vkontakte | instagram | links | faces | vacancies | faq | rules
Сейчас в игре 2017 год, январь. средняя температура: днём +12; ночью +8. месяц в игре равен месяцу в реальном времени.
Рейтинг Ролевых Ресурсов - RPG TOP
Поддержать форум на Forum-top.ru
Lola
[399-264-515]
Jack
[fuckingirishbastard]
Aaron
[лс]
Oliver
[592-643-649]
Kenneth
[eddy_man_utd]
Mary
[690-126-650]
Jax
[416-656-989]
Быть взрослым и вести себя по-взрослому - две разные вещи. Я не могу себя считать ещё взрослой. Я не прошла все те взрослые штуки, с которыми сталкиваются... Вверх Вниз

SACRAMENTO

Информация о пользователе

Привет, Гость! Войдите или зарегистрируйтесь.


Вы здесь » SACRAMENTO » Заброшенные эпизоды » Равновесие.


Равновесие.

Сообщений 1 страница 20 из 40

1

Участники: Marguerita di Verdi, Guido Montanelli
Место: Небольшой частный пансион
Погодные условия: Тихая ясная ночь. Прохладно.
О флештайме: Вскоре после событий Феминизм против шовинизма: мафия бессмертна . Недовольная поведением Анжело, Маргарита решает встретиться с Гвидо и обсудить ситуацию. Едва ли это даст что-то конкретное - босс был давно готов к подобному. Научившись находиться меж двух огней, постепенно привыкаешь к этому...

Отредактировано Guido Montanelli (2013-06-13 18:12:24)

0

2

Омбра никогда не любила жаловаться, и не собиралась делать этого сегодня. Поведение Анжело, хоть и бесило ее,, делать из этого трагедию Омбра не собиралась. Она обещала Гвидо, что будет рассказывать о возникающих проблемах и намерена была поделиться и этим, чтобы не держать нож в кармане. Омбра хорошо понимала,я что противостояние консильери и андербосса не могло понравится ее любовнику, что было понятно изначально, но промолчать она
не желала. Не будучи уверенная в том, что в дальнейшем Анжело не станет для нее проблемой из разряда тех, что легче всего решаются при помощи снайперской винтовки.
Эта встреча была назначена в небольшом частном пансионе, на окраин не Сакраменто, разнообразия ради.  Ей начинали надоедать эти ночные перемещения по городу. Так словно они прятались от ревнивых супругов, или как подростки - от гнева родителей. Раздражала невозможность
засыпать и просыпаться рядом, и не хватало той пары часов, что они проводили вместе. что бы насытиться друг другом. Порой у Омбры возникало странное ощущение - она чувствовала себя проституткой, котррую снимают на пару часов, и стыдятся сказать другим о своей слабости к ней.
- Salve, caro... - Она как всегда тихо проскальзывает в номер, моментально оказываясь рядом с Гвидо и касаясь его лица ладонью и губами касаясь скулы, туфли на шпильках она оставил. у входа и сейчас чуть ниже его, и смотрит, чуть приподняв голову, и в глазах нет привычного холода, какой будет утром, когда они встретятся как консильери и босс. Но это будет потом. - Я соскучилась...

+1

3

Внешний вид

Родители, они же - супруги, носили синюю униформу с блестящими значками и личными номерами на них; и верно - были крайне ревнивыми. Во всяком случае, по отношению к Гвидо, который всё ещё находился под строгим наблюдением сразу нескольких полицейских отделов и своего тюремного инспектора. Впрочем, у босса были свои хитрости. Ломать комедию перед наблюдателями было уже привычным делом; и если при свете дня приходилось терпеть за собой хвосты везде, куда бы ни пришлось ступить, то по ночам он уже наловчился покидать собственный дом, не будучи засчечённым ни наблюдателями снаружи, ни жучками, расположение которых он точно знал, внутри. Сложнее было вернуться домой до рассвета... И впрямь, как подросток, сбегающий от матери через окно; или какой-нибудь супергерой из комиксов, живущий двойной жизнью. Или уж скорее, суперзлодей... Только вот принципиальное отличие Гвидо от вымышленного персонажа - ему действительно необходимо было иногда спать; и недосып порой начинал сказывался, делая непростую игру ещё более тяжёлой. Нет, выиграть он её у полиции не собирался. Главным было - хотя бы не проиграть. Но и рисковать постоянно - было слишком опасно. Он уже не был подростком, и не имел такого запаса энергии, какой есть у школьников. На домашний арест от матери-правительства, впрочем, рассчитывать было вполне можно. И нужно было сделать всё возможное для того, чтобы этого наказания избежать... Руководить Семьёй, оказавшись запертым в стенах собственного дома, и одновременно не ставить в известность о своих указаниях копов, будет практически невозможно.
Не говоря уже о том, что не только в Семье, но и всему городу станет известно о их свиданиях. Едва ли Маргариту остановит этот запрет, тем более, что применителен он только к Гвидо, а не к ней. Впрочем, вечно держать копов в незнании как о нынешнем расположении сил, так и о том, что они спят вместе, было невозможно; рано или поздно их карты всё равно будут вскрыты. И уж во всяком случае, за то, что они занимаются друг с другом сексом, не накажут ни одного, ни другого; как и за то, что у них есть совместный ребёнок... Куда важнее другое. Куда важнее скрывать факты об указаниях - как само их содержание, так и лица, от которых они исходят. Пусть в полиции думают, что своими стараниями они обрекают Монтанелли на бездействие, и не более того - тогда и стараться им однажды надоест. Пусть посчитают, что пошли по ложному следу.
- Buonasera, Марго. - в номере царит полумрак. Единственным источником света является тонкая щель между занавеской и стеной, созданная Гвидо, чтобы наблюдать за происходящим снаружи; свет уличного фонаря слегка освещал его лицо, но ещё больше этот свет создавал теней... Номер пансиона сам был похож на большую тень. И в этой тени Гвидо было весьма вольготно, несмотря на то, что от себя самого в ней спрятаться было невозможно. Он не боялся темноты. Темнота всю жизнь была его помощником... В ней не только можно было укрыть что-то или скрыться от чужих глаз самому, но и оттуда было прекрасно наблюдать за другими. Как и сейчас, минуты три назад, он увидел фигуру Омбры внизу. Он знал, что она поднимается; и ему необязательно даже было слышать её шаги. Монтанелли отпустил лёгкую ткань занавески, позволив ей закрыть узкую щёлку и погрузить комнату в почти полную тьму, за исключением желтоватого прямоугольника с нечётким отпечатком рамы напротив них, и развернулся к женщине, отвечая на её прикосновение, заставляя соскользнуть её губы и превращая касание скулы в полноценный, хоть и лёгкий, поцелуй. - Я тоже... - запрет - всегда наркотик. И если уж однажды вкусил запретного плода, остановиться будет уже слишком тяжело... сейчас тот факт, что между их первым и вторым соитием прошло девять лет, казался даже странным. Впрочем, тогда они были скованы не только тайной и расстоянием... Гвидо не лицемерил - он соскучился. Не только по наркотику страсти, но и по самой Омбре тоже. В предыдущую ночь он отрабатывал смену на комбинате - в кои-то веки покидая свой дом вечером через дверь, а не через окно второго этажа. Тогда было даже приятно услышать щелчок замка, а не передвигаться в полной тишине... но сегодня ночью всё было по-другому. Сегодня ночью было время тишины и тьмы... Руки легли на талию Маргариты, в темноте блеснули белки его глаз.
- Как там Дольфо? - мальчик почти не видит своего обретённого отца, и это не могло не тревожить Гвидо. Наверное, ещё больше, чем этих ночей, он ждал возможности провести с сыном хотя бы несколько часов на детской площадке; пусть даже об этом часто тут же становилось известно наблюдавшим за ним копам... он не стыдился того, что был отцом. Хоть, возможно, и стыдился того, как именно стал им; и что не воспитывал, не содержал, не знал собственного сына целых шесть лет - но это было прошлым делом. Монтанелли был отцом, и гордился этим... и если даже адвокаты потребуют подтверждения его права на эту гордость - он предоставит им это подтверждение. Однажды тест на ДНК уже показал его право отцовства. - Как ты сама? - разговор о руководстве дел Семьи практически одновременно с сексом, почти превращение его в прелюдию, или же наоборот, в сигарету после соития... откровенно пошло, неправильно, неуважительно по отношению к понятиям Коза Ностры, и к Маргарите, к себе самому, в конце концов... Гвидо не был эталоном мафиозо, вовсе нет. Кем бы кто его не считал. И именно он положил начало тому, что и ди Верди переставала быть той, кем была. Впрочем, даже самые верные и честные из гангстеров переступали через понятия. Не говоря уж о самых великих...

