внешности
вакансии
хочу к вам
faq
правила
кого спросить?
вктелеграм
лучший пост:
джеймс рихтер
Боль в ноге делилась на сотни импульсов, а вместе с ней закипала запоздалая злость... читать далее
СЕГОДНЯ В САКРАМЕНТО 33°C
jack

[telegram: cavalcanti_sun]
aaron

[telegram: wtf_deer]
billie

[telegram: kellzyaba]
mary

[лс]
tadeusz

[telegram: silt_strider]
amelia

[telegram: potos_flavus]
anton

[telegram: razumovsky_blya]
darcy

[telegram: semilunaris]
edo

[telegram: katrinelist]
eva

[telegram: pratoria]
siri

[telegram: mashizinga]
RPG TOP

SACRAMENTO

Информация о пользователе

Привет, Гость! Войдите или зарегистрируйтесь.


Вы здесь » SACRAMENTO » Доигранные эпизоды » out of control


out of control

Сообщений 1 страница 17 из 17

1

ПОЛИЦЕЙСКИЙ БАР | ИЮНЬ 2006 | 0:00

Sean Brennan, James Richter
http://se.uploads.ru/ZnrHg.gif http://s0.uploads.ru/USFRL.gif

What shall we do with a drunken Richter,
What shall we do with a drunken Richter,
What shall we do with a drunken Richter,
Lately in the evening?

краткое изложение

http://s4.uploads.ru/QJOYr.gif

Отредактировано James Richter (2021-05-05 00:33:53)

+3

2

в н е ш н и й  в и дНа дворе стоял теплый июньский день, с самого утра радующий ранним, ярким солнышком и отличной погодой, опровергая прогнозы тыкающих пальцем в небо синоптиков, что предупреждали о грозе и сильном ветре и советовали остерегаться открытых мест, чтобы не дай Бог никого не унесло резким порывом. Ни одного облачка нельзя было найти в том бесконечном, голубом океане, что плавно протекал над головой, изредка бросая на головы горожан крошечные капельки дождя. И духота не мешала дышать даже в столь знаменательный день, когда хотелось столько сказать, выплеснуть эмоции наружу, рассказать кому-нибудь о том, что не дает сосредоточиться и просто успокоиться; когда тело трясется от переполняющего его счастья, а ноги от волнения на каждом шагу норовят подкоситься. Такие дни должны быть в жизни каждого человека.
Это был один из тех самых дней, которые обещали запомниться на долгие-долгие годы и непременно радовать самыми приятными и радостными воспоминаниями! Именно о таких днях родители рассказывают своим детям, а может быть даже и внукам, которые, в силу отравления общества немыслимым научно-техническим прогрессом, перестали верить в высшие чувства и существование их как таковое. Кто знает, может быть удастся дожить и до правнуков, в чем Алана даже не думала сомневаться, потому что её жизнь воистину была похожа на настоящую сказку. Она не редко представляла себя гладким утенком, вынужденным все детство и юность терпеть постоянные распри в семье и быть гонимым всеми и отовсюду. Она была тем самым гадким утенком, который, обретя счастье в лице своего супруга, смог сбросить оковы неуверенности и страха, расправить белоснежные крылья и взмыть в небо прекрасным лебедем. И её совсем не смущал тот факт, что через буквально пару месяцев назад ей стукнуло двадцать шесть, то есть уже совсем скоро перевалит через третий десяток, что дома свекровь сидела с ее лапочкой-дочкой и что... Нет, в такие моменты она была совсем не взрослым человеком, совсем не самостоятельной, самодостаточной и волевой женщиной, которая редкого мужчину не может поставить на место.
Улыбка не сходила с её жизнерадостного лица, а душа требовала пуститься в пляс, закружиться в страстном танце любви и закричать, чтобы вся Калифорния узнала, насколько она счастлива! Даже наркотики, пожалуй, не смогли бы вызвать у человека подобной эйфории. Алана совсем не удивлялась ни косым взглядам, пойманным на чересчур веселой себе, ни осуждающим репликам, брошенным в её сторону, ни чему-либо еще. Возможно, со стороны она создавала впечатление сумасшедшей - человека, у которого не все в порядке с головой, а любой компетентный врач первым бы делом заставил ее пройти обследование, чтобы узнать причину столь продолжительного и совершенно неконтролируемого приступа счастья, потому как это ненормально! Неестественно. Нельзя же быть такой счастливой просто так, без нарушения в эндокринной системе или банальных проблем с психикой. Только женщине было не то чтобы наплевать, но сейчас, в эту самую секунду, вышагивая по мостовой и с детской улыбкой щурясь от слепящего летнего солнца, её совершенно не волновало, что о ней думают другие. Пусть завидуют!
Бреннан с большим трепетом думала о том, понравится ли Шону её новое платье, которое она купила ещё в конце прошлого года, но все это время хранила его нетронутым как раз для такого значимого дня, как сегодняшний. У них была годовщина! Кто бы мог подумать, что она замужем уже целых пять лет! Казалось бы, всего несколько недель, а то и дней назад она бежала по одной из городской улиц, постоянно оборачиваясь и надеясь, что чертов мусор наконец отвалился. Ещё совсем недавно Алана проклинала привязавшегося к ней полицейского и посылала его куда подальше каждый раз, когда он приходил и предлагал помощь. Из раза в раз, как будто он был и слеп, и глух, и вообще обладал настолько крошечным умом, что не мог понять, что красноречивое "Да нах ты мне сдался, папаша? Иди свою женушку обрабатывай, а от меня отвянь, прилипала!" означает не что иное, как "Извините, уважаемый, но я не нуждаюсь в вашей помощи. Большое спасибо." Как бы Алана не пыталась избавиться от гложущей ее вины за те слова, за свое непозволительное поведение, сколько бы раз Шон не прощал её, сколько бы не просил забыть о прошлом и начать уже в полной мере наслаждаться настоящим, вместе с ним, она не  могла, нет, как бы не старалась. И с регулярностью просила у мужа прощение за то, что была такой эгоистичной дурой, тем самым выводя его из себя уже на протяжении целых пяти лет! Господи, даже не верится!
От квартиры, в которой они жили своей маленькой семьей, до участка было достаточно далеко, чтобы здравомыслящий человек, не раздумывая, воспользовался транспортом для преодоления данного расстояния. Только не Алана и только не сегодня. Еще ранним утром, когда Шон собирался на работу, они договорились, что встретятся сразу по окончанию его смены. И вышла заблаговременно, чтобы не торопясь дойти до мужа и не опоздать. Ей совсем не хотелось в столь замечательный день садиться за руль или ехать в общественном транспорте. И так было слишком тесно! Женщину буквально распирала буря эмоций, кишащая внутри нее, а потому пешая прогулка выглядела наилучшим вариантом для того, чтобы не только подышать свежим воздухом, но и несколько «остыть» перед встречей с супругом. Ее Шон был настоящим романтиком, но только не тогда, когда дело касалось работы. И Лане совсем не хотелось расстраивать его, а ведь она могла, не сдержавшись, заявившись к нему прямо в кабинет и с детским визгом повиснув у мужа на шее. Перед всеми коллегами. Нет, она не могла допустить подобного. Именно поэтому отправилась через весь город в новых каблуках, прекрасно понимая, что по возвращению ее будут ожидать натертые до крови мозоли. Зато у нее будет еще один повод на проявление слабости и последующие ухаживания Шона за своей горе-женой. Идеально!
Остановившись буквально в ста метрах от полицейского участка, Алана вытащила из дамской сумочки сотовый телефон и неторопливо набрала номер мужа, который, как и ожидалось, ответить не соизволил. Совсем не расстроившись и не дав родиться в сознании ни единой грустной мысли, женщина прогулочным шагом направилась вдоль улицы. Все-таки она пришла чуть раньше запланированного времени, а потому могла и подождать. Тем более погода была такой прекрасной, что грех не прогуляться. Однако Лане того в полной мере сделать не удалось, потому как уже через минуту ее телефон разразился не менее прекрасной мелодией: - Шон, привет. Извини, если… - В который раз извиниться ей не дали. Ну и ладно, не больно то и хотелось! – Да, я уже подошла, но если ты занят - ничего страшного. Конечно, дорогой. Тогда встретимся в баре? Отлично. Я буду ждать. – И снова ничего удивительного или же подозрительного! У Аланы было целых пять лет, дабы не только привыкнуть к работе мужа, но и свыкнуться с тем фактом, что она для него будет всегда на первом месте. Ревновала ли Лана? Еще бы! Только хорошо научилась скрывать сие чувство, ибо Шона она любила куда сильнее, чем ненавидела его работу. Да и что скрывать, не реши он когда-то стать полицейским, вряд ли бы они сейчас были вместе.
В полицейском баре Бреннан приходилось бывать довольно редко. Ей там не нравилось, а потому она старалась появляться там как можно реже. Сегодня, как и всегда, бар был полон полицейских, которые либо только-только закончили рабочую смену, либо вот-вот собирались на нее заступить. Многих женщина не знала, но ее это не тревожило. Все-таки ее муж был лейтенантом полиции и не самым последним человеком не только в убойном отделе, но и во всем департаменте. По крайней мере, Лане никто не мешал так думать. Чувствовала ли она себя в этом баре в безопасности? Нет, но едва ли кто-то из коллег ее горячо любимого мужа решит нажить себе неприятности столь банальным способом, как причинением ей какого-либо вреда, что морального, что физического. Посему, все еще пребывая в более чем приподнятом настроении, Бреннан прошла к стойке бара и попросила у бармена бокал мартини. Сегодня у нее было полное право забыть обо всем и просто наслаждаться жизнью!
[NIC]Alana Brennan[/NIC]
[AVA]http://s4.uploads.ru/4RoV0.png[/AVA]
[SGN]за аватар спасибо Порнорежиссеру[/SGN]
[LZ1]АЛАНА БРЕННАН, 26 y.o.
profession: юрист в госпитале имени Святого Патрика
husband: Shean Brennan
[/LZ1]

Отредактировано Shean Brennan (2017-05-25 15:25:52)

+4

3

- Бреннан, тебя вызывает на...
- Не сейчас! - На полуслове оборвал лейтенант подошедшего к нему коллегу. Он практически выкрикнул эти слова, грубо, раздраженно, чем вызвал немалое удивление - таким его на работе практически никогда не видели. Что бы ни случилось, в какой бы в ситуации они не оказывались, пожалуй, единственным, кто всецело сохранял спокойствие и трезвость ума, продолжал мыслить здраво и давал всем понять, что любая проблема решаема, был именно Бреннан, который в настоящий момент открытым текстом послал человека, всего лишь пришедшего доложить ему, что его страстно жаждет видеть начальство. Было ли Шону до этого какое-то дело? Нет, абсолютно никакого, потому как вопрос, по которому его вызывали, был заведомо известен и, к сожалению, не имел достойного ответа. И вместо того, чтобы прекратить испытывать терпение капитана - начальника убойного отдела, мужчина продолжил копаться в многочисленных документах, небрежно разваленных по всему столу, и как будто что-то в них выискивать. Скорее всего что-то важное для дела, которое он вел.
Бреннан работал, по крайней мере создавал видимость подобной деятельности, однако стоило коллеге уйти, а ему - остаться одному в кабинете, все папки с бумагами одним махом полетели на пол. За ними отправился и светильник, и монитор компьютера, и присоединенная к системному блоку клавиатура. В одну секунду лейтенант сбросил все со своего стола, после чего ударил по нему кулаком так, что до слуха донесся глухой треск. Как же его все достало!
Вся последняя неделя была всецело пропитана болью и ненавистью ко всему живому. Не было ничего, что раньше являлось смыслом: ни желания спасать человеческие жизни, ни былой тяги к вершению справедливости, ни банальной необходимости быть кому-то нужным. Все исчезло, оставив после себя лишь пустоту. Шону ничего не нужно было, кроме как ответа на один элементарный вопрос: за что? Он никогда не витал в облаках и смотрел на мир отнюдь не через розовые очки, которыми порой так хотелось воспользоваться, чтобы хотя бы пару минут не видеть того ужаса, что творится вокруг, и перевести дух. Им уже многие годы был осознан тот факт, что жизнь конечна. Человек, кем бы он ни был, какую бы должность не занимал и сколько бы денег не хранилось на его банковском счёте, может умереть в любую секунду. Каждое мгновение может стать последним. К сожалению, такова жизнь. Бреннан не только знал это, но и принимал, с каждым годом, с каждым расследованием становясь к смерти все более равнодушным. Он тоже умрет. Это может произойти через полвека, через пару лет, а может и через пару минут, когда он пойдёт на ковёр к начальнику, а какой-нибудь подозреваемый, направляющийся в допросную в сопровождении двух офицеров, неожиданно вырвется, выхватит спрятанный пистолет и откроет огонь.  Лейтенант с непоколебимым спокойствием рассматривал подобный вариант, ибо это вполне могло произойти, это было бы естественным. И он не будет искать виноватого в своей смерти, потому как решение поступить в полицейскую академию было им принято самостоятельно, никто не выбирал за него профессию, которой он посвятил последние восемь лет своей жизни.
Нет, Шон не верил в Господа Бога, но сейчас, чувствуя растекающуюся от костяшек до самого локтя боль, он смотрел перед собой и мысленно задавал один и тот же вопрос: за что? Ему хотелось поверить. Поверить так сильно, чтобы его вера заставила Всевышнего явить себя. Лейтенант желал посмотреть в его ясные очи, возможно покорно поклониться, но после обязательно съездить этому бесчеловечному созданию по морде. Попадёт ли он за это в ад? Да пожалуйста, он хотя бы там порядок в кои то веки наведет! Бреннан был готов ответить за все свои проступки и согрешения, он готов был лично лечь под нож, лишь бы...не слышать тех слов.

