, если бы...если бы ничего не было. Но знаешь... Давай никому не будем об этом говорить? - будто извиняясь, приподнимаю уголки губ и вопросительно изгибаю брови. - Я знаю, это будет нелегко, но... Это лучше, чем сочувствие и все такое. Не люблю сочувствие. Мне кажется, вдвоем нам будет как-то попроще это все пережить. Хорошо? - и может быть, у нас появится второй шанс...? Хотя, доктор сказал, чтобы мы начинали усердствовать не ранее, чем через пол-года. Может быть, это детский прием - отложить проблему на потом, рассчитывая, что со временем она сама собою рассосется, но сейчас не было моральных сил на какое-либо другое решение и мне бы хотелось, чтобы мнение Руквуд совпало с моим. В конце-концов, мы воистину "одна сатана", так отчего же нашим желаниям не сойтись и в этом случае?

+1

16

- Разумеется, - и в эту самую секунду я готова проклясть себя за то, что ничего тебе не сказала, за то, что просто согласилась, просто махнула рукой и кивнула, не пытаясь даже показать настоящие свои чувства и эмоции! Знаешь, Эйвери, это ужасно, когда человеку приходиться все держать внутри себя, когда он проглатывает свою собственную боль и тяжесть как сотни и тысячи гигантских осколков от дорогого тебе зеркала, которое когда-то было семейной реликвией. Я не знаю! Я не понимаю, почему я так делаю, почему мой голос вдруг меняется, становится сухим и безэмоциональным. Почему в голове сейчас столько мыслей, а я лишь произношу убогое и даже в каком-то смысле жестокое «разумеется».
Как знать, вдруг причина такого поведения – мое недоверие тебе? Да, оно [доверие] никогда не было окончательным и бесповоротным. Даже сейчас, будучи супругами, пройдя какие-то новые испытания вместе, воюя друг с дружкой, в моем сердце есть та часть прошлой меня, которая не могла выложить тебе все на блюдечке с голубой каемочкой только по одному щелчку пальчиков… Есть вещи, о которых мне сложно сказать до сих пор (сюда же можно внести мои настоящие чувства к тебе, причину, по которой Сьюзен тебя ненавидит и… да и еще туеву хучу всего того, что ты обо мне не знаешь). Однако меня прежде это не напрягало, но сегодня…
И мне бы просто согласиться с тем, что во всем виноват ты. Да! Взять и свалить всю вину на одного тебя: я ведь понимаю, что в случившемся есть и твой отпечаток, а ты только что подтвердил мои же думы. Я осознаю, что, быть может, проблема именно в этом – мысли материальны. Так вот вам: накося выкуси, как говорится! Кто тебя просил об этом думать?!
- Да,- я опять киваю и, наконец, перевожу свой взгляд с наших ладошек на тебя. Чуть улыбаюсь, но вместе с тем хмурюсь и вздыхаю.
Эти странные, доселе незнакомые мне ощущения пронзают ноготочки на моих руках и пробегают мурашками по коже, устремляясь прямо в мозг и организуя там собрание за круглым столом. Мне так неприятно, мне так неудобно, мне… Некомфортно от этого твоего прикосновения. И я не знаю, заметил ты или нет, как я чуть одернула руку в ту самую секунду, когда твоя легла на нее, но мне потребовалось немало усилий, чтобы не «сбежать» совсем. И как я могу думать о наших руках сейчас? Как?! Но мне это кажется немаловажным. Я знаю, что лишним движением могу тебя задеть, могу оттолкнуть, могу все, черт возьми, испортить! А на мой взгляд сейчас ситуация не позволяет допускать ошибки. Любые ошибки. Потому я вовремя торможу себя и делаю вид, что все в порядке, хотя голос выдает нечто иное.
- Ты прав: сочувствие – лишнее, - останови меня, Цезарь. Ты же видишь, что я не в своем уме. Или ты и впрямь говоришь правильные вещи?.. На мгновение я задумываюсь, что, вероятно, есть в этом доля истины: сочувствие сейчас будет лишь только ранить и напоминать о потере ребенка. Сочувствие будет только оставлять мокрые следы на щеках, учащать сердцебиение и пульс, поднимать температуру и будоражить вулкан, извергающий нескончаемые мысли о «великом». Но… Что, если мне это необходимо получить? Пройти, испытать? Именно эти эмоции, именно этот стресс. Чтобы оклематься. Что, если таким образом, прогнав всю печаль из себя, я смогу освободиться и выжить? Как знать? Неужели это будет способствовать скорейшему моему выздоровлению?
Стоп.
А я разве больна?..
- Но вот же как выходит, Эйвери: живешь себе, живешь, выносишь мужу мозги, а потом бац – и внутри тебя человечик. Ты влюбляешься в него с первого взгляда, хотя буквально вчера утверждал, что не хотел бы столкнуться с этим, а на следующий день уже витаешь в облаках и выбираешь будущему младенцу имя, коляску, постельное белье. А на завтра он исчезает. Просто раз – и его нет, - я чуть хмурюсь и опускаю голову, продолжая думать о своем и озвучивать все, что приходит в голову. – Мать, одногруппники, наши знакомые, – они будут напоминать нам об этом, даже не зная второй части истории. Для них есть только начало. Как думаешь, от чего будет больнее: от того, что они будут говорить о ребенке в настоящем времени или в прошедшем? Как по мне, тяжелей будет слышать от них слова о том, что они рады будущему пополнению в рядах ушастых. И они будут талдычить об этом ежедневно, а расскажи им, что… Что ничего этого не случится, они попросту заткнутся. Может, посочувствуют день-два, а потом отстанут.
Мой вдохновенный рассказ кончился очередным вдохом и поднятием взгляда на тебя. Понимаешь ли ты меня, Цезарь? Понимаешь ли ты, к чему я веду?
- Ты ведь не предлагаешь залечь нам на дно? Я не брошу учебу и не перестану иногда навещать Сью. Да и ты не уйдешь из университета. Нам нужно все всем рассказать, и именно с этой задачей мы справимся в первую очередь. Я думаю, так будет и правильно, и честно… Но если ты не согласен, то что же – предоставим нашим друзьям возможность гадать, на кого же будет похож ребенок: на тебя или на меня.

+1

17

Игры нет месяц.
Тема в архив.

0


Вы здесь » SACRAMENTO » Заброшенные эпизоды » few days from daddy's life