Отредактировано Guido Montanelli (2013-06-14 11:12:23)

+1

4

Она готова убить всех копов Сакраменто за одну полностью проведенную вместе ночь. Она устала прятаться и скрываться, и ей наплевать на то, что за ним следят. Омбра считала, что они оба заслужили эту крупицу уединения вдвоем, возможность побыть теми, кем они являлись на самом деле, не скрывая лицо за пошлыми масками, которые успели уже осточертеть за всю жизнь. Она едва касается его губ поцелуем, зная, что  если не сдержится - за этим последует более откровенный поцелуй,  а дальше... все ради чего они оба прятались от полиции и скрывали свою связь от тех, кто  с ними работает плечом к плечу.
Омбра гораздо более порывиста на таких встречах, и когда Гвидо просто обнимает ее - ее руки скользят по его телу. Даже короткий перерыв в ночь,  даже зная, что он ходил на легальную работу. что бы не привлекать внимания - и она безумно соскучилась по его прикосновениям, по его теплу, по нежности, от которой у нее просто сердце заходилось. И действительно, странно становилось думать о том, как они могли выжить эти девять  и шесть лет между встречами и соитиями, если сейчас она с ума сходила если его не было рядом даже просто сутки. И речь не шла о рабочих моментах - тогда они оба прятались за стальными коконами, разговаривая ровно и достаточно уравновешенно для босса и консильери, никогда не переходя на личное, и только двери их случайных убежищ могли снять эти маски с их лиц. Омбра прижалась  к любовнику, прикрывая глаза и вдыхая его запах - родной и такой знакомый.
- Скучает по тебе... Он боится что  ты снова станешь сном. - Она провела рукой по его спине, совершенно недвусмысленно перебираясь ею под полу пиджака под рубашку, комкая ее, и касаясь прохладными пальцами горячей кожи его спины. Хотелось заурчать и прошептать "мое", но она удержалась, лишь дразнясь царапнула кожу, и сильнее прижала к себе мужчину, которого хотела до потери пульса, и кажется, любила...  - Может заедешь утром, поздороваться просто... - Она положила его руку себе на бедро, словно говоря что не желает разговоров,  хочет тишины,.. для разговоров будет время, позже.
- Устала, соскучилась...  Хочу тебя... - Откровенность  у Маргариты и Омбры разная  - то, что не может сказать одна, выдает совершенно другая, особенно когда обе измучились неизвестностью, и все еще чувствуют себя нерадивой школьницей перед строгим директором, когда пытаются донести до него простую мысль - у них так мало времени друг на друга.

0

5

Гвидо сам считал, что Омбра не заслужила подобного обращения. Она не должна была покидать свой дом втайне, под покровом ночи, чтобы встретиться с мужчиной, которого могла бы назвать своим по полному праву; не должна была скрывать от сына всё это время, что именно происходит между ней и её отцом; не обязана была скрывать и от их общих друзей свою связь с Гвидо... То, что за ним устроили наблюдение, вообще не должно было бы стать её проблемой. Она заслужила гораздо более лучшего отношения к себе и своему сыну, и сделала это ещё задолго до того, как Гвидо стал боссом, но... другого он не мог ей дать прямо сейчас, и оттого тоже не мог чувствовать себя уютно. Дело было не в том, скрыть ли их связь от врагов или друзей... их тайна была частью защиты всего клана от внимания полиции - Гвидо прятался уже ни ради того, чтобы просто скрыть их сексуальную связь, а чтобы она не стала причиной усиления наблюдения за ними. И хотя встречаться вот так, втайне от всех, было огромнейшим риском - стабилизировать ситуацию было рановато. Впрочем, сделать это однажды тоже была необходимость... но не сразу. Какое-то время следовало существовать подобным образом - в условиях домашнего ареста, не подкреплённого наказанием, но утяжелённого нарушением.
- Я тоже этого боюсь...
- его обожгло её прикосновение к коже под рубашкой, заставив прерывисто задержать дыхание на пару секунд, и осторожно, постепенно выдохнуть затем медленно разгорячающийся воздух из грудной клетки. Было неправильно говорить о сыне в такие минуты, или наоборот, разбавлять прелюдию разговорами о своём ребёнке, но Монтанелли не стал ни поправлять Маргариту, ни прерывать начатый разговор, хоть и не отвечая на её ласку никак на этот раз. Он действительно боялся стать снова несуществующим для своего сына - отправившись обратно за решётку, если полиция сумеет замкнуть петлю, что крутит вокруг него. Самое страшное, что он уже превращается в "сон", появляясь перед ним только когда идёт с ним гулять на час или два, почти не пересекает порог их с мамой дома... - Утром надо поспать хоть немного. Хочешь, чтобы я погулял с ним днём? - ткань её юбки обожгла ладонь, заставив медленно становящуюся более яркой искорку в его груди вспыхнуть, превратившись в небольшое пламя, пока ещё довольно слабое, как огонь свечи; но уже сейчас излучавшее вполне ощутимое тепло, мягкое, чуть приторное, и опасное тем пожаром, в который может превратиться в мгновение ока, если случайно уронить подсвечник... или уж тем более сделать это намеренно. Ладонь Гвидо приподнялась чуть выше, дразнясь, слегка приподнимая и сминая полу юбки, чтобы докоснуться до кожи её ноги и обжечься её холодом, делавшим, как ни странно, мягкое пламя ещё сильнее...
- Прости, что заставляю тебя скрываться...
- Монтанелли вдруг ощутимо усилил прикосновение, заставив её оторвать ногу от пола и прижав её бедро плотнее к себе, обласкав его уже откровеннее, и затем резко заставив Омбру развернуться спиной к кровати, продолжая удерживать её в своих руках, словно в серии каких-то танцевальных движениях, чем-то смутно напоминающих танго. Это могло считаться столь же пошлым, сколь и утончённым. Многое зависит не от уставов, правил и кодексов, а просто от того, как смотреть на вещи... в танце не было неуважения к ней. Как, впрочем, и в том, чтобы обладать любимой женщиной, не было ничего извращённого или неправильного. Кодекс чести отличался от государственных уставов, и формально - никто не мог запретить Гвидо переспать с тем, кто был в статусе его ближайшего помощника; это могли осудить - и не более того. Хотя и осуждение в их среде выражалось порой совершенно по-другому. Непредсказуемо. - Sei bella... - прошептал Монтанелли, словно окончательно приняв её правило касательно серьёзных разговоров, потянувшись губами к её губам, прижимая её ближе к себе, всё ещё продолжая удерживать в плену её длинную ногу, и страстно слился с ней губами, тихо выдыхая через нос становящийся всё более горячим воздух - ещё немного, и, казалось, пойдёт пар. Омбра была восхитительна в своей усталости, в лёгкой неуверенности в купе с откровенностью, огорчением из-за того, что у них нету много друг на друга времени, и своим желанием... и этот образ несчастной куртизанки, вынужденной сбегать по ночам, был столь же отвратителен, как и прекрасен; даже он укладывался в эту странную гармонию чувств и ощущений - она напоминала хаос, но не доставляла другого дискомфорта, как вынужденность... Поцелуй становился всё сильнее, крепче, и всё больше пьянил, заставляя огонёк сжигать фитиль всё больше и всё с большим остервенением плавить свечу, что была его домом; Гвидо коснулся её ноги сильнее, подхватывая её под второе бедро и устраивая на своих руках на несколько секунд перед тем, как переместить её на кровать и пройтись руками по её телу, умудрившись не только проникнуть под полу юбки, но и расстегнуть её, дав ей возможность осесть безвольной тряпкой, освободив её тело, но не торопясь её стягивать, всё ещё наслаждаясь долгим поцелуем. Не то желая подкрепить им её силы, не то - высосать оставшиеся, подобно древнему вампиру, которого утомлённый Монтанелли мог где-то напоминать; но вот только Омбра была далеко не девственницей, и её кровь, как и тело, имело совсем другой вкус. Руки прошли вверх, обласкав её грудь, сквозь тонкую ткань её сорочки, и только тогда он позволил себе отпустить её губы, давая вдохнуть...