- Здравствуйте, доктор Пайк. Извините, что не удалось вырваться раньше. Я отец Сары Бреннан. - Протянутая в знак приветствия рука, внимательный взгляд, устремленный на человека в белом халате, беспокойство, которое можно было заметить в излишних движениях, в меняющейся интонации. Он не знал, зачем его попросили приехать, но догадывался, потому как вряд ли подобная суета могла возникнуть без весомой на то причины. И если Шон сейчас здесь, в больнице, стоит и смотрит на доктора, который извиняется перед своим коллегой за необходимость отойти, видя в его глазах печаль и явное нежелание говорить то, что он обязан сообщить, значит обследование, которое они проходили с Сарой несколько дней назад, что-то показало.
- Да-да, конечно. Вы же работаете в полиции, верно? - Осторожное рукопожатие. Доктор Пайк выглядел достаточно приподнятым духо, чтобы давать отцу повод надеяться, что с его ребенком все будет хорошо. Возможно обнаружили что-то такое, что требовало каких-нибудь там процедур или... Честное слово, Бреннан в этом не разбирался. С самого рождения дочка была веселым, здоровым ребенком, который, кажется, за четыре года болел всего пару-тройку раз. Да, конечно, в последнее время она стала более сонной и очень быстро уставала, меньше играла и есть просила гораздо реже. Поэтому они с Аланой и решили проверить малышку, но ведь все нормализовалось. Сара вновь стала жизнерадостной, постоянно что-то ломающей, везде и всюду сующей своей любопытным носик. Все было просто замечательно! Так что мужчина не имел ни малейшего понятия, к чему ему следовало готовиться. Что он мог услышать от доктора Пайка? И что куда важнее, готов ли он был это услышать...
- Доктор Пайк, мы можем обойтись без любезностей? Скажите, что-то с Сарой? Что показали анализы? Можете не церемониться, говорите как есть. - Сдержанно произнес лейтенант. По крайней мере он очень старался быть спокойным, пусть с каждой секундой ему становилось все труднее держать себя в руках. Доктор жестом попросил его отойти в сторону. Они остановились возле перил, откуда открывался прекрасный вид на приемное отделение больницы.
- Ваша жена просила меня сообщить о результатах обследования лично ей, но прежде я бы все-таки хотел поговорить с вами. У вашей дочери дефект сердечной перегородки. Это такой врожденный порок сердца, при которым образуется смешанная кровь, а в следствии нарушается снабжение организма кислородом.- Порок сердца. Врожденный порок сердца...- Странно, что его не заметили сразу после рождения малышки. - Доктор разводит руками. Он и вправду не представляет, как могло произойти подобное упущение.
- Это лечится? - С иссякающей надеждой вопросил Бреннан, чувствуя, как потеют руки, как мысли теряются, как сердце начинает биться все чаще и чаще. Было больно.
- На самых начальных этапах - да. Однако за четыре года сердце девочки износилось, от сердечных перегородок практически ничего не осталось и мы не в состоянии их восстановить. Нужна немедленная пересадка, но доноров, подходящих для Сары, крайне мало, особенно с ее группой крови. Я могу попытаться записать вас в первую пятерку...
- Сколько? - Шон не хотел ничего этого слушать. По крайней мере не сейчас. - Сколько у нее времени?
- Полтора месяца. Максимум два.

Этот разговор никак не мог забыться и дать лейтенанту хотя бы несколько минут для раздумий. Ему нужно было собраться с мыслями, решить, что делать дальше. Однако все сводилось к одному: его малышка умирала. И он ничего не мог с этим поделать. Как и не мог понять, почему заболела именно она. Почему его не сбила машина? Почему он не подорвался на одной из операций? Почему?! Он заслужил смерти куда больше, чем этот маленький, чистейший, совершенно невинный ребенок! За что ей выпали столь тяжкие мучения? За что?!
Стук в дверь. Мужчина резко поднял голову и взглянул на вошедшего. Перед ним стоял начальник, который с самого утра требовал его явиться. Осмотрев кабинет, пребывающий в весьма печальном состоянии, капитан перешагнул через валяющиеся на полу бумаги и подошел к Бреннну. В этот момент в кармане лейтенанта завибрировал телефон, но он не обратил на него внимания. Перезвонит.
- Что происходит, Шон? - Вопрос, на который он не мог ответить. На любой другой, только не на этот. - Ты давно не брал отпуск. Может самое время?
- Не стоит, сэр. Все в полном порядке. - Многозначительный взгляд начальника дал понять, что он ни разу не поверил в слова своего подчиненного. Если бы все было "в полном порядке" - Бреннан бы не сидел сейчас в участке, убитый горем, не разносил в пух и прах свое рабочее место и не выглядел так, словно был смертельно болен. Хотя, уж лучше б был!
- Да, я вижу, какой у тебя порядок. Ладно. Не хочешь говорить - дело твое, лейтенант, но чтобы я тебя в ближайшие два дня здесь не видел, уяснил? Иначе деньги на ремонт вычту из твоей зарплаты. - Шон кивнул, тем самым обещая, что обязательно исполнит отданный ему приказ. Возможно капитан был прав, и ему действительно стоило провести пару дней дома, рассказать, наконец, обо всем Алане и понадеяться, что она не захочет его убить за то, что столько времени держал в неведении. Он ведь хотел как лучше. Лана так давно готовилась к этому дню - их годовщине, так мечтала о том, что обязательно проведет с мужем романтический вечер. Бреннан знал, что поступал неправильно, и готов был нести за это ответственность, но только после того, как мечта Аланы исполнится. Столь  маленькая и незначительная мечта, но делающая ее поистине счастливой. Как он мог взять и отнять ее? Впереди их без того ждало много испытаний, которые, кто знает, смогут ли они пережить. - Кстати, - остановился начальник перед самым выходом из кабинета, - ты не знаешь, где сейчас лейтенант Рихтер?
- Проверяет одну мою теорию по делу в Николс Парк. - Ответив, Шон мысленно начал высчитывать время, которое потребуется капитану, чтобы узнать об отсутствии какой-либо теории по делу в Николс Парк, мало того, об отсутствии в принципе какого-либо дела. И придя к выводу, что этого времени ему должно хватить на определение настоящего местонахождения коллеги, попрощался с начальником, достал телефон и перезвонил жене, которая, судя по всему, уже приехала. Собственно, так оно и оказалось, но в таком состоянии Бреннан не мог спуститься к ней, а потому попросил подождать его в баре. Он обязательно придет через каких-то пять-десять минут. Ему нужно было только привести себя в порядок и...
- Да где ж этого ушлепка черти носят?

[LZ1]ШОН БРЕННАН, 33 y.o.
profession: лейтенант убойного отдела
[/LZ1]

Отредактировано Shean Brennan (2017-05-25 16:52:51)

+5

4

Джеймс не знал, что происходило с его жизнью. Не знал, да и не силился понять, что он медленно, но уверенно чеканил шаг по проторенной дорожке на самое дно, а где-то фоном его жизнь исполняла третью часть второй сонаты Шопена. Ещё немного, ещё один шаг по скользкому склону - и он всё-таки споткнется и стремительно полетит кубарём вниз, даже не успев сообразить, что сдал эту долгую партию в карты, имея на руке несколько козырей. Привычная жизнь начала рушиться, когда он услышал приговор судьи, когда бледное, мерзкое лицо обвиняемого Трэвиса Марсдена расплылось в самодовольной ухмылке. Его оправдали, его, сукиного сына, надругавшегося над трупами десятилетних девочек и потрошившего мальчишек. Ублюдок разрушил десятки семей, а вышел сухим из воды исключительно благодаря прорехам законодательной системы, по которой человек считается невиновным, пока не будет доказано обратное. Это и стало главным козырем в руках опытного адвоката, вертевшего жюри вокруг своей речи высокими интонациями: он манипулировал их сознанием с ловкостью кукловода, указывал на недостаточность улик и давил на совесть, всякий раз напоминая, что за решётку может отправиться невиновный человек, самый обычный рабочий со стройки, у которого были жена и дети. Тщательная работа Джеймса и его коллег, информация, которую они по крупицам собирали, чтобы изолировать маньяка от общества, утонула среди высокопарных слов. Человек, обвиняемый в самых тяжких преступлениях, с чувством триумфа проплыл мимо ложи, где разместились родители погибших, и скрылся от правосудия за тяжёлыми дубовыми дверями в сопровождении адвоката. Он не оставил этим семьям ничего, кроме боли, ненависти, скорби и отчаяния… Джеймс нагнал Марсдена в коридоре, но так и не добрался до его напыщенной рожи; только схватил за грудки, замахнулся для удара, но от страшной глупости его спасли сопровождающий офицер и налетевшие сзади коллеги, скрутившие руки. Инцидент, после которого начальство настойчиво попросило его в отпуск, запустил цепочку роковых событий, и через мучительные два года, насыщенные семейными распрями, запоями и выговорами на работе, он оказался восседавшим на развалинах собственной жизни. Ни семьи, ни дома – только разъедающее кислотой душу негодование.
Двенадцать часов, глухая полночь. Полицейский бар, наполовину заполненный его коллегами по работе. Оживлённые разговоры, улюлюканье и разочарование от бейсбольного матча – «ангелы» Лос-Анджелеса уступили «сойкам» из Торонто. Общая атмосфера проходила Джеймса насквозь, но никак не могла его укутать – ей не нашлось места. В голову бил терпкий запах табачных сортов, которым он уже основательно пропитался с головы до пят. Лейтенант, самовольно ушедший с дежурства на несколько часов раньше, стоял в отдалённом углу возле телефонного аппарата, приложившись плечом к стене и дожидаясь, когда длинные гудки по ту сторону оборвутся чьим-нибудь голосом. Третья бутылка пива, уже практически пустая, с приглушённым звоном опустилась на аппарат. Этим вечером он выпил слишком много, неразумно смешивая градусы, но всё ещё недостаточно для того, чтобы свалиться под барную стойку. Привычно ясный ум заволокло густым туманом тяжёлого алкогольного дурмана, сквозь который путь к свободе прощупывали только две его сущности – гнев и ярость. Спущенные с цепи два зверя, за которыми он следовал, которым повиновался, совершенно не замечая, что тем самым обращал жизнь свою и жизнь окружающих его людей в грёбаный кошмар, достойный пера писателя триллеров.
- Алло? – гудки прекратились, уступив место сонному голосу. Её голосу – той, что однажды поклялась быть с ним и в горе, и в радости. Похоже, первого их в жизни всего за два года оказалось слишком много, чтобы удержать на плаву семейный плот, встрявший в грозную бурю среди бескрайнего океана. Налетевший шторм разбил их судёнышко о скалы за пару махов, превратив его в жалкие щепы.
- Позови Конрада, - сухой требовательный тон. Ни «здравствуй», ни «доброй ночи», ни «извини, что разбудил». Удивительно, с какой лёгкостью испаряется любезность между бывшими, словно по щёлчку пальцев.
- Джеймс?.. Ты видел время?
Он проигнорировал вопрос. С угрожающей скоростью в нём поднимался окрашенный в дикие тона бурун раздражения.
- Я хочу поговорить с сыном.
- Он спит.
- Хреново ты знаешь собственного сына, - острые, режущие слова, от которых будет больно любому родителю. Но он ощущал себя вправе вскрывать её чувства и сыпать соль на открытые рубцы – Джеймсу, как и полагается отцу, было известно гораздо больше, чем матери, о вещах, которые остаются тайной между отцом и сыном. И Рихтер очень хорошо знал, что прямо сейчас Конрад, который, вообще-то, должен был видеть третий сон, втихаря смотрит телевизор. Ариана, желая сыну спокойной ночи, всегда отправлялась спать, убитая изнуряющей беготнёй на работе. А вот Джеймс, не в последнюю очередь благодаря сумасшедшему графику полицейского, заставал сына за просмотром спортивных аналитических передач. И сегодня, когда его любимая команда упустила важные призовые очки, он совершенно точно ещё не спал. - Позови Конрада.
- Я сказала, что дети спят. Слушай, Джеймс, хочешь поговорить с ними – звони днём, никто тебе не запрещает. Приезжай на выходных повидаться, я же не…
- Дай. Трубку. Моему. Сыну.
На другом конце осела могильная тишина. По тону голоса, по грубому нежеланию строить конструктивный диалог Ариана поняла, с чем имеет дело. Наконец она расстроено выдохнула, смахивая остатки сонливости:
- Ты пьян?
- Позови его к телефону уже, твою мать!
- Рихтер… Больше не вздумай звонить мне пьяным по ночам.
Короткие гудки. Джеймс глухо зарычал, едва сдерживая себя, чтобы не вдарить со всей дури по телефонному аппарату, повторно набрал номер. Мучительное ожидание. И снова короткие гудки, подточившие неистовство пробудившегося зверя. Лейтенант злобно повесил трубку, заставив аппарат пронзительно звякнуть напоследок. «Да ебись оно всё в три прогиба». Ему срочно нужен был успокоительный стакан виски. Или водки. В общем, что-нибудь покрепче пива. Рихтер проложил путь обратно к стойке, на этот раз уже не совсем по прямой линии, хлопунл по столешнице купюрой, требуя повторить предыдущий заказ.
- Может, с тебя хватит?
- Ты моя мамаша?
- Тогда давай ключи.
Привычная практика в барах, особенно в тех, где персонал хорошо знал всех посетителей. Бармен забирал ключи, лишая выпивших водителей возможности сесть за руль. Джеймс, приехавший на мотоцикле, вряд ли вообще смог бы оседлать его, не то что рассекать по городу, так что смирно положил ключи на стойку. Всё равно он думал идти назад пешком. Бармен занялся заказом, а Джеймс, вертевший в руках незаконченную бутылку, неожиданно для себя заприметил незнакомку. Прежде он её не видел здесь, да и одета она была слишком ярко и броско для подобного заведения. К ним редко заглядывали посторонние, отчего-то опасающиеся оказаться единственным гражданским среди полицейских, и уж тем более ещё ни разу ночью к ним не заходила одиночная дама в обтягивающем малиновом платье. Однако что-то, и он пока не мог сообразить, что же именно, казалось ему знакомым в гладких чертах её лица. Может, он видел её в газете или по телевизору? Иначе откуда это настойчивое жужжание в памяти? Впрочем, какая была разница. Джеймс, не спрашивая разрешения самой дамы, подсел на соседний стул, должно быть, заставив её поёжиться. Видок у него был далеко не самый приветливый – лохматые волосы, двухнедельная густая щетина, мятая рубаха. Образ запущенного холостяка, смачно разбавленный жутким перегаром и дикими глазами. Джеймс вновь прильнул к темному горлышку бутылки, а затем спросил:
- Случайно не заблудились?
Она явно нервничала – об этом говорили её тонкие пальцы, перебирающие ножку бокала. Джеймс бессовестно пожирал её взглядом, силясь сообразить, кем она работает, но, похоже, он перебрал для таких вдумчивых рассуждений. Будь он трезвым, у него уже родилась бы теория, но по пьяни все детали перед ним, выложенные на блюдце, казались смазанными, а её внешность – безликой, ничем не отличающейся от сотни других женщин. Она могла оказаться кем угодно, но вряд ли была подружкой кого-то из своих – ни один полицейский не позволил бы ей ходить в столь красочном наряде в одиночку, а к ней за десять минут так никто и не подошёл. Тем лучше – уж слишком хороша она была.
Джеймс в один залп осушил поданную рюмку, разогревая и без того полыхающее нутро. Может, спросить её в лоб? Или она из тех неженок, которым выкладывай деликатность и излишнюю формальность? Лейтенант был не в том состоянии, чтобы сыпать тонкими и прозрачными намёками. Подвинулся ещё ближе, чуть ли не прижавшись вплотную, и позволил себе ту самую крайность, опустив руку на её оголённое колено.
- Нет планов на ночь?