+1

6

Она вздрогнула, ощутив его ласку, его искренность, искру которая вспыхивала между ними мгновенно  и разгоралась  в душе и телах, не оставляя даже места для деловых мыслей или слов - только чувства и чувствительность, которые обнаруживались даже в сердце стальной Омбры, слишком закрытой, слишком холодной для других - но не для него.  Для него она становилась мягкой и открытой, возможно даже слишком открытой, и ей понадобилось не мало времени, что бы не превращать эту открытость  в недостаток, не поглощать ею того, кто стал  ее причиной. Омбра боялась. что может сжечь  в своем пламени человека, которого открыто обожала, и одновременно прятала все свои чувства - никто не мог и не должен был видеть и знать о них, кроме Гвидо, ставшего для нее кроме любовника, еще и поверенным истинного лица многоликой Маргариты ди Верди. 
- Если хочешь, можешь забрать его на весь день... Он будет счастлив. - Ей тоже не хочется приплетать сына к их прелюдии, которой они оба желают, побывав в разлуке слишком долгие двое суток, просто потому что никогда не позволяли себе смешивать рабочие отношения и личное: для работы был день, для скрытых от всех отношений, близости, оставалась ночь, которая превращалась  в хранителя их откровенного тепла. - Забудь... мне неважно насколько мы открыты для других... Хочу открываться только тебе...
Снова порывистая, снова жадная как пятнадцать лет назад, ничуть не растерявшая страсти и жара, Омбра выжигала на его губах тавро  своего поцелуя, подчиняясь  его движениям, отвечая на "танцевальные" па гибкой пластикой, мягкой силой, свойственной ей с ее вечными тренировками, крышами и мотоциклом, который требовал определенной ловкости. Грациозная, но оттого не менее сильная, львица, покинувшая прайд ради своего льва, волчица, сумевшая сохранить дитеныша, что бы с гордостью позволить волку вернуться в семейство - просто влюбленная и совершенно искренняя женщина, лежащая перед ним сейчас на постели, сверкала восторженными звездами страстных глаз, тяжело дышала от его прикосновений, и готова была на любое безумие, лишь бы он не тянул. И в то же время, именно сейчас хотела быть покорной Гвидо, дать  ему возможность вести в их безудержных танцах, зная что  в какой-то момент сорвется , и сгорит в и костре, пытаясь вновь забрать свою власть себе, забрать это безумие и дать Гвидо новую силу, новую жадность и жесткость, которые будут их искренностью.
- mio lupo... - Жадный шепот, почти как признание его власти, почти как признание в любви, в которой она не призналась еще даже сама себе. Но уже выдает ее телом, выгибающимся ему навстречу и жадными ласками непристроенных рук.

+1

7

Конечно, Гвидо хотел бы забрать Дольфо на весь день; вернее - он хотел бы гораздо большего, он хотел бы дать сыну возможность видеть его тогда, когда он сам захочет, а не когда его отец снисходит до того, чтобы прийти в его дом, хотел бы, чтобы он не задавал вопросов о том, почему почти никогда не видит отца и мать вместе, хотел бы просто... нормальной семьи. Увы, последнее уж точно было невозможно, они не могли бы стать "обычной" семьёй, даже если бы и сошлись вместе; и тайна, которую приходится делить на двоих, скрывая от своих детей, от своих соседей, от всех людей, не становится от этого меньше... скорее даже наоборот. Коза Ностра - тайное сообщество - почти та же самая контр-разведка, разве что с меньшим набором различных шпионских приспособлений, и другими, куда менее глобальными, целями. Мафия была внедрена в жизнь горожан и сельских жителей задолго до того, как появились разведывательные организации. И с тех пор - не была выведена, кто бы ни пытался искоренить её и какие бы способы не пробовал. Но в их случае дело было в том, что сам Монтанелли не олицетворял собой всю Мафию, и уничтожить его самого было сейчас довольно просто; под присмотром полиции он был почти как на ладони, и той мизерной защиты, вернее, иллюзии защиты, которую давали пара людей со значками, было бы слишком мало, особенно учитывая, что и сами "телохранители" представляли угрозу. Гвидо боялся однажды быть арестованным на глазах своего сына. Или убитым... такая вероятность тоже была. Босс Семьи со связанными руками - тоже являл собой опасность, во всяком случае - все относительно неплохо видели эти верёвки; и если кто-то решит, что они станут помехой, его могут попросту устранить, перехватив власть в свои руки. Потенциальных кандидатов на это довольно много... начиная от Ламберто из Нью-Йорка или друзей Марго из Рима, кого может прельстить возможность поставить в Сакраменто своего человека, заканчивая самой Марго или даже его племянником; без доверия жить тяжело, но никому нельзя доверять полностью. Фактически, это означало, что Гвидо даёт своим врагам возможность устранить его в нужное ему время, так, чтобы его ребёнок этого не видел...
- Не могу... ты ведь знаешь. - тихо выдыхает он позволяя этой мысли окончательно раствориться до нужного времени, захлестнутой водоворотом подступающей страсти. Он был бы счастлив и сам, но Маргарита не хуже него знала положение дел. Нечего тут было даже обсуждать... нужно было играть по установленному плану, если они не хотели всё проиграть, лишившись возможности вообще увидеться ещё когда-нибудь. Для работы будет и часть ночи; но не эта часть. По-другому всё равно ни один из них не будет в состоянии ни обсудить её, ни сделать. Гвидо промолчал в ответ на её следующие слова, но это не значило, что он последовал её совету - он не мог этого забыть. И никогда не смог бы забыть того, на что Марго приходится идти ради того, чтобы быть с ним вместе. Чтобы "открываться только ему". Это действительно много для него означало. Больше, чем он мог бы выразить простым "прости"... И простого "забудь" в ответ было тоже недостаточно.
Её доверие, её покорность, её жадность... всё это значило слишком много. Наскоро сброшенный пиджак улетел в сторону, неаккуратно расположившись на ближайшем кресле, и его владелец снова прильнул к чувственным губам ди Верди в не менее жарком, чем предыдущий, поцелуе, словно пытаясь отвлечь женщину от его пальцев, с лёгкой спешкой расстёгивающих пуговицы на её рубашке, чтобы он мог стать ещё чуть ближе к её телу, дав жару ещё большую подпитку, и позволив им обоим забыть ещё больше о физической и моральной усталости этих напряжённых для всей организации, и особенно для них лично, дней, сделав ещё шаг к тому, чего так сильно хотелось им обоим. Новой порции их совместного наркотика. И от того, как близка эта порция, желание получить её возрастало в разы сильнее; огонь свечи, превратившейся в настоящий костёр, жёг так нестерпимо, что Гвидо приходилось сдерживаться, чтобы не порвать случайно ткань её рубашки. И её тихий шёпот, отдавшийся свистящим эхом в голове, подстегнул его, словно кнут. И закончив с пуговицами, оторвавшись от её губ, Монтанелли коснулся губами её груди, ещё заключённой в бюстгальтер, обжигая её разгорячившимся дыханием, но не давая себе передышки даже для другого вдоха; а гибкое тело женщины снова оказалось заключено в плен его рук, прижимая Марго к его телу и стаскивая с её плечей рубашку.
- Salito... - запоздало прошептал он в ответ, на вдохе, жадно, но оттого не менее нежно коснувшись новым поцелуем её шеи, вновь возвращая её на постель; женская сорочка повисла на спинке кровати, смявшись лишь немного, но оставшаяся совершенно целой и не потерявшая ни одной пуговицы, а юбка оказалась на полу, окончательно соскользнув с ног, провоженная мягким прикосновением ладони к тому месту, которого она же касалась месяц назад, когда необходимо было вправить бедро, в новом "танцевальном" движении, но уже и в половину не настолько сильном. Гвидо чувствовал, как снова стремительно пьянеет от близости с ней, как его кровь кипит от жара страсти и вспыхивает открытым огнём, словно пунш, но собственная температура не спасает - и он обжигается, касаясь её нежной кожи, покрывающей гибкое и тренированное тело; и чувствуя силы Омбры, Монтанелли заводится ещё сильнее, желая обладать им, но почти срываясь в собственном контроле... пройдя вдоль всего тела, ладонь касается её скулы, притягивая её лицо ближе к его лицу, и затем зарывается в её волосы, растрепав причёску...

+1

8

Они просто любовники - страстные, безумные, нежные друг к другу, но всего лишь любовники - без права раскрыть свою тайну кому либо просто потому, что эта тайна принадлежала не им. Она, раскрытая слишком рано могла навредить слишком многим, стать опасной как обоюдоострый кинжал, превращая отношения в страшную кару, заставляя прятаться и не давая возможности свободно вздохнуть  в объятиях друг друга, забыв на мгновения про обязанности и ответственность. Отдав друг другу ту часть себя, которую так старательно прятали от всех пятнадцать долгих лет.
Конечно же Марго хотела, что бы они могли не таясь жить  в одном доме, чтобы ее сын всегда мог быть рядом с отцом, чтобы мог позволить себе чувствовать себя любимым, нужным, необходимым - то  есть получить все  то, чего сама Омбра была лишена в своем странном и даже немного страшном детстве, где игрушками были люди и оружие. Она не хотела для сына такой же судьбы, хотела предоставить ему самому выбор, понимая, отчасти, что у него слишком велика вероятность вхождения в Семью, когда оба его родителя - наверху семейной иерархии, но она не хотела его заставлять выбирать путь под давлением - всему свое время. И все же, отец был необходим ее ребенку, и она все острее это понимала, готовая на многое, что бы все-таки получить право на то, что бы ее сын имел нормальную семью и не зависел от интересов копов к его отцу.
- Можешь.... - Уже сложно понять, к чему относятся хриплые слова, произнесенные со странной интонацией в его ухо, когда все ее тело выгибается ему навстречу,  отдается страстному порыву, дрожит, порываясь стянуть с него остатки одежды и отпустить вожжи наслаждения, которое загоняет ее как дикую лошадь. Пальцы самоуверенно скользят по его телу. поглаживая, лаская, чуть царапая и дразнясь редкими жадными прикосновениями. Она позволила легко снять  с себя блузку и юбку, чуть касаясь длинными ногами, упакованными в невесомую ткань чулок, его бедер, не сжимая, но дразнясь  и соприкасаясь, в страстном желании избавить и его от одежды. Что бы оставив за спиной любые обязательства, почувствовать друг друга, насладиться возможностью побыть  наедине и побыть самим собой.
Наркотик закипал в венах, растекаясь и превращаясь в сладковатую вату жара, склеивающего их тела все сильнее, и казалось бы не оставляющего ни малейшей лазейки для чувственности, лишь голая и жадная страсть, помноженная на похоть и острое желание быть  с человеком, который был  в твоих объятиях. Наслаждаться им ни на кого не оглядываясь. Тяжело дышать  в унисон... Тонкие пальцы скользнули по торсу Гвидо, добираясь до ременной пряжки, в прямом намерении расстегнуть ее.

+1

9

Как любой отец, Гвидо должен был стать для своего сына не только воспитателем, не только главой их семьи, не только тем, кто будет зарабатывать деньги, но и гарантом их с матерью безопасности, защитником, которым однажды придётся стать и самому Дольфо, когда его папы не станет; и неважно, будет ли сама Маргарита настолько стара к тому моменту, чтобы не уметь защитить себя самостоятельно, или насколько будет взрослым к тому моменту сам Адольфо - просто так заведено, что старший сын становится главой семейства, если отец больше не может быть им; но в их с Маргаритой семье мужчиной быть уж точно не Лео и не Анжело - к ди Верди они имеют лишь косвенное отношение, а Дольфо - кровь от её крови, точно так же, как и сын Гвидо. Вот и причина, почему он не мог быть с ними вместе, жить в одной квартире, давать возможность себе и сыну видеться чаще друг с другом - он защищал таким образом свою семью от вмешательства чужих; неважно, что эти чужие носили блестящие значки и тоже обязаны были защищать интересы Адольфо, куда больше, чем интересы его родителей - они были чужими для него, и способны были отравить его жизнь, точно так же, как когда-то было отравлено детство Лео, Сабрины, да и самого Гвидо, тоже хорошо помнившего тень своего отца, даже после его казни повисшую над ним с матерью чёрной тучей... и от неё удалось избавиться только тогда, когда он сам стал сколько-нибудь значимой фигурой в деле, частью которого Адриано являлся. Начал отбрасывать свою тень... Куда более жуткую. К счастью, Маргариту она не пугала, ни раньше, ни теперь, когда у них был общий ребёнок. Поскольку женщина сама всегда была Тенью...
И не была беззащитной - какой бы она не казалась сейчас, податливо выгибаясь своим телом навстречу его ласке, подрагивая, ловя прикосновения его губ и ладоней; Омбра была сильна в этой слабости, поскольку так могла направить все его силы, отвечая на прикосновения, шепча что-то на ухо - он уже с трудом разбирает, что именно, этот шёпот сливается с шумом, с которым закипает от её близости его кровь, бурля и пенясь, странное варево из воды, лейкоцитов и эмоций, даже в общении запертых в костюмы их статусов и имеющих выход только сейчас, вместе со страстью, порывом и наслаждением. И прикосновение сильных ног к его телу, ощущение тонкого шёлка чулков под ладонью, словно дарили его телу электрический разряд, заставляя мышцы сокращаться, и сердце биться быстрее, а кожу - ощущать на себе фиктивные ожоги, и желать ещё больше их, когда ладонь, проведя по шёлку, прошла по талии и вскользь коснулась груди, всё ещё скрытой плотной, но довольно изящной чашечкой, и, едва дав ей выдохнуть, на её чувственных губах вновь запечатлевается жаркий, хоть и не слишком долгий поцелуй, даруя новую вспышку пламени, вызывающую горячую испарину на их коже. И затем мужчина вдруг отстраняется, хоть и всё ещё удерживая её тело в своих руках, чтобы Омбра могла расстенуть его ремень, и двигается, слегка помогая ей избавить его от штанов; одновременно пытаясь пряжку от лифчика, чтобы освободить её груди из плена и давая женщине дышать в полные лёгкие... чтобы вновь красть у неё дыхание, сначала вскользь касаясь губ, подбородка, и затем - шеи, остро, почти болезненно, и тем не менее - почти ювелирно, не оставляя ни уродливых синих следов на нежной коже, ни тягучей боли постфактум. Руки, скользнув по женскому телу, вновь прижали её бёдра к его торсу - слегка смяв ткань чулка на левой ноге, аккуратно проникнув под него пальцами, но пока не став делать попыток избавляться от него полностью. Левая рука довольно пошло коснулась ягодицы, и тут же переместилась выше, на спину, будто обожгла ладонь... А Гвидо, избавившись от ботинок движением ног, позволил джинсам, наконец, соскользнуть со своих ног и упасть на пол, тяжело выдохнув на кожу Марго, почувствовав свободу в паховой области. Они оба сгорали от страсти, и их разделяла всего лишь ткань их белья, когда кисть Маргариты вдруг оказалась поймана сильными пальцами Монтанелли, и возвращённой наверх, к их лицам, чтобы мужчина мог коснуться губами тыльной стороны ладони, а затем - изящного плеча, казавшегося таким хрупким, но бывшего на самом деле таким сильным, что становилось даже страшно - но страх сгорал в огне похоти, вызываемого двумя разными силами... идущими не друг против друга, но навстречу... Гвидо выпустил ладонь Омбры, давая возможность продолжать играть с его телом, и расстегнул пару пуговиц на своей рубашке, вновь переместившись вниз, ещё сильнее смяв несчастный чулок, чтобы беспрепятственно коснуться поцелуем бедра, и затем - медленно потянуть вниз бельё...

+1

10

Она сходит с ума от каждого его прикосновения - пламя вспыхивает словно аутодафе и сжигает все тело, заставляя все сильнее стремится к его прикосновениям,  к дыханию в униссон, к страстным прикосновениям от которых  все сильнее рвет крышу, и кажется, она вот вот расплавится в его руках оставаясь жаркой лавой. Она не беззащитна, она словно безумная просто наслаждается его прикосновениями, раскрываясь  для Гвидо  все сильнее, жадно притягивая его, стягивая рубашку, и касаясь губами то плеча, то волос, то щеки, то скулы.  Жадно впиваясь  губами в его губы и снова и снова затягивая в поцелуй, ласкаясь  и словно кошка изгибаясь  в его руках. Постанывая, и слегка перехватывая инициативу, пользуясь  тем, что Гвидо отвлекся на ее лицо, Омбра мягко свободной рукой проникла в белье любовника, явно собираясь доказывать  свою власть еще и сладострастной ручной лаской. 
Они по умолчанию придерживались определенных рамок в интимных отношениях - свободная в этом понятии Омбра понимала консервативность своего любовника, и старалась держаться в этих рамках, но в моменты откровенной свободы, вырывалась из них как сейчас, не давая ему остановить свое желание доставить удовольствие любовнику. Под его пальцами треснул чулок, под ее пальцами было живое тело напряженное и слишком горячее, но она управляла им с нежностью и лаской, заводя, дразнясь и сходя с ума от того, что так откровенно творит в постели с чистильщиком.
Ее дыхание срывалось, а на губах застывала ухмылка, которая словно индикатор демонстрировала все условия ее жадного наслаждения происходящим, ее волчью натуру, ее желание быть  отдаваться лишь тому, кто близок ей, близок настолько, что она откровенно доверяет ему свою жизнь и свои эмоции, и готова настолько поступится своей гордостью, чтобы подарить наслаждение пошловатой лаской.
- Mia lupo... - Тихо совсем тихо  в его жадно целующие губы, словно откровение, словно мольба или требование -  все вместе, то на что консильери не  имеет  права, но Маргарита как женщина -  в своем праве, и наслаждение становится слишком острым, чтобы отказать  себе в удовольствии еще сильнее подразнить любовника.