вид

Отредактировано James Richter (2017-05-28 16:59:10)

+5

5

Бар наполняла на удивление приятная, достаточно старая музыка, наслаждаться которой в полной мере, к сожалению, не удавалось из-за шумных разговоров, совершенно неразборчивых звуков, вылетающих из динамиков телевизора, и звона стукающихся друг о друга бутылок и кружек. Едкий запах табака, столь нелюбимый и отвратительный, еще сильнее отравлял атмосферу, которая казалась знакомой и, от части, даже родной. Не хватало разве что ощущения полной отрешенности от всего живого. Если вспомнить, взгляду был бы куда привычен вид застывшей крови, нежели безупречно чистой стойки, на которую посетители могут спокойно облокачиваться, не допуская мысли о том, что есть хотя бы малейший шанс оказаться локтями в чьей-нибудь блевотине. Память до сих пор не уставала возвращаться к тем временам, когда ни в чем не находилось смысла, а мысли были забиты лишь тем, как бы хорошенько оттянуться. Регулярные пьянки, употребление наркотиков, грабежи. Посиделки в барах. Конечно, не в столь приятных, ухоженных и весьма культурных заведениях. Не в красивом платье, а в рваном и грязном тряпье. Не с наполовину испитым бокалом мартини в миниатюрной ручке, а с очередной бутылкой темного пива или паленой водки. Не с улыбкой, а с животным оскалом. И несмотря на такое количество различий... Все и вправду было до боли знакомым, но это "все" давным дано осталось в далеком прошлом.
- Надо же, такие люди и без охраны. - Алана практически не слышала того, что происходило вокруг. Да и голос был совершенно незнакомым, потому она даже не пошевелилась, решив, что обращаются не к ней. Однако уже через несколько секунд над ней нависла внушительная тень, так что девушка была вынуждена поднять взгляд на человека, стоящего по ту сторону барной стойки и чуть улыбающегося уголками губ. Мужчина что-то усердно вытирал, одновременно с тем ни на мгновение не отводя от нее взгляда. - Давно я тебя здесь не видел.
- Здравствуй, Джимми! - Радостно поприветствовала Бреннан знакомого бармена. Наконец-то она его узнала и даже почувствовала себя несколько виноватой. Как она могла не узнать старого друга? Значения, конечно, не имел тот факт, что они виделись всего раз, а тех пор прошло ни много ни мало целых пять лет. Даже за те часы знакомства Лана прониклась теплотой к этому человеку. Несмотря на свои внушительные размеры и довольно грозный вид, Джимми был очень внимательным к другим людям, которых он любил, несмотря на все то, что они вытворяли. Больше всего, разумеется, он любил этот бар, и убил бы любого, кто осмелился бы покуситься на сохранность его собственности. Казалось бы, эти двое практически не знали друг друга, тогда как со стороны могло показаться, что они знакомы целую вечность. - Ты как здесь?
- Оглянись, красавица, - Джимми сдержанно засмеялся, обводя свободной рукой просторы помещения, - это мой бар. На часах полночь, а значит - моя смена. - Возможно этого было не видно, но девушка покраснела. Ей было неловко из-за глупого, скорее даже риторического вопроса, который она не подумав задала своему знакомому. Хотела извиниться, но вовремя вспомнила слова своего супруга, и промолчала, сделав небольшой глоток из своего бокала. - Куда интереснее, какими судьбами ты здесь оказалась? Повод какой?
- Ты не помнишь? - Ответила Лана с интригой вопросом на вопрос. Ее игривый взгляд блуждал по потерянному, а чуть позже - предельно сосредоточенному лицу Джимми, который старательно пытался понять, о чем шла речь. Он думал усердно и долго, за это время дважды отлучившись обслужить других посетителей, после чего сразу же возвращаясь к девушке. Наконец сжалившись над бедолагой, Бреннан, едва сдерживая безумно счастливую улыбку и детский визг, соизволила просветить бармена о причине своего появления: - У нас годовщина.
Секундное замешательство, исчезнувшее также быстро, как и появилось. - Точно. Как я мог забыть. Мои поздравления! - Алана искренне поблагодарила Джимми и попросила его повторить заказ, который он обещал записать на счет заведения в качестве подарка жене самого никудышного в полиции сотрудника. Девушке очень хотелось пообщаться со старым знакомым. Ей хотелось узнать, что произошло с ним за те пять лет, что они не виделись, как он вообще поживает и какие имеет планы на будущее. Тем более в разговоре с ним она совершенно забывала о том, что находится в полицейском баре в вызывающем красном платье, и не сжималась от отвращения каждый раз, когда ловила на себе хищные взгляды коллег своего супруга. Однако ночь была в самом разгаре, многие полицейские заканчивали рабочую смену и приходили пропустить пару стаканчиков, а потому Джимми был весь в работе и не мог уделить Лане достаточного для приятной беседы внимания. Девушка прекрасно его понимала, переводя взгляд то на него, то на практически пустой бокал с мартини, то на минутную стрелку наручных часов, которая уже перевалилась за отметку двадцати. И где только этого Шона черти носили?
Сказать, что Бреннан испытала крайне неприятное ощущение, когда к ней подсел незнакомый мужчина - значит не сказать ничего. Место нашлось и растерянности, и отвращению, и страху. Лана не пыталась скрыть ни одного из этих чувств, всем свои видом показывая, что не желает находиться в компании подсевшего к ней омерзительного типа. От него несло перегаром, потом, табаком.. Господи, как же Алана это ненавидела!
- А вы случайно не ошиблись? - На лице Бреннан уже нельзя было увидеть ни единой приятной эмоции: ни нежной улыбки, ни румянца на щеках, ни радостного взгляда, с которым она еще совсем недавно смотрела на бармена. Ни намека на праздничное настроение. Одно мгновение, один единственный человек и она уже чувствовала себя по уши извалявшейся в грязи. Она чувствовала себя той, кем была в прошлом и кого всей душой презирала. Неудивительно, что в ее голосе появилась не только сталь, но и угроза. Удивилась ли Лана, когда наглец положил ей на колено руку и поинтересовался, можно ли ее снять? Нисколько. Она бы больше удивилась, не сделай он этого. Вот разозлилась - однозначно! И в ответ, обхватив запястье незнакомца, со всей силой вдавила ногтем указательного пальца в основание расхождения лучевой и локтевой костей, где находилась одна из болевых точек. - Вообще-то есть, но вам в них места нет. - После этого девушка отбросила его руку, чувствуя дрожь, пробегающую по телу от грубых прикосновений, и, поднявшись со стула, махнула Джимми, прощаясь. Алана спешно вышла на улицу, не желая ни секундой дольше находиться в этом чертовом баре, по пути отыскав в сумочке сотовый и набрав на нем номер мужа, который мог очень сильно поплатиться за столь длительную задержку. Особенно если кому-то придет в голове окончательно испортить ей ночь.
- Ну давай, Шон. Ответь же мне!
[NIC]Alana Brennan[/NIC]
[AVA]http://s4.uploads.ru/4RoV0.png[/AVA]
[SGN]за аватар спасибо Порнорежиссеру[/SGN]
[LZ1]АЛАНА БРЕННАН, 26 y.o.
profession: юрист в госпитале имени Святого Патрика
husband: Shean Brennan
[/LZ1]

Отредактировано Shean Brennan (2017-06-18 19:04:00)

+4

6

У такого нахального знакомства, выплывающего за рамки всяких приличий, коих принято придерживаться в цивилизованном обществе, могло быть как минимум два варианта развития событий. В первом случае таинственная незнакомка, зацепившая внимание выпившего лейтенанта, отвечала взаимностью, и вечер завершался в каком-нибудь номере недорого отеля. Бурная ночь, приятная для них обоих, и никаких обязательств – утром они бы разбежались по своим делам, так и не узнав имён друг друга. Во втором случае – такое случалось не так часто, но всё же – девушка отвешивала добрую пощёчину, от которой щека потом зудит не переставая ещё целые сутки. Ну, или же выплёскивает в лицо обнаглевшему типу содержимое своего стакана, тут уж зависит от храбрости и настроения. Был ещё один вариант, можно сказать, пограничный, где девушка отвечала категоричным отказом и удалялась прочь, демонстрируя отсутствие всякого желания продолжать беседу. Облачённая в плотное облегающее платье дама, красоту которой не заметил бы разве что слепой, выбрала нечто между вторым и третьим. Отдающий неприятным холодом тон в её ответе сопровождал мгновенную перемену на лице: мягкие черты растворились, как пустынный мираж, их сменили жёсткость, суровый взгляд и ощутимая, в  буквально смысле прощупываемая неприязнь. Вид оскорбленной женщины, от которой веяло жаром, только сильнее раззадоривал Джеймса, пробуждая в нём животный инстинкт непременно завладеть трофеем. И больше, чем её округлые формы, изгибы ключицы  и источаемая антипатия, сокрытая в тумане серых глаз, его привлекала гордость, с коей она встретила его недвусмысленное предположение о её работе и о не самой. Она злилась, определённо злилась – только дурак не разглядит в её движениях пылкий гнев, деликатно прикрытый околосветскими манерами.
- А разве здесь возможна ошибка? – свободной рукой он поднёс бокал к губам, разбавляя привкус пива высокоградусной смесью из кальвадоса, ликёра и джина. Гремучая смесь вдобавок к тому, что он уже выпил за два часа. И хотя ещё не наступил тот самый момент, когда в голову впивается гвоздодёр, раскалывая черепушку напополам, он уже ощущал обманчивую лёгкость. Призрачную и ненастоящую – потому что на деле алкоголь служил горючим топливом для его той самой «тёмной стороны». Чем сильнее пьянел Джеймс, тем злее он становился. Многие перебравшие люди заваливались спать, посапывая перегаром, другие размягчали, неожиданно ловили себя на мысли, что жизнь прекрасна и вообще ударялись в какое-то безумное веселье, не стесняясь в глупых шутках, не имеющих ничего общего с приличием. На Джеймса лишний алкоголь действовал совершенно иначе: внешне казалось, что он вполне вменяем и спокоен, но одно неосторожное действие или слово, и он срывался с цепи. То самое глубокое чувство раздражения, которое он старательно сдерживал до недавней поры в повседневной жизни, точилось о крепкие напитки, как камень. Распалялось, разрасталось и постепенно выдавливало сдерживающую решётку – до того самого момента, покуда не случалось «нажатие курка», Джеймс пребывал в эйфории и чувствовал какое-то безмятежное наслаждение.
Неизвестная женщина, явно не склонная заводить какие-либо знакомства в сим заведении, вряд ли могла знать об этом. И уж наверняка не догадывалась, что своим отказом только сильнее распаляла скотское желание Джеймса затащить её в ближайший отель. Её красноречивый жест, когда она впилась ногтем ему в руку, был понят с одного раза – но что значит это для пьяного, уже решившего окончания дня и для себя, и для незнакомки? Поморщившись от расползающейся по кисти боли, лейтенант вновь присосался к бокалу. Бессовестными, жадными глазами он проводил женщину до выхода, не стесняясь пожирать взглядом рельефные формы  и тонкие линии, рисующие икры на напряжённых от каблуков ногах. Распалённый жаром мозг настырно твердил, что следует проявить настойчивость, и Джеймс решительно уверил себя в том, что так и поступит, как только доберётся до дна бокала. С последним глотком он сгрёб левой рукой всё ещё не допитую бутылку пива, где оставалось всего на пару-тройку залпов, и, настолько ровно, насколько ему позволяли ноги, зашагал прочь, игнорируя оклики бармена.
Встречный поток ночного воздуха, приятно обтекающий лицо, успел немного остудить его пыл – но не настолько, чтобы он отказался от своих намерений. Быть может, просто подсказал ему, что с этой особой следует действовать иначе, а не так, как прущий сквозь толщу промерзлой воды ледокол. Далеко объект его поисков уйти не успела, как бы быстро и ловко она ни наловчилась бегать на каблуках. Джеймс окрикнул её один раз, вынуждая обернуться, а затем прибавил ходу, в знак примирения и безобидных намерений подняв руку с почти пустой бутылкой. Нет, ну не думает же она всерьёз, что он что-то сделает с ней на улице в минуте ходьбы от бара, битком забитом копами?
- Постой, - притормозил её лейтенант, нагнав в глухом переулке, где одиноко мигал старый разбитый фонарь. Он прихватил её за локоть и, не встретив содействия, в более грубой манере сильнее сжал пальцы, требуя застыть на месте. Резким разворотом он оказался прямо перед ней, перегораживающим дорогу из мрачного переулка. Обстановка среди облезлых кирпичных стен скорее подогревала нервное напряжение и подпитывала недоверие, рисующее крайне малоприятные перспективы. Джеймс, как и всякий коп, прекрасно понимал, какие мысли одолевают людей в подобные моменты, а потому расслабил хватку и сделал полушаг назад. Для начала. – Зачем так резко, ну? – попытка пойти по-хорошему, сгладить первое впечатление и всё-таки добиться своего. Какие больно ранимые стали эти бабочки, ей-богу… Джеймс чуть покачнулся, перевалившись с одной ноги на другую, раскрытой ладонью махнул в сторону женщины, как бы собирая детали её образа в руку, - красивая, одинокая, в таком наряде… Что, я был не прав? – и, не дав ей возразить или вставить слово, тут же продолжил: - ну скажи, что смущает, а там уж разберёмся. Вас чёрт поймёшь, то принарядитесь и сверкаете своими бамперами, где ни попадя, то возмущаетесь, что… Короче, да, - нить суждения оборвалась сама по себе; в голове творился настоящий бардак, который разгребать он сможет только с утра. – Ну, не хочешь, ну ладно, только чего так реагировать… А разгуливать, кстати, в таком вот виде по улицам ночью – это чем соображать… надо? – справедливое обвинение, а разве нет? Джеймс кивнул ей за спину, как бы ненавязчиво  положил ладонь на талию, разворачивая женщину в обратную сторону, - нечего тут бродить. Идём, закажу тебе такси… - и, быть может, за пару минут сумеет убедить её, что сегодняшний вечер в одиночестве – самый что ни есть говённый вечер. Учитывая, что компания у неё под самым носом.