+1

11

Влажная рубашка покинула его тело, давая возможность почувствовать жар её тела ещё сильнее, и словно просто растворилась в воздухе, затерявшись среди постельного белья или же спланировав на пол, какая-то рубашка совершенно не волновала его сейчас, когда тренированное и гибкое тело Маргариты открывалось для него, как не открывалось больше ни для кого из Торелли, как открывалось пятнадцать лет назад; или как шесть, когда был зачат их Дольфо; как открывалось несколько ночей в неделю сейчас, когда их близость с его статусом перешла из стадии запретной в просто опасную, как со стороны полицейских, так и со стороны своих, кто мог использовать их страсть; и опасность, как прежде запретность, предавала их близости странный, но желанный привкус... И Гвидо наслаждался им, ловя его на губах Маргариты, касаясь её на удивление нежной кожи, и ощущая то тепло, что сменяет её холод только в эти моменты, заставляя её мышцы расслабляться, и тело изгибаться в его руках, словно оно само было едва уловимым языком пламени, сильным, но таким податливым ветру... и всё ещё опасным в этой податливости. И попытавшись применить немного силы, Монтанелли сразу получил отпор, ощущение касания её коротких, но острых ноготов заставило его судорожно выдохнуть, едва не превратив касание плеча в укус или засос, который будет напоминать утром о случившемся ночью совершенно неприглядным тёмным пятном. К счастью, он либо всё ещё слишком хорошо контролировал собственное тело, либо слишком доверял ей, чтобы как-то мешать её пошлой ласке, даже с учётом её опасности... они оба слишком хорошо знали не слишком-то движение, при совершении которого он может остаться импотентом до конца своих дней, и оба могли его воспроизвести... Омбра была опасна даже в постели. Особенно в чужой, и особенно на ничьей территории - но это заводило... и он мог даже позволить ей проявить неуважение к собственному телу. Какое-то время... Пока его ладонь, ласково пройдя по телу, вдруг не шлёпнула по её предплечью весьма звонко и болезненно, заставляя убрать ладонь, чтобы иметь возможность опуститься ниже, начиная избавлять её от нижней части белья, попутно обдавая горячим дыханием её животик, паховую область и бёдра - но не касаясь их ни губами, ни языком, краем сознания помня и об уважении, и о самоуважении даже в этот момент, когда они ходили по крани, и кровь вскипала, сжигая кожу сильнее, чем если бы её касалась сталь убийцы, отравленная ядом, более сладким, более острым, более желанным и более опасным, чем любой ядовитый клинок... и пары этого кипящего яда травят и мозг, и душу, не оставляя только тело на его откуп... и ладонь, словно невзначай, касается тонкой ткани поверх изящного колена по мере того, как трусики покидают её тело, повинуясь ласковому, но уверенному движению Гвидо... и вместе с тем, как последняя - почти последняя - часть одежды покидает женское тело, в комнате пансиона становится только ещё жарче, и кажется, что слегка помятые, но так и не снятые с неё чулки вот-вот просто вспыхнут; обжигая их обоих, подпалив постельное бельё, устроив пожар в здании, превратив его в ту же раскалённую клетку для двоих, идеальную для обжигающего танго.
- Mio salito... - шепчет он в ответ, вновь уколовшись о её шипы, но желая снова почувствовать её запах, быть обвитым её стеблем, почувствовать прикосновение её листьев и ощутить вкус её ядовитого сока, и, наскоро избавившись от собственного белья, вдруг прижимает женщину ближе к себе, с силой, впиваясь в её губы коротким прикосновением, и отпуская, давая выдохнуть горячий и жгучий, как дым, воздух, когда пламя внутри них вспыхивает с утроенной силой, укутывая своими языками, испепеляя ими кожу, и не оставляя более места для льда ни в умах, ни в сердцах; весь лёд вскипел, словно разлитая ртуть, разбегаясь по венам, обжигая, и заставляя повторить движение вглубь... зарывшись в её волосы, окончательно растрепав причёску, Гвидо заставил её слегка откинуть голову, чтобы даровать шее серию быстрых поцелуев, и вскользь коснуться ладонью груди, пройдя рукой вдоль тела вниз, чтобы помочь не так уж давно вывихнутому бедру совершить ответное действие, делая движение ещё сильнее и чувственнее, заставляя огонь поглощать их тела и души без остатка, подчинять их, и словно желая подчинить Маргариту своей власти... чтобы почувствовать её сопротивление себе, её силу, в которой больше нету опасности для его здоровья...

+1

12

Дрожь прорезает тело, заставляя мягко отвлечься от слишком острой ласки. Приходится убрать руку, потому что Гвидо  ясно дает знать, что ему приятно, но все же он не слишком желает подобных ласк. Омбра тихо вздыхает, но руку убирает, постепенно тая в его объятиях и зажигаясь ярким пламенем острого и очень чуткого желания. очень чистого и такого откровенного, что кажется - еще немного и от ее обнаженного, распростертого тела на постели останутся лишь угольки и пепел. Она вскрикивает, когда он сам начинает ее дразнить, забирая власть в свои руки сполна, и нервно ерзает, уже безудержно желая логичного продолжения их прелюдии, но он не торопится, отнимая у нее тонкие струйки разгоряченного воздуха. Омбра дрожит всем телом от снедающего ее нетерпения, и сильнее притягивает мужа к себе, чувствуя что постепенно сходит  с ума от поглощающего ее жара. И снова тянется туда, куда он не допускает ее так легко, лишая простой женской радости подразнить мужчину, который доставляет столько наслаждения своими прикосновениями, поцелуями, жадной нежностью, которой ей так не хватает ночами, когда его нет рядом.
Марго дрожит, когда ощущает его дыхание так близко от разгоряченного лона, но знает, что ни сегодня, ни сейчас не станет опускаться до столько откровенной ласки, и порой это становилось камнем преткновения, пока еще не слишком раздражающим, но уже поставленного галочкой где-то  в мыслях. Которые практически сразу разлетаются птицами, когда темноту и тишину комнату, до этого нарушаемую только хриплым дыханием и шепотом, разрезает громкий стон, когда выгнувшаяся в руках любовника женщина, торжествуя и наслаждаясь ощущает проникновение, практически сразу превращенное в движение. И сильные руки-стебли почти сразу обвивают его шею, что бы слегка оцарапать шипами-ногтями, и обжечь сладким, жадным поцелуем с привкусом металла, заставить пылать  и гореть, пытаясь перехватить инициативу в сладостных движениях, которые напоминают ход корабля по бурному морю, и кажется что сейчас это головокружение станет бесконечным, но еще далеко до девятого вала.
- Я хочу... - Тихо шепчут губы в его губы, и жадные движения бедер, усиливающие проникновение, становятся словно подтверждением ее острого желания обладания этим мужчиной, который там, за гранью чужих миров ей не принадлежит. Но  в этом мирке, наполненном стонами, сладким запахом секса и наслаждения, темнотой и жесткостью казенных простыней, он принадлежит ей, и следы от ее ногтей - словно клеймо на его влажной спине.

+1

13

Распоротая под её острыми ноготками кожа слегка саднит, но ему кажется, будто это собственная кровь закипает, не успевая свёртываться, выплёскиваясь через небольшие царапинки и жестоко обжигая кожу, и эта кровь словно собирается в новые цепочки, выстраивается в новые мышцы, получает новую силу, и на спине в тех местах, где поработали пальцы Маргариты, режутся крылья их грехов, уносящие их к тем демонам, которых они породили в Риме своим случайным порывом, которые вновь заключили их в клетку собственных желаний, подвесив её над огнём, пытаясь в очередной раз сжечь их, словно средневековых колдунов... персональная инквизиция совести, что более не способна наказывать - и дарует лишь наслаждение, почти переставшее быть преступным, но оставшееся тайным, и не утратившая ни грамма своей остроты и опасности, перечеркнувшая традиции, связывающие их обоих, и тем самым сделавшие кровные обряды ещё крепче и священнее. Для них обоих... И Гвидо всё ещё не давал ей возможности перешагнуть через эти обряды ещё раз, заставив убрать ладонь, чтобы дать почувствовать куда более сильное ощущение, и насладиться им и самому тоже, почувствовать их силу, ставшую совместной, ощутить удвоенную власть и услышать, как сердца сливаются в одном ритме, порываясь из грудных клеток навстречу друг другу, чтобы слиться вместе, стать единым органом в едином организме... и повинуясь ему, Монтанелли сам прижимает её сильнее к себе, двигаясь ей навстречу, навстречу их совместному желанию, заставляя их пожар вспыхивать, превращаясь в их общее огненное дыхание... Рука скользит вниз, повторяя движение тел, и подвязка одного из чулок вдруг ослабевает, повинуясь пальцам - и тонкая ткань сползает ниже, послушно открывая ладони полный доступ к здоровому бедру Марго, помогая ей ощутить следующее движение вглубь ещё сильнее, и вновь повторяя его на коже, слегка поддразнив прикосновением к пятой точке и проследовав дальше на спину, заставляя прижаться ещё ближе, окончательно захватывая женское тело в плен, отбирая свободу, позволяя наслаждению целиком захватить женщину, чтобы почувствовать её сопротивление ему, одновременно ощущая бешенное биение её сердца под ладонью, что слегка сжало её изящную грудь...
- salito... - повторяет он, выдыхая в её губы, и чуть-чуть прикусывает нижнюю, не желая разрывать прикосновение полностью перед тем, как вновь повторить его в следующем поцелуе, позволив им обоим задохнуться в пожаре друг друга, чтобы вдохнуть двойную порцию кислорода на следующем круге их общего ада, или рая, или чего-то пограничного между ними, вдохнув в крылья, одни на двоих, ещё больше сил. Вкус её губы и впрямь имеет что-то общее с ароматом розы; как сильное и стройное тело - с её колючим и опасным стеблем... разве что шипы на розе не имеют того яда, каким способна отравить Омбра - она гораздо опаснее любого цветка на свете... и прекраснее. Он слегка разжимает объятия, давая ей глоток свободы, и касаясь губами её шеи, плеча, груди, лаская ладонями её талию - и удерживая её одновременно, будто боясь потерять Маргариту; двигаясь... заставляя кровь кипеть и бурлить, смешиваясь, выплёскиваясь, заставляя огненные крылья становиться всё сильнее, и начинать взмахи, чтобы помогать их движению вверх и вперёд, одновременно с её стонами, обжигающими уши и поселяющими её огонь и в голове, захватывая даже фантазию, не говоря уже о разуме... его самого превращая в бешенное пламя, стремящееся захватить её тело, сжечь его без остатка - и одновременно не оставить ни единого следа своего присутствия, не оставляя место для боли - для неё нету места в их постели, она удел жизни и её опыта, но не секса; и даже её больную ногу он старается не задеть ещё сильнее, чтобы боль не мешала её удовольствию. Губы почти с хищностью касаются её подбородка, когда Гвидо вновь возращается к ней наверх, заставляя откинуть голову, зарываясь в её причёску пальцами, но даже волосы Маргариты сейчас кажутся языками огня, обжигая кожу ладони и заставляя огонь ещё быстрее двигаться по его венам, замещаяя собой кровь, сжигая организм изнутри и снаружи, раскаляя напряжённые мышцы, словно сталь, заставляя переходить от напряжения к расслаблению и наоборот со скоростью пламени; но даруя обжигающее, но очень легкое дыхание вместо едкого дыма. И кажется, что даже кожа постепенно плавится, превращаясь в лаву, постепенно больше обжигая руки, чем даруя ощущение прикосновения... отчего хотелось прикасаться к ней снова и снова...