+5

7

Ледяная вода обжигала кожу, стекая вниз по носу и щекам и падая с подбородка обратно в раковину. Шум включенного крана отвлекал от дурных мыслей, собственно говоря, как и холод. Только, к сожалению, до состояния нормы было еще очень далеко. Выпрямившись, мужчина взглянул на свое отражение в зеркале: темные мешки под красными глазами, усталый взгляд, растрепанные волосы, трехдневная щетина. И в таком виде он пойдет с женой отменять годовщину свадьбы? Нет, совершенно не годится. В такие моменты тот факт, что ты практически живешь на работе, приобретает значительные плюсы. Например, не нужно тратить время на дорогу домой, чтобы привести себя в порядок и переодеться. Что, собственно, Шон и сделал за те десять минут, что планировал провести в поисках многоуважаемого лейтенанта Рихтера, который черт знает куда запропастился. Уже несколько дней не появлялся на работе, на телефонные звонки не отвечал и вообще вел себя...как последний мудак. Мудак, с которым Бреннан дружил. И он не мог просто стоять в стороне и смотреть, как жизнь друга, совсем слетевшего с катушек после развода с женой и судебного дела по опеке над детьми, которое он, к слову, благополучно проиграл, летит под откос. Шон не мог сказать, что понимал его чувства, что знает, какого это - быть разлученным с детьми, но не говорил и того, что все могло быть гораздо хуже и что он должен быть благодарным за то, что его дети вообще живы. Просто пытался поддержать и показать, что остался не один, что есть шанс все изменить, потому как решение суда можно переиграть и изменить его в свою пользу. Только вместо того, чтобы вплотную заняться этим, Джеймс ушел в запой и стал дальше себя гробить. Бреннан пытался с ним поговорить, но тот его категорически отказывался слушать. Надеялся, что рано или поздно он одумается, перестанет пить, вернет на место мозги и снова станет ходить на работу, пока его не уволили к чертям собачьим. О чем начальство уже думало, причем не единожды, и если бы не Шон...хер знает, что бы тогда случилось. Он вообще не понимал, на кой ляд помогает человеку, которому плевать. Может быть, было правильнее отойти в сторону? Может, хотя бы увольнение из органов заставит Рихтера задуматься над своим поведением? Так или иначе, Бреннан, выходя из здания полицейского участка, заглянул к дежурным и попросил отметить в журнале своего коллегу. Не за "спасибо", конечно, но на что только не пойдешь ради полоумного друга, сводящего себя в могилу. Теперь до завтрашнего дня можно было не переживать, что Джеймса потеряют. Завтра же у него, если лейтенанту не изменяла память, должен был быть выходной, как и у него самого Шона. Попробует его найти. Завтра. На эту ночь у него были совершенно другие планы.
На улице, несмотря на позднее время, было достаточно жарко и невыносимо душно. Хорошо, что утром, уходя на работу, Бреннан не позволил жене впихнуть ему ветровку. Она любила, что бы все было на "всякий случай".
Единичные прохожие, косящиеся и провожающие недобрым взглядом, то появлялись, то исчезали. Где-то вдалеке каркала ворона - её мужчина слышал особенно отчетливо. Фонари, расставленные вдоль тротуаров, работали через одного, создавая островки света среди беспросветной темноты. До полицейского бара быстрым шагов было около пятнадцати минут ходьбы. Если идти по людным и освещенным улицам. Шон же решил срезать, потому как Алана наверняка без того заждалась его, и пошел по дворам. Не часто ему приходилось здесь бывать, в связи с чем дорогу он помнил лишь отдаленно, но все равно уверенно шел вперед. Рано или поздно дворы закончатся, а там уж будет видно, туда ли он пришел или всё же допустил оплошность, решив сэкономить несколько жалких минут.
Под ногами хрустел разбитый асфальт, в нос то и дело ударял спертый запах чего-то гнилого. Несмотря на то, что глаза уже привыкли к темноте, нельзя было разглядеть практически ничего конкретного. Так, блеклые формы стоящих прямо на игровых площадках автомобилей, тусклый блеск стекол, отражающих лунный свет, и размытые границы дороги, которая то исчезала, то снова появлялась перед глазами. Шон бы спотыкался гораздо меньше, если бы не думал просто шел и ни о чем не думал, кроме как о прекрасной ночи в компании потрясающей женщины, которую он любил и уважал. Женщины, без которой он не представлял жизни, но которую обманывал. Как ему казалось, ради её же блага. Мужчина размышлял о том, стоило ли её все рассказать, тем самым полоснув ножом по самому сердцу, или все же промолчать, обождав некоторое время. Только чего ждать? Момента, когда Алана будет готова принять подобный удар? Чушь! К такому нельзя ни подготовиться, ни привыкнуть. Может, просто более удачного момента? Только Бреннан понятия не имел, что значит "удачный момент" для известия о том, что твоя дочь неизлечима больна и что ей осталось всего каких-то пару месяцев перед тем, как ее сердце остановится, гоняя по сосудам уже не кровь, а один сплошной морфин. Неужели именно этого она заслужила за те четыре года, что пребывала на этом свете? Шон ничего не мог изменить. Даже если расскажет обо всем жене - это ничего не исправит и уж тем более не излечит их дочь от рака. Конечно, Лана бы обошла всех врачей, подняла на уши все клиники мира, чтобы найти ту, в которой согласятся взять на лечение её маленькую девочки. Будет уделять больше внимание дочери, как будто это было возможно. Будет стараться найти выход. Будет бороться за них за всех. Вот только Бреннан все это уже делал. Искал спасение, а нашел лишь чертову безысходность. За эти несколько дней он перепробовал все варианты хоть как-то уцепиться за возможность выздоровления Сары. Да какого к черту выздоровления! Хотя бы банальной отсрочки. За два месяца не найти донорское сердце. Нужны были хотя бы полгода. Только у них не было столько времени, как и не будет ничего, кроме страданий, боли, ссор, бессонных ночей, горьких слез и сожалений. Ничего!
Шон с концами потерялся и едва ли понимал, куда идет. Так он мог еще долго бродить по темным закоулкам, посему решил отзвониться жене, узнать, все ли в порядке, и предупредить о том, что он идет к ней. Пусть и не знает где именно идет. Вытащив телефон из кармана брюк он набрал по памяти номер, нажал на кнопку вызова и приложил его к уху, одновременно с тем не сбавляя шага. Останавливаться точно не стоило. Еще не дай Бог собьется с предположительно верного курса. Однако он мгновенно остановился, когда совсем недалеко услышал знакомую мелодию и голоса. Один из них Бреннан сразу присвоил Алане, а вот второй никак не мог узнать. Понимал только, что это был голос обдолбавшегося мужика. И от одной только мысли об этом он рефлекторно сжал до хруста кулаки и направился на звук, который с каждым шагом становился все громче. Дошел до конца дома, завернул за него и вновь остановился. Тусклый свет, проникающий в переулок с противоположной улицы освещал два силуэта. И как бы Шон хотел, чтобы глаза его обманывали и что ему все это показалось, почудилось, привиделось - все что угодно, только не то, что он видел в настоящий момент.
- Хей! - Крик оглушающим эхом отлетел от кирпичных стен. Мужчина шел быстро, чувствуя, как его пробирает злость. Нет, не злость, а самый настоящий гнев. Он видит, как его жена пользуется моментом, вырывается из чужих "объятий" и практически бежит к нему. Останавливается в нескольких шагах, что-то говорит ему, кажется, думает, что он тоже остановится. Только Шон ни о чем таком не думал и практически не слышал её. Сказал лишь что-то вроде "уходи отсюда", а сам продолжил идти туда, куда шел. Уверенно, без малейшей тени сомнения. Все. Доигрался. - Ну ты и мразь... - То был уже не крик - жуткое, лихорадочное шипение. Проходя мимо мусорных баков, Бреннан что-то схватил с крышки одного из них. Точно не знал, что конкретно это было. Круглое, достаточно тяжелое, полое. Возможно кусок трубы, но мужчине было плевать, чем вышибать дух из своего лучшего друга. Возможно Рихтер что-то говорил, но Шон не слышал. Лишь подошел и с размаху врезал. Черт знает, куда именно. Может быть в плечо, может быть удар пришелся по выставленным вперед рукам. Плевать! За ним мужчина нанес еще один. И, судя по всему, в этот раз более удачно, потому что стоящая напротив него гнида согнулась как минимум в одну погибель. Бреннан не стал ждать, когда тот очухается. Тем более не зря же говорят, что Бог любит троицу. И со всей душой "уронил" то ли трубу, то ли обычный кусок металла на спину своему другу...другу ли? - Что это за блядство, Джеймс? Неужели тебе мало? Мало того, что я для тебя делаю? - Его пошатнуло. Он сделал несколько шагов назад, пытаясь поймать равновесие. Бросил трубу. Хотел в него, но со звоном она ударилась совсем не о физиономию Рихтера, а о теплый, вонючий асфальт. - Ах да, я же совсем забыл. Меня об этом никто не просил, верно? - Едкая, сумасшедшая ухмылка растеклась по его лицу. Он дрожал. Ему хотелось, чтобы этот ошметок поднялся, чтобы он мог снова вбить его в землю. Раз за разом. До тех самых пор, когда тот уже не сможет подняться. Шон хотел спровоцировать, жаждал подлить масла в огонь, но, кажется, дружба, пусть и висящая сейчас на сраном волоске, была гораздо сильнее. Он сделал еще несколько шагов назад, развернулся и пошел к жене, которая, несмотря на его то ли просьбу, то ли приказ, стояла в конце переулке, напуганная.
- Шон, осторожно!
Только было слишком поздно.

+4

8

Шансы завоевать пеструю даму, столь контрастирующую с грязной, обшарпанной улочкой, сокращались с каждым стуком её каблуков. Да, она не первая и далеко не последняя; выйди на соседнюю улицу – таких найдется ещё с десяток. Но прямо сейчас он хотел именно её – когда женщина даёт отпор, брыкается и пытается вырваться, это только сильнее раззадоривает, подливает масла в огонь. За такую хочется побороться, такую хочется покорить и сломить, а поутру обнаружить в собственной постели. Тактичность, проявленная Джеймсом, однако же, балансировала на самом краю провала, ведь назойливое ухаживание и якобы проявленная забота после его неделикатного предложения в баре могли подействовать и в обратном направлении. Но всё-таки он вёл женщину в обратную сторону, не стесняясь согревать ладонь на её тонкой, осиновой талии, и что-то в помутненном от спиртного сознании ему подсказывало, что ещё не всё потеряно.
- Вероятно, мы не с того начали, - фраза далась ему с первого раза, хотя и язык был совсем уже вялый и не заточенный под комплименты. Воздержавшись, чтобы не икнуть, он представился, - Джеймс. А ты?..
Ответа он не дождался – его попытку сгладить первое впечатление банальной вежливостью оборвал резкий голос, пролетевший через переулок с другого конца. Джеймс пусть и был пьян, но распознать в этом оклике возмущение и негодование не составило труда. Одновременно где-то в мозгу забила тревогу память, побуждая Рихтера собрать услышанные тональности и тембр голоса в некий единый образ; было в этом голосе нечто знакомое... Девушка выпорхнула из-под руки, оставляя лейтенанта стоять безмолвной фигурой подле стены из желтого кирпича в недоумении, какого черта происходит. Но ещё секунда, две – и Джеймс, продираясь сквозь плотную завесу опьянения, что расползлась по всему телу, признал в надвигающейся на него фигуре своего друга и по совместительству коллегу.
- Шон? – ему вовсе не требовалось изображать удивление, ведь он в действительности не ожидал подобной встречи здесь и сейчас. Ещё одна секунда, Шон делает ещё один грозный шаг – а до Джеймса наконец-то доходит, с чего вдруг незнакомка в баре без раздумий рванула навстречу Бреннану. Ощущал он себя в тот момент не то чтобы дураком, но чувство неловкости неприятно впилось в кожу. Но откуда ему было знать?.. – Что ты?..
«Здесь делаешь», которое должно было прозвучать следом, оборвалось за резким выбросом куска металла, который Джеймс запоздало встретил свободной рукой. Под сдавленное шипение выронив практически пустую бутылку пива, отозвавшуюся звоном осколков о холодный асфальт, Рихтер получил второй удар следом, и на сей раз холодная сталь нашла свою цель – незримую точку в области диафрагмы. По телу пробежался неприятный ток, вынуждая согнуться пополам, сперло дыхание. Одной рукой перехватив живот, костяшками второй Джеймс ткнулся в стену, чтобы сохранить равновесие и не сползти вниз, покуда ошалелый организм пытается очухаться от внезапного потрясения. Но перевести дыхание ему не дали, огрев по спине чем-то тяжелым, и Рихтер вынужденно опустился на колено, повинуясь резко скучившейся в ногах ватности.
От чувства неловкости, что нашло путь из затхлых уголков совести, не осталось ни следа. За пару ударов и несколько обвиняющих слов Шон разнёс к херам собачьим ту самую плотину, что сдерживала буйный нрав. Гнев, злость, ярость – слишком много ярких и ослепительных эмоций за раз, чтобы удержать их в себе – хлынули потоком наружу, сминая всё остальное. Его съедало от желания врезать в ответ, превратить в опухлое нечто один глаз, раскрошить хотя бы один зуб или стереть одним мощным ударом эту самодовольную ухмылку и этот важный тон. И плевать на дружбу, которая точно так же хватала ртом воздух после крепкого удара под дых, плевать на огонь и воду, что они прошли. Бреннан начал разговор с кулаков, и Рихтер ему ответит, как и полагается.
Джеймс повиновался внутреннему инстинкту пробудившегося зверя – голодного, изнуренного от сдерживающих оков и прутьев клетки, которого наконец-то выпустили на волю. Ещё два вздоха, чтобы унять очаг боли под ребрами, и его пальцы сомкнулись на горлышке разбитой бутылки. Не давая отчет происходящему и не задумываясь о своих действиях, он уверенно поднялся на ноги, за три резких шага сократил расстояние до Шона и с размаху впечатал ему плашмя импровизированную «розочку» в правый висок, сдирая с лица кожу. Момент внезапности – ему этого только и нужно было, чтобы застать оппонента врасплох и перехватить инициативу в этом бессмысленном, но ожесточенном обмене ударами.
- Да пошёл ты нахуй, – рациональному мышлению сейчас места не находилось. За него говорила вспыхнувшая злость, что очень даже комфортно ощущала себя на месте кукловода. Плевать Джеймс хотел на то, что делал Шон – он действительно не просил его этим заниматься: не просил лезть в свою личную жизнь, не просил думать о своих проблемах, не просил прикрывать на работе. Никого и никогда не просил, не хотел принимать помощи. В вырытой яме ему было очень даже уютно – здесь нутро согревали то алкоголь, то случайные женщины. Выбираться из этого ложного блаженства Джеймс не торопился. Какой смысл, если наверху его не ждало ничего, кроме выжженной земли на том месте, где полагается стоять семейной крепости? Уж лучше обманчиво приторный алкоголь, чем горький привкус пепла во рту.
Последовал ещё один хук справа – не самый быстрый, но очень тяжелый. Схватив Шона за грудки, Джеймс  с разворота впечатал его в огромный мусорный контейнер, который тут же прогромыхал на всю улицу своим содержимым.
- Кто, блять, уполномочил тебя решать, как другим жить? – громко прохрипел Рихтер, нависнув черной тенью и одновременно переводя дыхание – не так легко пытаться сфокусировано вбивать противника в стену, когда хлынувший адреналин сталкивается с высокой концентрацией алкоголя; ни думать, ни говорить вовсе не хотелось, и он выдавливал слова через силу. – Свои одолжения засунь себе в задницу, Бреннан!
И замахнулся, чтобы к разбитому виску добавить ещё и глубокое рассечение на губах, а заодно и похоронить их дружбу.

Отредактировано James Richter (2017-09-05 23:32:29)

+3

9

Взгляд, устремленный на напуганную жену, которая отчаянно пыталась докричаться до внезапно застывшего на месте супруга, был наполнен обжигающим холодом и той злостью, что таилась в нем с самого детства. В нем можно было увидеть слезы, разбивающиеся о коленки забившегося в темном углу мальчишки; в нем тонули страстные мольбы о пощаде, так ни разу и не сорвавшиеся с уст; в нем умирало последнее желание бороться. То был взгляд отрешенного от жизни человека, которому уже нечего было терять. Шон просто стоял и ждал, когда тело пронзит боль. Резкая, желанная боль, которая бы помогла хотя бы на одно единственное мгновение, но забыть обо всем: о слетевшем с катушек друге, по пьяни посягнувшем на его жену; о засевшем в печёнках начальстве, в конец обозревшем по совершенно необъяснимым причинам; и главным образом о том, что самый дорогой в его жизни человек сейчас медленно, но верно умирал, даже не осознавая этого весьма печального, если не трагичного факта. Хотелось отбросить все пожирающие сознание мысли, хотелось не думать ни о чем. Возможно, Бреннан где-то в глубине души надеялся, что Джеймс выбьет из него дух. И всему придет конец. Раз и навсегда.
Однако инстинкт самосохранения и остатки здравого рассудка одержали верх над отчаянием и обреченностью: определив по реакции Аланы приближение со спины то ли друга, то ли уже врага, мужчина рефлекторно выставил блок и горлышко разбитой бутылки лишь полоснуло его по виску, разорвав кожу и пустив кровь. Уклонившись от последующего удара, Шон отошел чуть в сторону и, воспользовавшись моментом, поймал опору под ногами. На лице расплылась издевательская ухмылка - настоящий окровавленный оскал не менее настоящего сумасшедшего, место которого в изолированной камере психиатрической лечебницы. Буквально через несколько секунд её смяло прилетевшим в челюсть ударом, но не стёрло окончательно, наоборот, сделало еще более дикой и ужасной.
Он как будто не собирался сопротивляться, пропуская один удар за другим, позволяя бить себя как безжизненную боксерскую грушу, не способную дать сдачи. До слуха едва ли доносился истерический плачь жены, до сознания едва ли доходил тот немаловажный факт, что самое время прекратить это безумство: ушли последние надежды, ушла и гребанная вера, которая еще совсем недавно заставляла подниматься из раза в раз и доказывать всему миру, что силы ещё есть, что борьба ещё только началась.
Последовал ещё один удар, который Бреннан принял с той же покорностью, что и все предыдущие. Перед глазами всё плыло, включая и силуэт Рихтера, маячившего из стороны в сторону. Ещё секунда и мужчина почувствовал, как из легких резко выбило весь воздух, а позвоночник словно сложился пополам. Жуткий грохот мусорного контейнера, в который он только что был безжалостно впечатан, ударил по барабанным перепонкам, но даже он не смог перебить тех слов, что выцеживал из себя его лучший друг.
"...решать, как жить другим..."
Шон не заметил, как его обдало диким холодом, растекшимся по всему телу. Он смотрел на Джеймса, смотрел на то, как тот заносит руку для очередного и, судя по всему, последнего удара, тогда как внутри всё колыхало и готово было в любой момент взорваться. Этот скот не просто задел его за живое - он задел ту крохотную часть души, которую трогать не следовало. Никому и ни при каких обстоятельствах. Всего несколько слов и равнодушная издевка на лице лейтенанта сменилась равнодушием. В этой прекрасный момент Бреннану стало плевать на Джеймса. На то, что он собирается делать дальше и что с ним вообще станется. Осталось лишь абсолютное безразличие.
Для размаха оказалось слишком мало места - наклоненный не под нужным углом локоть уперся в крышку мусорного бака, - но этого оказалось достаточно, чтобы практически на ровне встретить своим кулаком кулак оппонента. Бреннан отчетливо почувствовал хруст костяшек, но в тот момент ему не было до этого дела: до боли, до жалких чувств, до самого себя. Прогнувшись назад, на сколько это было вообще возможно, он ухватился за бак и, создавая опору для рычага, обеими ногами впечатался в грудину Рихтера. С одной единственной целью - оттолкнуть и получить свободу движений. Пусть это стоило содранного в кровь локтя, Шону всё же удалось достигнуть желаемого. Отцепившись от бака, он отпрянул в сторону, схаркивая кровь себе же под ноги.
- Одалживать будешь сигареты у своих дешевых шлюшек. - Холодно, равнодушно бросил он человеку, которого всего минут десять назад считал своим лучшим другом. Тем самым другом, за которого и на ковер к начальству; и жизнь в его руки, и спина к его спине. Какие-то жалкие минуты разделяли немыслимую грань, служившую смертью чему-то большему, чем просто дружбе двух коллег. - Можешь гнить в своей гребанной жизни сколько хочешь, Джеймс. Живи как хочешь и подыхай так, как тебе заблагорассудится. - Мерзкий шепот срывался с окровавленных губ Бреннана сухо, как будто бесчувственно. Чуть пошатнулся, когда попытался выпрямиться и дать свободу легким для того, чтобы нормально качать воздух, но вместо этого лишь сгорбился ещё сильнее из-за боли, пронзившей позвоночник. Все-таки его хорошо приложило. - Только посмей залезть в мою - убью. - Кто знает, было ли это пустыми словами или настоящей угрозой, однако Шон в тот момент очень пожалел, что оставил оружие на работе. Едва ли можно было предположить, чем мог закончиться обычный подох с женой в ресторан в честь годовщины. Возможно, отсутствие пистолета при обезумевшем лейтенанте было даже к лучшему - в сознании он отчетливо видел, как достает оружие и направляет его на своего коллегу. Теперь только коллегу, в котором Бреннану уже совсем не жалко проделать дырку. - Понял меня, мразь?! - Не кричал, пусть очень хотелось. Не рукоплескал и не жестикулировал, пусть руки чесались и были крепко сжаты в кулаки, готовые нанести еще десятки, а то и сотни ударов. Не сомневался, окончательно похоронив всё то, что было ему дорого. И непонятно чего ждал. То ли тишины в ответ, то ли бурной реакции. Хоть чего - для него это уже не имело никакого значения.