+1

14

Кажется, что жар разорвет ее грудь, кажется, что  ее просто сейчас сожжет дотла, оставив в руках ее мужа лишь горстку пепла, который осыпется, оставшись лепестками на коже и волосах, и памятью  в сердце. Она выгибалась, сгорая в этом пламени, прижимаясь к Гвидо  все сильнее, не в силах справится с той страстью, что  сжигала ее, уничтожала ее душу и развращала ее сердце, закрытое столько лет, и внезапно открывшееся человеку, который мог  его хранить, мог его сберечь, и хотя бы не уничтожить.
Жар скользил по ее коже, расплавляясь раскаленным потоком. словно кровь  закипала, сплетая вены в единое целое, заставляя чувствовать себя лишь  частью его тепла, его прикосновений, того безумия, которого не могло быть у них, но стало частью их жизней, раскрывая иные грани отношений и характеров, слишком жестких в этой жизни, но оказавшиеся слишком близкими.  Огненный цветок, разгорающийся в темной комнате, лишенной единственного источника света, огненные лепестки, черное пламя прикосновение, мгновенных желаний, ощущения, за которые они оба платили своей безопасностью, безопасностью Семьи, ее секретами. То ради чего стоило жить...
Роза расцветала с безумной скоростью оплетая тело мужчины тонкими ветками с острыми шипами, лишь дразнящими кожу прикосновениями, но не оставляющими ни единого следа, ни единой зарубки, только сладость жадных прикосновений. Она не хотела его терять, не хотела отпускать, и и этот безумный танец, со сложными и одновременно такими простыми па, превращался в мистическое действо на двоих, сладостное и греховное...
- il mio...
Тело, казалось было отдельно от всего, расплавившееся, покорное и словно затянутое в корсет невообразимой сладости, тягучей как патока, и сносящей крышу не хуже любого амфетамина.Это было так знакомо, но одновременно настолько ново, что она не раздумывая позволяла себе подчиняться тому вихрю, который закручивался где-то внутри от каждого неловкого движения, от каждого прикосновения и заданного ритма наслаждения, то ускоряющегося, то замедляющегося, словно магия пробовала ее на прочность ее выдержку и самоконтроль. Вот только в данном конкретном случае ни то, ни другое не присутствовало, уступив место бесконтрольной чувствительности, агрессивной и эмоциональной, отчасти даже животной.
Очередное прикосновение мятущихся рук к шелку вызвало вдруг ошеломляющую вспышку где-то внутри, перед глазами потемнело, и сознание окончательно отключилось, предоставляя нервным окончаниям делать свое благое тело, скручивая ошалевшее от навалившегося наслаждения тело в тугой комок из нервов.
Крика не было, был тихий хрип, и прикушенный пальцы лежащей на губах руки - её эмоциям нужен был выход, и они его получили, унося ее за собой в ослепительный полумрак искреннего наслаждения. Слабость была оглушающей... и от этого казалось, что где-то внутри навсегда поселилось нечто светлое... но свету не было места.
Ощущение расслабленности наполнило тело, еще дрожащее, еще расслабленное, еще покрытое бисеринками ледяного пота, где напряженные пальцы еще сжимали шелк смятой простыни, а мышцы сведенных ног были настолько расслабленны, что она боялась, что не сможет встать...

+1

15

Крылья становились больше, сильнее, и вместо перьев - обрастали языками пламени, обжигающими и сильными, но лёгкими, сжигающими и заставляющими чувствовать каждый их взмах, каждое движение ещё сильнее и ещё глубже, утопая в наслаждении и захлёбываясь собственной страстью, забывая дышать - и воздух в этом бешеном водовороте становился раскалённым, сжигая лёгкие изнутри, в то время, как снаружи их, казалось, обжигала кипящая, загустевающая, похожая на лаву, кровь... что тоже входила в состав этих крыльев, каждый взмах которых Гвидо слышал в своих ушах стоном сладким Маргариты, и прижимая её всё плотнее к себе, касаясь её тела всё сильнее, будто боясь, что выпустит его навсегда на пике наслаждения; и одновременно - нежнее, чтобы удержать её на этом пике и удержаться там самому... перед тем, как сорваться вниз. И кипящая кровь шумела в ушах, как водопад, а пересохшие губы снова и снова касались её влажное кожи, будто желая насытиться ей, но уже не касаясь губ Маргариты, не желая более перекрывать ей дыхание; чтобы иметь возможность продолжать ловить его, каждый вздох, касаясь её вздымающейся груди, ощущая горячий воздух на расцарапанных спине и шее вместе с огнём полыхающих крыльев, уносящих их куда-то... Гвидо в очередной раз прошёл ладонью по её телу, ласкаясь, и коснулся бедра, прижимая напряжённую ногу Марго к своему телу, чувствуя, что их огню недолго осталось танцевать этот бешенный танец, дарующий наслаждение их телам и разрывающий душу на части; скользнул на плечо другой рукой, желая, чтобы Омбра была к нему как можно ближе в этот момент, и прижался губами к её шее, давая ей почувствовать собственную близость ещё сильнее - они взлетали куда-то вверх... или наоборот, падали, увлечённые воздушным вихрем?.. Мышцы непроизвольно сокращались и расслаблялись, даруя и боль, и сладость на вершине наслаждения, в то время, как души, слившиеся воедино, наслаждались этим полётом, а сердца совершали обороты, словно заведённый до своего предела мотор. И их сила, кажется, была максимальной в этот момент, сила мышц, сила тел, сила их единения и наслаждения, и крыльев, спаянных из стонов, движений и огня... до тех пор, пока резко не исчезла, уступив место расслабленности и сделав падение окончательно бесконтрольным; Гвидо слегка расслабил своё объятие, чувствуя, что сила уже больше мешает им обоим, и позволяя и ей расслабиться в своих руках, и стать ему ближе одновременно, мягко осев на постель... Мир их грехов в очередной раз выжгло собственном огнём, оставив лишь их двоих посередине себя, наслаждаться собственным теплом и получать удовольствие от ещё горячей золы, что будет остывать постепенно, пеленая их в своих объятиях...
Он осторожно устроился рядом с ней на постели, стараясь случайно не задеть вправленное бедро, и снова заключил в объятия, прижимая ближе к себе и мягко касаясь её губ, не целуя, но давая возможность почувствовать свою близость и превратить это фальшивое прикосновение в поцелуй, как в продолжение расслабленных ласок. Его пальцы мягко гуляли по спине женщины, не дразнясь, просто будто улавливая остатки тепла и собирая частицы влаги. Слух улавливал её сбившееся дыхание, ещё горячий воздух касался его лица, и это было сейчас для Гвидо самой лучшей музыкой; ему нравилось просто касаться её губ, находясь рядом, наслаждаясь этим ощущением удовольствия и расслабленности вместе с ней... и будто почувствовав напряжение в её больной ноге, его рука вдруг соскользнула со спины на ткань чулка, мягко массируя внешнюю сторону бедра, а на губах появилась лёгкая улыбка, и он слегка отстранился, чтобы посмотреть в лицо Омбры. Немногие отдавались ему так открыто, как она - казалось, ей ничего не стоило перенапрячь свою бедную мышцу так, чтобы это стало травмой, только ради того, чтобы Гвидо почувствовал то тепло, что она прячет от всех за своими холодными стальными масками... Или же она со всеми мужчинами была настолько же откровенной и чувственной в постели? Он не знал этого, да и... какая разница? Он любил её. И сейчас вновь потянулся к её чувственным губам, на этот раз не оставляя ей выбора, заставляя подчиниться, даровать ему мягкий, не жадный, но полноценный поцелуй, ощущая медленно остывающий воздух кожей и тоже дыша через нос, не давая насытиться ни собственным, ни её измученным температурой легким и заставляя сердца продолжать бешено биться, словно это могло бы помочь выработать новое тепло или хотя бы помочь сохранить старое...