+3

10

Сколько требуется ударов, чтобы вдолбить кол раздора в дружбу? Достаточно ли одного? Или требуется не меньше трёх-четырёх?..
Джеймс не скупился на болезненные удары, бил нещадно, не жалея сил, как если бы вместо Шона напротив него в импровизированном ринге стоял очередной закоренелый преступник, коим он привык выламывать руки и выворачивать челюсти. Где-то внутри жарким пламенем горело только одно-единственное, но по-настоящему животное, скотское желание: сломать человека перед ним. Достать костяшками до его челюсти, оставить на самодовольном лице темную палитру беспорядочных кровоподтеков, выбить пару зубов. Только вопрос «зачем?» так и остался незаданным, затерявшись в беспорядочном хаосе. Выйди в тот момент кто-нибудь из бара, непременно признал бы сцепившихся коллег и попытался встрять на линии огня незваным переговорщиком, призывающим к разуму. Но из бара никто не вышел, и они продолжали хоровод безумия, где с ними под руки кружились боль, злость, непонимание и агрессия, а в качестве аккомпанемента – истошные крики женины рядом, оставшиеся без внимания. Её не слышал ни один, ни второй – слишком были заняты личным конфликтом, чтобы чувствовать мир вокруг и даже реагировать на него. Только они двое, один на один, а что до остального – плевать.
Опьяненный больше неистовой яростью, чем хмельным, Джеймс проигрывал Шону в концентрации. В состоянии сильного алкогольного опьянения тяжело не то что думать или шевелить свинцовыми конечностями, а в принципе адекватно ощущать себя в пространстве. В груди слишком жарко, к ногам кто-то будто прицепил гири весом с тонну каждую, в глазах стелется плотная дымка, сокращающая угол обзора. Шаг влево ощущается шагом вправо, каждый замах проходит отзвуком тяжелого колокола в голове – пустой, свободной от мыслей. Игнорируя какие-либо негласные правила, Рихтер пользовался подворачивающимися под руки преимуществами – своим ростом, весом, окружением – и совершенно не думал о последствиях. Какое там думать, когда в голове нет ни одной здравой мысли, когда сознание маячит в беспросветном тумане ядовитого алкоголя и вбирает в себя токсины, не в силах отзываться на происходящее.
Приняв костяшками пальцев вылетевший навстречу кулак, Джеймс тихо зашипел сквозь сжатые зубы, чувствуя, как удар легким онемением проходит сквозь пальцы и отдаёт в запястье, поднимаясь повыше к лучевой кости, а затем – к плечу. Будто пропуская через себя болезненные покалывания невидимыми жалами, за которыми следом впрыскивается яд, рука предательски опустилась вниз; мышцы расслабились, и он потерял контроль всего на миг – этого момента оказалось достаточным Шону для того, чтобы уровнять почву под ногами. Еще один удар в диафрагму – на этот раз уже не холодным металлом, но ногами, что не менее неприятно и весьма ощутимо – до такой степени, что трещат ребра. Может, он даже сломал парочку, иначе отчего ещё так трудно было дышать? Попятившись назад, Джеймс замахал рукой, чтобы удержать равновесие и не свалиться, и даже дошагал спиной до противоположной стены, в которую благополучно и врезался. Приложился он несильно; недостаточно, чтобы сбить дыхание, но все равно неприятно – прижимаясь плечом к голому камню, согнулся пополам, восстанавливая сбивчивый ритм сердца. И под тяжелые движения лёгких внутри, оценивших силу удара, молча слушал, пока не надоело.
- Что ты нахер несешь? - удивительно, что Джеймс вообще был способен выговаривать хоть что-то помимо грубых, нецензурных слов. Отхаркиваясь в своем темном углу, он все еще тяжело дышал; постепенно в этой минутной заминке более явственно начинали проступать очаги боли, оставленные куском железа – один расползался по спине, второй выжигал пульсацией руку. В грудь будто вложили факел – до того нестерпимо ныли ребра на каждом вдохе. – С хера ты доебался, тебе, бляха, лечиться не помешало бы, - и нет бы объяснить ситуацию, рассказать, что он действительно не знал, на чью честь посягал и кого хватал за талию… Случившееся – преступление по незнанию. Но разум – дело такое, имеет склонность отключаться в минуты тихой ненависти, и тогда люди повинуются инстинктивным порывам, отдавая предпочтение выжигающей желчи. Тогда окончательно сжигаются мосты, а вместо логики верховодят эмоции. Джеймс следовал этой же тропой, предпочитая сотрясать воздух вместо того, чтобы объясняться. Впрочем, исповедоваться перед Шоном ему было не в чем. По меньшей мере, так он считал.
- Я тебя не трогал, так что… - как же тяжело собирать мысли в кучу, когда язык заплетается от лишней выпивки, – ч..что… Со своим дерьмом ко мне не лезь, - Джеймс наконец выпрямился – готов был поклясться, что ребра затрещали в этот самый момент, пусть никто и не слышал, кроме него. Коротко выдохнув, помассировал ушибленное плечо, разгоняя кровь.
- Мои шлюхи – мое личное дело, - слышать осуждение со стороны, скорее находящееся на перекрестии ненависти и презрения, вдвойне неприятнее, если оно исходит от друга – или уже бывшего друга, не суть. Джеймс боковым зрением выловил третьего участника конфликта – та маячила на горизонте, не смея нарушить границ незримого кольца. Жена Шона непроизвольно стала причиной, из-за которой в воздухе летали оскорбления. Совершенно не понимая, зачем, Джеймс добавил, в хамской манере вколачивая слова в разряженную атмосферу, как гвозди в гроб, – как раз нашел себе одну сегодня.
С какой целью? – он в принципе не обременял себя подобными вопросами; за него говорило опьянение, преисполненное извращенным желанием повести себя, как последний паскудный ублюдок. Шон спровоцировал его, и Джеймс платил ему той же монетой, которая при броске в воздух звучит звонче и отчетливее адекватности.

+3

11

- С хера ли? Ты серьёзно не въезжаешь? - Неистовая злоба горела в глазах человека, который потерял всякий рассудок. Едва заметная связь с реальностью позволяла разве что ровно стоять на ногах и не делать того, о чем в последующим он мог бы сильно пожалеть. Находясь где-то на краю уплывающего сознания, Шон смотрел на сложившегося пополам бывшего друга и с трудом удерживал себя от того, чтобы не воспользоваться моментом и не приложить того снова, но на сей раз окончательно. Так, чтобы тот больше не поднялся.
Со стороны ситуация казалась донельзя абсурдной. Этим двоим не хватало только трезвости ума, чтобы это понять. Бреннан не пытался даже выслушать объяснения Рихтера, а тот, в свою очередь, наверняка не собирался оправдываться. Только сейчас уже это едва ли имело какое-то значение. Их дружба не просто пошатнулась - она в мгновение ока разлетелась вдребезги, и им едва ли удастся собрать её заново, снова пройдя путь от ненависти до братской любви. И кто бы что не говорил, но между этими двумя сторонами был совсем не один шаг, и даже не десяток. Однако главный вопрос состоял в том: захотят ли они вообще что-то возвращать после всего случившегося?
- Прекрасно. Мне предлагает лечиться конченный алкоголик, от которого что шарики, что роликами свалили к чертям собачьим. - Огрызнулся, пытаясь найти третью точку опоры - ею оказалась вымазанная в каком-то дерьме стена. Уткнувшись в неё плечом, мужчина выдохнул, позволяя себе расслабиться и согнуться. Пусть вновь сжатые легкие, из которых ещё совсем недавно выбивали воздух, были совсем не в восторге от этого, Шон больше не мог стоять ровно только на своих двоих. Те вот-вот норовили подкоситься из-за навалившегося головокружения, поэтому, чтобы не упасть, пришлось наскоро искать дополнительную опору. Коснувшись подушечками пальцев рассеченного виска свободной рукой, Бреннан почувствовал вязкую жидкость, которая, как оказалось, уже запачкала собой не только щеку и всю шею, но и верхнюю часть рубахи. Порез оказался куда глубже, чем чувствовалось.
Необходимо было, для начала, успокоиться, после чего понять степень нанесённых повреждений, а далее при необходимости вызвать скорую или доехать до больницы на такси, или, если всё было не так уж и плохо, отправиться домой залечивать не только раны, но и потрепанную душу. Только вот у Шона имелись проблемы с выполнением даже первого этапа. Успокоиться? После того, как лучший друг облапал его жену, а после отозвался о ней крайне нелестным выражением? С оскорблениями в свой адрес он мог с легкостью смириться, как минимум потому, что постоянно делал это на работе. Тем, кто стоял выше по званию, чаще всего лишь в лицо говорили что-то хорошее, тогда как в остальных случаях без конца поливали тех грязью. В этом не было ничего удивительного и Бреннан не видел ни единой причины, чтобы предавать тому хоть какое-то значение, но когда касалось кого-то из его родных и близких - всё принимало совсем другой оборот. Даже за того же, мать его, Рихтера он когда-то (всего несколько часов назад) стоял горой. Однако...времена меняются, а вместо с ними меняются и люди.
Пока бывший друг выпрямлялся и нес ещё одну порцию ахинеи, Шон огляделся по сторонам и невольно нахмурился, когда увидел жену, всё ещё стоящую неподалеку. - Уходи, я сказал! - Возможно, он не хотел повышать голос, не хотел пугать и доводить до дрожи, но сделал именно это, пронзив ночную тишину хриплым криком, больше похожим на вопль разъяренного зверя. Алана лишь вздрогнула, обхватив себя руками за плечи, но с места не сдвинулась. Нужно было увести её отсюда, но стоило мужчине сделать шаг в сторону жены, как до слуха донеслось очередное оскорбление. Не в его сторону - в её.
Застыв всего на мгновение, Бреннан повернулся к Джеймсу и посмотрел на него с легко читающимся во взгляде желанием убить. Кровь словно бурлила в жилах, доводя некогда тихое, мирное сознание до состояния неконтролируемого бешенства. Всё в этом мире закипает при разной температуре. Даже люди - и у каждого есть своя точка кипения. До последнего держась чуть поодаль, он, наконец, её пересек.
Шаг вперед, означавший лишь то, что ещё ничего не закончилось, дался с огромным трудом, но чем ближе Шон подходил к бывшему другу, тем легче и быстрее становилась его походка. Оказавшись в метре от Рихтера, он занес руку для удара. Пусть Бреннан находился в считанных миллиметров от того, чтобы слететь с катушек, в его действиях продолжали находиться последовательность и логика. Он надеялся на то, что Джеймс, разум которого пребывал под властью хреновой тучи выпитого алкоголя, либо увернется, либо заблокирует его удар. В любом случае, в нему он окажется готов - всё внимание сосредоточено именно на руке, что намеревалась вот-вот впечататься в его физиономию. Шон надеялся и, остановившись буквально в некоторых сантиметрах от цели, левым коленом приложился к левому подреберью Рихтера, аккурат под печень, после чего воспользовался моментом и завершил то, что планировал с самого начала - съездил подлецу по его наглой роже. Нарушенное резким наклоном равновесие заставило пошатнуться и отойти на несколько шагов в сторону, однако Бреннан стоял всё ещё на небезопасном расстоянии от друга, но одновременно с тем восстанавливать дистанцию не торопился. - Уже потерял, ублюдок. И чтоб рядом со своей женой я тебя.. - во рту скопилось слишком много крови, так что сначала её пришлось выплюнуть себе же под ноги, а уже потом закончить мысль, - ..даже близко не видел! Понял меня? Говнюк сраный.

+3

12

Рихтер нашел ладонью холодную кирпичную стену и сделал глубокий вдох через силу, чувствуя, как в боку что-то нещадно покалывает. Он вновь чуть согнулся, чтобы продышаться, и теперь исподлобья смотрел на Шона расфокусированным и размытым взглядом. Джеймс в действительности мало соображал в тот момент. Как и в целом за последние месяцы. Январь остался в памяти мрачной тенью, а весна прошла как в летаргическом сне, не запомнившись абсолютно ничем, кроме ставшего под конец привычным похмелья по утрам, частых случек с безымянными женщинами и постоянного раздражения по любому поводу. Летевшая под откос жизнь стала восприниматься иначе, и он едва успевал задумываться о том, с какой скоростью летел в огромную выгребную яму. Даже в принципе не старался задумываться, принимая все происходящее вокруг как данность – он хотел забыться в этом грязном мирке среди повышенного градуса и гибких женских тел. Нужда в выпивке переросла из ежедневной потребности почти в гадкую привычку, которая в естественной манере пагубно сказывалась на всем – в том числе и работе, на которой Джеймс иногда не появлялся. Болезненный развод он лечил алкоголем. И лечил порой до той степени, когда разум притупляется по всем фронтам, уступая инстинктам. Сегодня он выпил недостаточно для того, чтобы свалиться без памяти через два шага, но достаточно для того, чтобы путаться в собственных мыслях. Если с трудом давались слова, то что говорить про глубокие мысли? Единственное, что сейчас наиболее явственно проступало в разбухшей от количества выпитого голове – это мысль о том, что хренов Шон Бреннан может идти надолго и подальше. О чем он не помедлил того проинформировать, злобно бросив куда-то в прогнивший сыростью и едкой вонью переулок:
- Пошел нахуй, Бреннан.
И, сплюнув себе под ноги, довольно просто дал понять, что в случае надобности повторит это и в третий раз, что ему плевать на то, что здесь произошло, на то, чье колено он бесцеремонно оглаживал в теплом баре за углом, на то, кого он недвусмысленно только что назвал проституткой. Это он-то, Бреннан, будет его учить, как жить? Будет ему судьей? Джеймс зажмурился, восстанавливая дыхание и четкость зрения. Первая волна запала прошла, и в промежутке до второй надо было успеть отдышаться. Ноги начинали наливаться тяжелым свинцом, внутри что-то клокотало – вероятно, от дурной смеси алкоголя и адреналина. Или просто от желания разбить Шону нос и пару зубов.
Когда тот с угрожающим видом двинулся на него, Джеймс вновь разогнулся – практически во весь рост, насколько позволял одурманенный алкоголем организм. На одной мышечной памяти правая рука автоматически подтянулась к подбородку, а левая вытянулась вперед, правда, в какой-то вялой манере. У него почти получилась стойка, а ладонью он приготовился перехватывать удар, но тот прилетел совсем из другой стороны. Будь он трезвым, успел бы накрыть жесткое колено рукой или даже подцепить его с обратной стороны за сухожилие для дальнейшей подножки или проброса, да хотя бы отодвинуться назад, минуя болезненный удар. Но реакция, встрявшая в вязком болоте спиртного, подвела. В самый последний момент, когда коленная чашка врезалась в бок, он понял, что не успевает. Как и за следующим замахом кулака, нашедшего скулу – он только по инерции отвернул голову, подставляя под удар вместо носа щеку. Что было дальше, Джеймс не понял, потому что мир неожиданно скукожился до единственного чувства – резко хлынувшей слабости. В ушах встрял звон, за которым едва можно было различить голос Шона, а сердце будто замерло.
Джеймс глухо прорычал, противясь собственным ощущениям. Даже вязкий вкус солода во рту куда-то пропал, как если бы у него разом отняло все рецепторы. Пальцы сжались, собирая под ногти грязь с темного асфальта, и только тогда Рихтер сообразил, что потерял равновесие и свалился наземь рядом с истлевшим от времени поддоном, припертым к стене. Со стороны отдалившейся улицы в спину ему бил блеклый свет белой луны, проявляя черты лица стоявшего напротив Бреннана. Джеймс посмотрел на него с холодным обещанием в глазах воткнуть головой в крышку мусорного контейнера и крепко сжал зубы, едва не стирая в крошево. Не в силах выдавить ни единого звука, кроме протяжного рычания, он тряхнул головой в попытке прогнать застывшую в крови тяжесть. Собрать себя по частям было крайне трудно, даже невозможно, настолько не слушались его руки и ноги. Тщетный рывок подняться на ноги закончился на невнятном полуобороте туловища – мышцы как разом отказали, легкие словно свернули в трубочку и, казалось, он мог только громко выдыхать, но никак не мог вдохнуть.
Приподнимаясь на локте, Джеймс провалился вперед, падая на ладонь, и задел за поддон. Поросшая гнилью деревянная конструкция упала плашмя на голый асфальт, огласив темный переулок грохотом, усиленный звучным эхом. Завалившись набок, почти отираясь лопатками о стену здания, Рихтер по-рыбьи открывал и закрывал рот, наполняя воздух тяжелыми хрипами. Шон попал точно в печень – в тот самый гребаный нежный орган, который становится самым уязвимым у человека, необдуманно навалившегося на бутылку, и который выводит из-под контроля весь организм. Рихтер попытался поднять руку, надеясь добраться хотя бы до Шона ползком, но получилось только слабое подобие движения. Чертов ублюдок.
- Я сказал… пошел ты… - говорить стало невероятно трудно, и Джеймс неопределенно шевельнул кистью, будто указывая, что «нахуй» - это туда, в глубь переулка, из которой он выполз. Гребаный Шон. Гребаная жена Шона. Весь гребаный мир в один вечер задрал его до такой степени, что матерных слов не хватит для его описания. И тут уже никакой выпивкой не справиться. – Дерьмо…