+1

16

Она утыкается ему в плечо, совершенно лишенная каких-бы то ни было сил. Утыкается, зная, что он не станет откатываться и требовать себе пространство, а просто обнимет ее прижимая к себе, очень нежно и осторожно, словно хрупкую китайскую вазу.  И Маргарите комфортно  в его руках, хочется лежать так бесконечно долго, и оттого острее ощущение отведенного им времени, час, максимум два, предел  - три, затем нужно снова разбегаться и прятаться за масками босса и консильери, сухо здороваться на встречах, и обсуждать дела, хотя очень хочется прикоснуться к нему, и целовать, закрыть двери и совокупляться на столе в кабинете, или в вип-зоне в его стриптиз-баре, а может просто обниматься и целоваться как школьники, трогательно держась за руку и не рискуя приступить  к чему-то более интимному. У них не было этого всего - у них вообще ничего не получалось как у людей. Два соития с перерывом в десять лет, общий ребенок, ставший открытием для одного из них совсем недавно, долгая конфронтация на почве невозможной для обоих близости, власть  и внезапный срыв, когда оба оказались  в ситуации когда уже невозможно отрицать влечение к друг другу, и - как наказание за этот срыв - невозможность открыто быть вместе, и эта игра в кошки-мышки, утомительная и в чем-то унизительная, и в тоже время так восхитительно возбуждающая не только эмоции, но и тела.
- Я очень соскучилась... - Она ловит этот поцелуй, и дрожащие ресницы, как крылья бабочки, скрывают счастливые глаза, губы чуть дрожат, но поцелуй отдается насыщенным, жадным, она вновь обвивает его шею руками и не давая отстранится слишком быстро - словно пытается насытится его нежностью и сладостью. Словно это может замедлить время, и наконец дать им сполна прочувствовать друг друга. Эта нежная близость, длиться недолго, но так мучительно сладко. Омбра сама разрывает поцелуй и вновь прячет лицо на груди у Гвидо, чувствуя что нужно возвращаться к делам, и так не желая покидать их греховную клетку, в которой царит адский жар, но так тепло  и уютно по сравнению с внешним миром, что невозможно просто так сделать шаг  и уйти. Это нонсенс...

+1

17

Вдыхать запах её волос, обнимая её, просто лежать с ней рядом на постели в голом виде, и ощущать, как её сильное и гибкое тело расслабляется от его прикосновений, чувствовать, как она дышит, и как тёплый воздух касается кожи... Казалось, что это всё, чего ему нужно от жизни - просто находиться рядом с ней, ощущать этот покой, и слушая ночную тишину вместе с ней. Хотя раньше, всего каких-то десяток лет назад, это было бы самой большой их проблемой, причиной большинства их конфликтов, слишком тихих, чтобы даже они сами смогли услышать боль друг друга... хорошо, что Гвидо способен услышать её сейчас - как её боль, так и её радость, и её счастье. Что они могут доверять друг другу не только как партнёры по бизнесу и не только как партнёры по сексу. Что просто один из них имеет право скучать по другому, когда его нет рядом... Это стоило и всех масок, которые они носили, находясь вне пределов мирка, который создали своими запретами, сексуальной распущенности молодожёнов или же всей трогательной ерунды юных подростков. Да, они скрывались от всех, словно находились не в одной организации, а были членами враждующих фамильных кланов или солдатами разных армий в одной и той же войне, и всё никак не могли рискнуть доверить свои тайны кому-то ещё - но всё то, что происходило между ними, даже в течении всего нескольких часов, неполной ночи, и в физическом плане, и в моральном - всё это было настоящим. За всё настоящее приходится платить вдвойне в их мире. Об этом не упоминается даже в негласных правилах - это каждый для себя однажды понимает сам... и он понял это ещё задолго до того, как стал отцом и в первый раз. Они с Маргаритой знали, чего стоит их роман, лучше любого из тех, кто мог бы поддержать и порицать их. И это было ещё одной причиной, чтобы не делиться ни с первыми, ни со вторыми...
- Я тоже очень соскучился по тебе... - Гвидо вдыхает аромат её волос, слегка спутанных сейчас, но всё ещё мягких, и одновременно сильных, полностью под стать своей хозяйке, и мягко касается поцелуем её макушки. Он не думал, что сумеет полюбить кого-то так по-настоящему в свои пятьдесят. И уж тем более не мог подумать о том, что этим человеком мог бы быть другой мафиозо, из их Семьи; не говоря уже о том, что это будет консильери... его консильери. И что он вновь будет отцом... Он самому себе казался сейчас вымышленным персонажем, перемещённый в вымышленный мир. Всё это было слишком сложно и невероятно, чтобы быть правдой. Словно это был уже не тот Гвидо Монтанелли, а кто-то другой, надевший его маску. Но - решения всё ещё принимал он сам. И всё то время, что он находился при статусе, с тех пор, как покинул тюрьму - он боролся за своё право самому принимать эти решения. Ему не нужны были власть и богатство, его устраивала и та машина, на которой он ездил, ему и так хватало денег на хорошие туфли... лидер - вовсе не тот, кто имеет самый большой авторитет, или тот, кто чаще всего появляется на сцене, а тот, кто пишет правила. Правила сейчас писались ими двумя - почти одновременно с их соитиями. Эти несколько часов от ночи, когда наблюдение ослабевает настолько, чтобы он мог пробить в нём дыру, выделены им обоим не только друг на друга....
- Что происходит с делами? - едва только дыхание восстанавливается настолько, чтобы можно было говорить о бизнесе. Голос всё Гвидо ещё негромок, но в нём уже почти нет предыдущей нежности; он не успел одеться, и не сделал даже попытки найти свою одежду в комнате, и рука всё ещё продолжала мягко массировать её бедро - но перед Маргаритой уже вновь был босс, а не любовник. Тот, на ком лежала ответственность за любое действие, связанное с организацией. Тот, кто писал правила, и вписал в эти правила их самих, сосредоточив в её руках ту власть, которую она давно уже заслужила, работая на Торелли и семьи в Италии, и с которой она могла бы справиться, как никто другой не смог бы. Но он всё ещё не даёт ей поднять головы, касаясь подбородком её макушки, давая ей возможность прятать свой взгляд ещё некоторое время и пряча свой собственный, в котором ещё не было достаточного количества стали для их статусов... даже находясь в них, они могли разговаривать друг с другом максимально открыто. Как босс и консильери, как муж и жена... - Я слышал, вы с моим племянником встретились недавно. - в голосе послышался едва ощутимый укол ревности. Анджело - её ровесник, моложе её всего на какой-то год, весьма недурен собой, неглуп, и у женщин пользуется популярностью; если бы он не был так уверен в Маргарите - вполне мог бы допустить, что он попытается увести мать своего кузена у дяди... тем больше было шансов к этому вернуться, если Марго даст ему хоть единственный повод усомниться в своей верности. Самую крепкую уверенность можно слишком легко пошатнуть, потому-то врагов и держат ближе, чем друзей. Впрочем... здесь нет его врагов. Во всяком случае, пока он не сомневается ни в нём, ни в ней, всё будет в порядке. - О чём беседовали? - хорошо, что им было проще встретиться друг с другом, чем ему - с любым из них. Оба обладали почти одинаковой властью в разных областях действия Семьи. И оба они нужны были ему, как самые ближайшие люди в иерархии клана, первые его доверенные лица; те, кто поддерживает его во власти и воплощает эту власть в действие - консильери и сотто капо... левая сторона сложного организма Семьи и правая - слева сердце, справа - печень...

Отредактировано Guido Montanelli (2013-07-26 17:08:09)

0

18

Омбра чуть поморщилась от слишком резкого по ее мнению перехода от личного на дела. Лежа на постели, еще расслабленная после секса, она не слишком торопилась разговаривать  с мужем о том, ради чего вообще затеяла эту слегка незапланированную встречу. Обсуждать Анджело в их постели, пусть и на нейтральной территории, ей казалось кощунством и неуважением по отношению к их с Гвидо отношениям. Но с другой стороны, вопрос требовал немедленного решения, и Омбра понимала это как никто другой. Она слишком хоршо знала, насколько быстро может развалиться организм Семьи, если один  из его "органов" внезапно откажет. И их конфликт с Анжем вполне мог закончится такой драматичной нотой - просто потому что он зверски ее раздражал, и похоже, что это было очень взаимно,  и лишь вопрос времени, кто первый возьмется в этом бою за оружие. И чем закончится эта кровопролитная дуэль. Вряд ли Гвиджо хотел терять племянника или любовницу - хотя потери были бы однозначно неравнозначными.
- Встретились... - Она грустно улыбается и смотрит куда-то даже не пытаясь поднять головы. Ревность  в его голосе одновременно и обижает и тешит. Первое - потому что она не понимает, как он вообще может ревновать  к своему племяннику, напряжение между ней и Анжем - видно даже невооруженным глазом, и видно еще со времен их общего представления друг другу на посвящении Лео. Тешит, потому что это признак того, что он действительно любит ее, и может чувствовать что-то, что является признаком чувства собственности.
- Ничего хоорошего. - Она все-таки подняла на него глаза. - Мне не к лицу жаловаться... Но у нас с ним очень напряженные отношения, и все может закончится не слишком радужно. Его шовинизм по отношению ко мне, это как минимум проявление неуважение ко мне как к члену Семьи. При чем Семьи в которой я выросла, а не пришла по приглашению как он. - У нее ровный и спокойный голос, лишенный миодуляций, и любых признаков обиды или злости, она просто констатирует факты и ставит Гвидо перед ними, чтобы он сам мог оценить происходящее. - Он знает о нас. И проявляет не слишком нравячищийся мне интерес к Дольфо.

+1

19

Гвидо не хотел терять никого из них - впрочем, естественно, никакой босс, начальник или генерал вообще не хочет и не может хотеть терять никого из своих людей, или людей своих людей, это вполне закономерно - люди, да и не только люди - все живые существа не хотят ничего терять. В этом нет ничего странного или страшного. Но отсутствие потерь - не одно и то же с накоплением лишнего; от хлама время от времени нужно избавляться, иначе он попросту будет мешать жить и тебе, и всем, кто тебя окружает. К их числу относились и Маргарита, и Анжело - они не были хламом... и были нужны ему оба. И более того - оба были членами его семейства, его родными, точно так же, как Лео, Сабрина и Дольфо. И выбор между ними тоже был попросту невозможен. Это было бы тем же самым, как выбор между тем, что потерять - правый глаз или левый.
Возможно, решать эти вопросы было сейчас не совсем подходящее время и место, но с другой стороны - где ещё можно обсудить семейные вопросы, как не на их личной территории? И вопросы были именно семейными, касались межличностных отношений больше, нежели бизнеса, как бы тесно не было связано то и другое в их случае. Именно от того, насколько Маргарита и его племянник будут относится друг ко другу, и будет зависеть их совместная работа, которую он, как глава Семьи, будет контролировать. Впрочем, Гвидо прекрасно знал о том, что между ними не всё гладко - Анжело был одним из тех, кто сразу не принял Марго; теперь же, когда выяснилось, что она - мать его двоюродного брата, всё усложнялось. И скорее всего, он примет сторону Рины, а не Лео... Глупо ревновать. Но от любви до ненависти совсем немного в обе стороны. Оттого он и ревнует... Напористый Монтанелли более подходит ей по темпераменту, чем Монтанелли спокойный. На самом деле, Анжело и Маргарита многого могли бы добиться, работая вместе, особенно при его поддержке - он это видел сразу. Оттого они и нужны были ему так близко.
- Тебе ли привыкать к шовинизму... - Гвидо слегка сжал губы, мягко касаясь её волос ладонью. У женщины в преступном мире даже ещё больше проблем, чем у женщины просто в мире мужском; не говоря о таких организованных структурах, как итальянская Мафия. Кто-то будет поддерживать, навязчиво предлагая своё сильное мужское плечо, кто-то - будет нарочно топить, не видя равного и не желая терпеть внутрисемейную конкуренцию женищны, но, в не зависимости от отношения, почти никто не будет видеть в ней равного, и ещё меньше людей готовы будут подчиняться её приказам... Монтанелли не говорил, что понимает, какого это. Нужно самому быть женщиной, чтобы это понять. Но он уже ни раз наблюдал за ними, видя, что происходит в Семье. - Я не могу заставить его уважать тебя. А если и попытаюсь... это будет проявлением твоей слабости, а не моей и не его. - с вопросом уважения к своей персоне Омбра должна справиться сама. Но не таким способом, которым это сделать легче всего. Гвидо не надо было оценивать происходящее - он понимал, что это неизбежно будет происходить, и вполне мог дать оценку и заранее, готовый к последствиям, и к этому разговору заранее готовый тоже. Он отвечал за свои действия и свои назначения. Монтанелли слегка поморщился, услышав её последнюю фразу о том, что она выросла в этой Семье - козырять своим происхождением было не совсем вежливо и правильно в этой ситуации; они с Анжело были на равных именно в этой Семье, и стояли на одной ступени власти. Если уж на то пошло, она тоже работала с другими Семьями довольно продолжительное время. Гвидо не стал вспоминать об этом вслух, зная, что это ни к чему хорошему не приведёт - потому что глупо отвечать на неподобающую фразу ещё одной такой же. Они не в бейсбол играют, чтобы подсчитывать очки после каждого хода, и постоянно следить, кто на какой базе находится.
- И что же в этом интересе тебе не нравится? Дольфо его кузен... это нормально. - каким бы Анжело ни был и как бы вызывающе себя ни вёл иногда, он всегда ценил свою родную кровь - наверное, так, как не ценил её никто из оставшихся на этом свете Монтанелли; и как бы сильно Маргарита не была недовольна подобным родством, его нельзя просто отменить. Дольфо был Монтанелли по отцу, и вместе с тем, как у него отец появился - он обрёл и брата, и сестру, и кузена. В этом плане Гвидо полностью доверял Анжело - он не стал бы использовать ни её ребёнка, ни родство с ним против неё, даже если увидел какую-то возможность это сделать. Он уважал табу Мафии.
- То, что происходит между вами, вполне нормальное явление. Я знал, что так будет. Уверен, и ты подозревала тоже. - это напоминает как раз-таки ситуацию с Дольфо и Сабриной, ставшими невольными конкурентами внимания своего отца; только в их случае это было совсем на другом уровне - там, где эта конкуренция имело свойство быть полезной. Иногда важно уметь действовать наперегонки, а не сообща. Наперегонки - но не в драке. Хищник должен быть голодным, но насколько бы он не был голоден - он никогда не нападёт на подобного себе; и не потому, что испугается его когтей и зубов. - Ваша неприязнь - это катализатор. Чем лучше вы будете стараться утереть друг другу нос, тем больших результатов сможете достигнуть. А на самом-то деле - вам просто нечего делить, потому и гадить друг другу нет необходимости. - а Дольфо - то, что связывает их, а не наоборот. Гвидо усмехнулся. Возможно, его стратегические решения могли расцениваться, как подлые, но... Маргарита должна была знать правила игры. Они оба находились в этом бизнесе очень долго...

+1

20

Она чувствовала себя маленьким ребенком. Иначе нельзя было назвать это отвратительное ощущение - Гвидо просто отчитал ее, по прежнему оставаясь с ней в одном постели, прижимая ее к себе, и отдыхая после жаркого секса. И все же, впервые за много лет, после смерти Антонио, она чувствовала себя маленьким ребенком, сделавшим ошибку,  раскаявшимся в ней и получившем жестокую отповедь взамен ободряющих слов. Она в принципе не слишком рассчитывала, что  Гвидо поддержит ее  и тем более, сделает что либо в этой сфере - такие ошибки могли стать фатальными для них обоих. Но хотя бы сохранить нейтралитет... к тому же он сам просил сообщать, если возникнут проблемы, не хранить от него тайн, и она сделала это совершенно спокойно. 
- Я не прошу тебя зарабатывать мой авторитет... - Она приподнялась на локте, глядя на него  в темноте и словно безошибочно чувствуя его настроение.  - Я вполне способна сделать это сама.  Как и решить вопрос с твоим племянником... - Как-нибудь... Ну здесь сложно скрывать, что Омбре было гораздо проще застрелить к чертям этого племянника и подсунуть Гвидо своего ставленника - в Италии приходилось и не так выкручиваться, чтобы оставаться у власти. Благо спать ни с кем не было необходимости, ведь  именно так предполагал Анжело, что она стала консильери лишь потому что  была ночной кукушкой.  Она уже привыкла к этому подозрению, но столь нагло и отвратительно ей еще не бросали его  в лицо.
- То, что происходит между нами, может вылиться в локальный конфликт в Семье. И не вздумай решить, что  я угрожаю... - Она резко дернулась и буквально оседлала его, опираясь ладонями по обе стороны от его лица, и глядя в глаза зло и беспардонно. Волосы упали с плеч, закрывая их от внешнего света, и без того отсутствующего сейчас в комнате. - Потому что я не библейский персонаж, и терпеть долго не буду, как и он меня, и мне это было  ясно дано понять. - Она не отводит глаз, и падающий свет луны, чуть пробивающийся через окно, лишь подчеркивает жесткость ее черт сейчас.
- Я не хочу, чтобы наш сын встречался с ним. Ты сам даешь  в его руки очередной рычаг давления. Мне уже все равно  -  я в глазах большинства - шлюха, использующая сына чтобы давить на тебя, но твоя репутация может просто вылететь к черту. А что бы бывает с теми, кто теряет авторитет, не напомнишь?

+1


Вы здесь » SACRAMENTO » Заброшенные эпизоды » Равновесие.