+3

13

Напряжение подобно мощным электрическим разрядом пробивало тело, без того находящееся на грани. Дрожь уже не ощущалась, словно влившись в деятельность вегетативной нервной системы и став физиологической нормой. Руки, по-прежнему сжатые в кулаки,  постепенно наваливающаяся слабость тянула всё ниже и ниже. Когда же Джеймс, предприняв безуспешную попытку подняться на ноги, распластался на прогревшемся за день асфальте, пальцы и вовсе распрямились, позволяя ватности да немоте пропитать их до самых кончиков. Стоило чуть расслабиться, как головокружение тотчас усилилось, заставляя наскоро искать, на что бы опереться, - услужливый мусорный бак оказался рядом как нельзя кстати, - и максимально плавно опустить туловище на твёрдую поверхность. Усевшись, Шон вытянул левую ногу и шумно выдохнул, насильно выгоняя из легких уже успевший сопреть воздух. Один глаз, окончательно заплывший кровью, практически не открывался, тогда как сама голова шумно гудела, не позволяя осесть в ней ни единой мысли. Те лишь мимолётно проскальзывали, не задерживаясь дольше пары жалких секунд.
Так, сидя на грязном асфальте да глядя на скорчившегося Рихтера, хотелось верить, что с последним ударом закончилась не только их перепалка, но и всякая проблема, что тем или иным образом поспособствовала разладу двух некогда хороших коллег и без малого лучших друзей. К сожалению, что у одного, что у второго их было более чем достаточно: болезненный развод, чрезмерно длительный запой, потеря опеки собственных детей, конфликты с начальством да возможность уже совсем скоро проститься со своим единственным чадом - всё это, как ни крути, убивало. Медленно, буквально смакуя каждую выстраданную горем порцию алкоголя, каждый крик души, умело скрывающийся за вечным "всё хорошо", каждое мгновение, утопленное в беспомощности и отчаянии. И в настоящий момент едва ли можно было желать чего-то сильнее, чем раз и навсегда покончить с этим. Пусть столь же резко и грубо, как они только что покончили с их некогда верной, крепкой дружбой.
Неожиданно плеча коснулись женские руки, слуха - встревоженный вопрос, так и оставшийся без ответа. Шон не уследил за тем, как жена подошла к нему; собственно, как не уследил и за появлением парамедиков, что бежали к ним со своими громоздкими чемоданами из машины, оставленной аккурат у поворота в переулок. Возможно, он находился ближе или, кто знает, притягивал к себе большее внимание залитой кровью физиономией, но именно рядом с ним опустились медики первыми, тут же принявшись осматривать рассеченную бровь да выискивать другие видимые повреждения. Пожалуй, чувство, что продолжало бушевать в душе полицейского, можно было назвать чистейшей ненавистью. Ведь он и правда ненавидел Джеймса. Не за то, что он подставлял и себя, и своих коллег на работе. Не за то, что потянул похотливые руки к жене друга. Нет. Видимо, всему этому Бреннан умудрялся найти хоть какое-то оправдание, не в состоянии простить его лишь за одно единственное - стремительное капание собственной могилы, к которому Рихтер подходил с такими рвением да усердием, с какими и преступников-то никогда не ловил.
Шона буквально переполнял гнев: и его самого, и его сухое гаркание: - Сначала его. - И рваное движение рукой в сторону второго тела, также нуждающегося в медицинской помощи. - Я ему, кажется, - едва ли он мог сказать наверняка, - по печени того, слегка заехал.
Оба парамедика замерли на пару мгновений, после чего один спешно передвинулся к Джеймсу, не стесняясь озвучивать всяк посетившую его мысль. - Вот не отдыхается людям культурно, а. Вообще удивительно, что мы раньше полиции приехали. Тут же участок в минуте езды.
Второй же поднял взгляд на женщину, которая, как ему подумалось, и позвонила им. - Мэм, вы же вызвали полицию? - Сомнение в глазах молодого человека постепенно сменилось волнением. Словом, вполне объяснимым. То, конечно, были отнюдь не разборки уличных банд, но, как говорится, береженого Бог бережет - встревать в потасовку двух достаточно габаритных граждан, явно не трезво мыслящих, было чревато весьма печальными последствиями. Шон понимал: в его руках за последние полгода побывало достаточно дел об убийстве медицинского работника на выезде. Кряхтя да мысленно матерясь, он вытащил из заднего кармана брюк жетон, попутно обнаружив ограничение подвижность в локтевом суставе правой руки, да протянул его парнишке, что сидел на корточках возле него. Тот грустно ухмыльнулся, тогда как первый, не отрываясь от своего пациента, отпустил едкий комментарий, который Бреннан благополучно пропустил мимо ушей.
Ещё с полминуты парамедики проверяли, щупали, осматривали да переговаривались между собой. Шон не плохо разбирался в медицинской терминологии, но из их разговора не понял ничего конкретного, кроме необходимости госпитализации обоих пострадавших. На вопрос о возможности самостоятельного передвижения, мужчина с трудом да при помощи двух пар рук, но поднялся на ноги. Алана, поддерживая его до самой машины, причитала, что поедет вместе с ними, но... - Езжай домой. Я только проконтролирую, что.., - кто? Ушлепок? Вонючий скот? Кретин? Аль всё ещё лучший друг, за которым, что бы он сам не говорил, нужен был глаз да глаз? - ..что он не сбежит по пути. - Что было куда вероятнее и правдоподобнее, нежели этот старый хрыч, например, возьмет да отбросит свои сбитые копыта. Уж кто-кто, а Шон прекрасно знал нелюбовь Джеймса к больницам. Как минимум потому, что был с ним в этом полностью солидарен. - И сразу же приеду. - Будь возможность начать спор, Алана бы наверняка настояла на своём, но с учётом обстоятельств лишь проследила за тем, чтобы муж не получил дополнительной травмы во время нелепого заползания в кузов машины скорой помощи, и отошла в сторону. Парамедики закатили каталку со вторым клиентом, один сел к водителю, второй же запрыгнул назад, захлопнул дверцы да отдал знак, что можно ехать в госпиталь.
Автомобиль плавно тронулся, стремительно набирая скорость. Тогда как оставшийся с ними медик продолжил делать то, что входило в его прямые обязанности: обоих послушал, Шону наложил повязку на четверть лица, зафиксировал левую руку, Джеймсу поставил капельницу, натянул кислородную маску да повторно пропальпировал живот. Спустя два светофора молодой человек пришёл к выводу, что степень опьянение лежачего больного слишком велика - нужно ставить вторую капельницу. Собственно, с самой постановкой проблем не возникло, тогда как появились некоторые трудности с фиксацией флакона, название препарата на котором не удавалось прочитать ни на каком расстоянии.
- Давайте сюда, я подержу. - Сжав в относительно здоровой руке переданную ёмкость с раствором, Шон поднял её на нужную высоту, перед этим отыскав опору под локоть - своими силами он бы сейчас её точно долго не продержал. - С ним же всё в порядке, да?
- В полном. Его состояние мне нравится куда больше вашего. Так что прокапаем, загипсуем, перевяжем и будет как новенький. - И то была первая приятная новость за весь грёбанный день.

+3

14

Ебаный Шон Бреннан. Вездесущий Шон Бреннан, который знает лучше всех, что и как. Чтоб его!.. Медный привкус во рту горчил. Джеймс сплюнул скопившуюся на разбитой губе кровь в сторону, вновь пытаясь приподняться на локтях. Выходило крайне неудачно – то завал в одну сторону, то в другую, то невидимый жгут стягивает рёбра так, что и хочется не шевелиться, а застрелиться. Словом, выходило откровенно дерьмово. Ебаный. Шон. Бреннан. Эта раздробленная мысль, единственно выжившая в грязной драке и наращенная гневом и яростью, резко раздулась, повелевая соскрести себя с асфальта, достать Бреннана кулаком и опрокинуть на асфальт, и так же резко сократилась до междометий и коротких матерных слов, вздохов и приглушенного стона – как ответ на ощущения по всему телу, хлынувших при очередной попытке встать. Усталость. Дикая усталость, от которой в каком-то неописуемом страхе паникует мозг, потому что будто разваренные руки и ноги совершенно не слушаются, накрыла беспощадно. Казалось, не существовало никакого ощущения, кроме бетонной тяжести во всём теле. Приподнявшись на одном локте, Джеймс повел запачканной в переулочной грязи ладонью по запотевшей шее. Тяжелый вдох, такой же тяжелый выдох. Чёрт его знает, чувствовал ли Шон хоть что-то подобное, но Джеймс мстительно надеялся, что дышалось ему с таким же усилием. Сукин сын! Уселся ещё, падла… Маячивший в периферии зрения неясный силуэт, опустившийся возле мусорного бака, до ужаса раздражал. Хотелось его стереть.
Джеймс закусил щеку с внутренней стороны в попытке сдержать спазм истощения по всему телу. Внутри было так вяло и так жарко, что он не мог понять, какое чувство в большей степени ощущал – боль в рёбрах, жжение на стёсанной щеке, гребаную беспомощность в окоченевших мышцах или же подступившую к горлу тошноту. Словно в ответ на этот не озвученный вопрос, его тут же скрутило и вывернуло наизнанку прямиком на деревянный поддон – всем тем, что он успел употребить сегодня. По горькому запаху, заполнившему мрачный уголок, в котором он забился, было уже не определить ни водку, ни виски, ни пиво.
– Твою... – на «мать» его вывернуло во второй раз, а затем, когда подоспело легкое облегчение всего на миг, он перекатился в сторону, подальше от замаранного асфальта. Лежа на спине, держал одну руку на впавшем животе и пытался отдышаться. С таким же трудом переводило дух то, осталось от их дружбы.
Рихтер прикрыл замыленные глаза и поднес руки к щекам, накрывая холодными ладонями жар лица. Никого видеть или слышать сейчас не хотелось. Только бы встать, добраться как-нибудь до дома, взять бутылку... Нет, сначала бы  вмазать Шону, чтобы засунул свои нравоучения и мнение себе в задницу, да поглубже, а потом можно и домой. Да. Или нет. Или пусть хотя бы его отпустит. Это чувство... странного опустошения по всему телу, вязкое, точно смола. Пусть оно уйдёт, пусть оно сгинет вместе со всеми вокруг. Джеймс потёр лицо руками, но содрать с себя это чувство не мог – разве что кожу, через которую, казалось, только и мог впитывать воздух. Жар. Холод? Нет, жар. Рёбра скрипят. Странная дрожь во всём организме. Чёрт бы всех побрал, как же жарко! Рядом дрожал воздух, но Рихтер отмахивался от него, как от назойливой мухи, не в состоянии слепить себя воедино. Парализующий эффект после удара по печени оказался сильнее, чем он мог ожидать. Даже язык отняло, и когда незнакомый голос прямо над самым носом спросил Джеймса, как он себя чувствует, не получилось его по-человечески послать, не то чтобы двинуть по любопытной роже – настолько властвовала слабость. Поэтому Рихтер, когда его против воли и безо всякого разрешения стали передвигать, смог ответить только вялостью, а не жёстким протестом.
– Пошли… нахер… – слова дались с огромным трудом, в них едва связывались гласные и согласные звуки, но те, что его трогали, очевидно, не поняли, чего от них требовал пьяный в полубессознательном состоянии, размахивая грузными и посиневшими руками. – Нет… – и когда Джеймс понял, что кучкующиеся подле него люди носят специальную форму, да и вообще от них разит стерильностью, внутри пробудился страх. А страх, как правило, порой творит чудеса и придаёт сил, даже если они давно иссякли и были глупо растрачены. Поэтому, когда его стали прищелкивать к каталке, он попытался резко встать, оказывая невиданное сопротивление давившей на грудь руке. – Пус…тите… мать вашу…
Долго продолжать он, однако, не смог, и уже ещё какие-то мгновения спустя, которые остались забытыми в тумане в виде позорной сдачи, оказался внутри машины скорой помощи с кислородной маской на лице и катетером. Кругом всё тряслось, и неровный асфальт с каждым его сраным бугорком отзывался дичайшей болью то в затылке, то в висках. На перекрёстке, когда машина взяла поворот, его вновь скрутило. Отчаянно хватаясь рукой за маску и всё ещё сдерживаясь, он содрал её с третьей попытки, а уже потом выплевал желчь кому-то на ботинки – в прилипшем к позвонку желудке было совсем пусто. Скручивающая его сила точно так же вязала узлы в голове, мешая осмотреться и сфокусировать размазанное зрение, и выбивала дрожь по всему кожному покрову. Озноб ударил незаметно – в машине стало чертовски холодно.
– Н…Н-н…Нет… – Джеймс запротестовал против парамедика, против всех его клятых иголок и масок, по-медвежьи отмахнулся рукой, случайно задевая кому-то по лицу. Приподнялся на локте – и резко осел, придавленный головокружением. В глазах потемнело, и он уже ничего не видел вплоть до самой больницы, только как сквозь вакуум слышал голоса, звуки мотора и сирену.
А уже потом – яркий, бьющий сквозь веки коридорный свет, какая-то возня рядом. Кто-то что-то вколол. Странное ощущение… Рука, казалось, припухла. Ногу свело судорогой, но он мог только скривиться, даже рычать сквозь стиснутые зубы не выходило. Снова игла. Или нет? Он уже не понимал. Кто-то прощупал вдавленный живот, на что вышел непроизвольный не то хрип, не то стон. Кто-то спросил, сколько он уже пьёт, на что удалось выдать бессвязное «не пью…» С него сорвали мокрую рубашку, заставляя содрогнуться от сковывающего холода. Пара чужих рук сновала по всему телу, то щупала, то словно щипала, то царапала, то просто оставляла неприятные сухие и сдавливающие касания. Как назойливая муха. А Джеймс, не в силах ворочать языком и вообще как-то осознанно реагировать, мысленно умолял, чтобы кто-нибудь из них наконец-то догадался принести тёплое одеяло, пока он не продрог насмерть, потому что по ощущениям его привезли не в больницу, а прямиком в морг – до того здесь было холодно. Холодно… Согреться…
Виски согревает хорошо, но виски не достать. Скотч тоже  неплохо – даже лучше, не такой липкий. Только где достать? До бара далеко. Далеко… Как же далеко он зашёл в своей бесконечной дороге в никуда, как же глубоко он спустился в собственноручно вырытую могилу. Еще не откинулся, но с таким рвением копает глубже и глубже, чтобы сплясать на останках отношений, работы и крепкой дружбы, а затем прилечь рядом в обнимку с Белой Лошадью. Кругом шлюхи, кругом беспросветный кутёж и приблудство – всё это стелет перед глазами туман, помогая вывести себя из той реальности, в которой настолько невыносимо существовать после развода. Жить в забытье проще. Слаще. Привлекательнее. Пока, конечно, не прилетает колено в печень от лучшего друга.
Друга… Пустота. Что там с другом? Кажется, Шон его друг, да. Они не виделись…. Давно. С тех пор, как… когда в последний раз пересекались на работе. Странно. Он точно это знал, несмотря на нескончаемый запой, но при этом не мог вырвать из себя сомнение, что-де нет, они пересекались и после работы. Пустота. Как же в голове пусто. Какой сегодня день? Всё спутано. Холодно. Нет, опять жарко. Это одеяло? Нахер ему одеяло, когда вокруг всё плавится? Где его семья? Энн… А, чёрт, они же развелись. Ни детей, ни жены рядом. Может, старина Шон поможет…А что там с Шоном? Извини. Наверное, стоило бы ему позвонить и сказать, что он не идёт на работу. Но на телефоне столько пропущенных от знакомых, что притрагиваться к нему не хочется совсем. Как темно… Как пусто… Шон поймёт. Лучший друг ведь всё-таки. Кажется, у него есть жена… Странная мысль. Я не хотел. Зачем жена? В голове гудит. Нет, пчёлы в головах не бывают, но боль страшная. Уберите их…
Господи, когда это закончится?..
* * *Джеймс едва слышно простонал. Медленно повернув свободную от любых мыслей и образов голову в сторону – на это движения стянуло скулу – разлепил глаза и сощурился, вглядываясь в пятна перед собой. Выходило не очень, и зрение удалось настроить не сразу, а когда он прозрел до того, что смог выделить на фоне белых занавесок едва видимую трубку, ведущую к венам, простонал во второй раз – уже от осознания того, где находится.
Воды. Дайте кто-нибудь воды.

+3

15

Машина скорой помощи завернула влево – слишком неожиданно и резко, чтобы ослабленное тело покинуло безопасную вертикаль. Выставленная вперёд свободная рука, с шумом уткнувшаяся в край каталки, уберегла от падения, но не от пронзившей поясницу боли, которая заставила прошипеть да максимально быстро выпрямиться, плотно прижавшись плечевым поясом к стенке кузова. Поймав на себе внимательный взгляд парамедика Шон поджал губы и отрицательно мотнул головой – мол, не о чем беспокоиться, - почувствовав за собой легкий укол вины. Не стоило мешать пареньку, который пусть и справлялся с лежачим пациентом, но едва ли был бы рад необходимости откачивать сразу двоих. Однако на увиденное тот ответил отнюдь не бездействием – шумным двойным хлопком по закрытому окошку между кабиной и кузовом. Ничья серьёзная физиономия в нём вдруг не появилась, но скорость автомобиль совершенно точно набрал, а до слуха донесся приглушенный вопль сирены.
Осознание, что они успешно добрались до госпиталя, пришло только после того, как его кто-то крепко ухватил за руки и потянул на себя в попытке поднять. Головная боль, до этого набирая силу постепенно с каждой собранной по дороге кочкой, чуть не выбила из седла сознание вместе с оглушающим криком: - Вторую каталку сюда! – Не отдавая себе в том отчёта, Шон выругался, пытаясь высвободить руки. Свободные, словом, руки – флакон от капельницы магическим образом исчез. С появлением ещё одного медика, полностью поддержавшего своего коллегу в намерении вытащить из машины доставленного ночного бойца, как таковая самостоятельность, даже при всём желании, пропала в абсолютной беспомощности, позволяющей разве что материться каждый раз, когда при неудачном повороте, резком наклоне аль ещё каком неаккуратном движении пробивало поясницу да болезненно сводило низ живота.
Ложиться Бреннан наотрез отказался, с трудом удержав руки, лишь мысленно сжатые в кулаки, на безопасном расстоянии от лица очень настойчивого врача приемного отделения. Не его же складывало вдвое от малейшего напряжения косых мышц. Намерение, наверняка из лучших побуждений, вколоть обезболивающее для облегчения состояния и получения возможности повести хотя бы базовое обследование также было воспринято враждебно - Шону уже приходилось испытывать на себе все прелести анафилактического шока, так что осознанно подписываться вновь на подобное удовольствие он никак не собирался.
За время споров и выявления правых да виноватых Бреннан потерял друга из поля зрения и теперь не имел ни малейшего понятия, где его искать. Впрочем, в тот момент имелись проблемы более значимые: например, необходимость задержаться в больнице на большее время, чем того требовалось для наложения швов на рассечённую бровь. Джеймса успешно довезли - это уже можно было считать успехом, тогда как Шон, планируя всего лишь проконтролировать своего несносного коллегу, оставаться не собирался, о чём довольно доходчиво дал понять медицинскому персоналу, на собственном усталокорявомычащем языке требуя дать подписать отказ от госпитализации. Дать ему, конечно, дали, но отнюдь не бумагу с ручкой под нос, а полный объём анализов да обследований: кровь, моча, КТ с контрастом, рентген. Посетившее сознание полицейского разочарование из-за необходимости провести в белых стенах пару ближайших суток никак не касалось ни сотрясения мозга, ни добротного ушиба почек с субкапсульным разрывом да крупной гематомой. Всему этому едва ли стоило удивляться: всё-таки не на фонарный столб полез.
В процессе разъездов из одного кабинета в другой, Шон всё чаще ловил себя на вопросе о местонахождении Джеймса и его состоянии. Благо, после окончания всех обследований больших трудов на его поиски тратить не пришлось - можно сказать, обнаружился он самостоятельно, оказавшись в той же палате терапии, в кою определили и Бреннана. От лицезрения друга в относительно пригодном для жизни виде сознание окутало спокойствие - то единственное, что мешало эмоциональному истощению и физическому изнеможению взять верх над возбуждением и активностью, а телу наконец-то погрузиться в сон.

Следующим утром пришла Алана. Как и всегда, большую часть времени пребывания в больнице она проговорила с лечащим врачом, так как прекрасно знала, что от мужа не добьётся ни единого правдивого слова касательно своего состояния. Только после этого она зашла к ним в палату, уложила в тумбочку принесённые бутыли с водой и соком, пару яблок, контейнер с оладьями да кулёк вещей из дома. Закрывая аккуратно дверцу она отдавала себе отчёт, что к большинству из принесённого ею никто даже не притронется, но была спокойна: если что-то понадобится - всем необходимым она своего нерадивого супруга обеспечила.
Разговор вышел коротким. Шон не знал, о чём можно было заговорить, что бы в итоге не привело к теме Сары и её прогрессирующей болезни. Всё, абсолютно всё сводилось к ней. Чёртова погода и та норовила предательски перетечь в неугодное мужчине русло. Он...был не готов? Ждал более подходящего момента? Надеялся, что за это время всё само нормализуется, а сердце их единственной и горячо любимой дочери вернётся в пригодную для работы форму? Так или иначе, сославшись на усталость, Бреннан свёл общение с женой к минимуму. Провожая её взглядом к выходу из палаты, он испытывал смешанные чувства: то ли радость от очередной отсрочки неизбежного, то ли тошноту за собственное ничтожество.
С момента визита Аланы прошли сутки, а он все ещё не мог разобраться, какое же из них было сильнее.

Часы показывали полдень, когда до слуха донесся с соседней койки стон, наглым образом отвлекший Шона от чтения книги. Повернув голову в сторону да бросив взгляд на друга, он тут же поймал себя на удивительно чёткой мысли: очнулся. Уголки губ тронула едва заметная улыбка. Любил всё-таки этот старый хрыч нервы потрепать, причём, видимо, с превеликим на то удовольствием.
Подниматься с постели у Бреннана не было никакого желания, - за последние сутки он достаточно натерпелся, чтобы избегать всякого, что могло отдаться в пояснице режущей болью, - однако на жалкие потуги Рихтера смотреть хотелось ещё меньше. Так, удрученно выдохнув, Шон собрался с духом, отложил на край кровати книгу, скинул с ног одеяло и, заранее сжав зубы, принял сидячее положение. Встать оказалось проще. Вот вновь садиться, на сей раз уже на соседней койке, - при этом ни разу не стесняясь занимать столько места, сколько требовалось для достижения максимального комфорта, - также оказалось малоприятным действом, вызвавшим массу крайне болезненных ощущений, скрежета бедных зубов и пары тяжелых вздохов. Впрочем, кому сейчас было легко.
- Ну что, герой-любовник, очухался? - Не без издевки полюбопытствовал Шон, наклоняясь за стаканом воды. Он не знал, хотел ли Джеймс пить, но как минимум мог предложить данную возможность: после того количества алкоголя, что умудрилась в себя влить эта пьянь, грешно было не хотеть пить. Даже если откажется Рихтер - Шон с радостью сделает пару глотков. Как раз пока никто из медицинского персонала не ошивался рядом. Смачиванием губ он уже был сыт по горло. - Пить будешь? - Поднеся трубочку ко рту друга, Бреннан зафиксировал её свободной от стакана рукой и почувствовал, как с зашитой брови начала отклеиваться повязка. Говорил же он, что нужно плотнее делать, но медсестре знать, конечно же, было лучше. - День из официальной недели больничного, - который пришлось выбивать из начальства чуть ли не кровью и потом, - из-за полученной при задержании опасного преступника травмы ты продрых. - Перед тем, как поставить стакан с водой на месте, мужчина бегло отхлебнул из него. С видом школьника, подсунувшего ненавистному учителю на стул заточенную кнопку. - Словом, этот самый преступник благополучно скрылся, но удалось пробить автомобильные номера, а после успешно перехватить его вместе с дружками на выезде из города. Это так, чисто для информации, чтоб ты знал, что в унизительной для начальства писать.

Отредактировано Shean Brennan (2019-08-22 22:46:01)

+3

16

От солнечного луча, нещадно режущего глаза и прошивающего болью через виски, спрятаться было негде и никак, и Джеймс только зажмурился. На эту потугу лицевых мышц тут же возмущенно оторопела онемевшая щека – её ужасно саднило в месте, где кожа обтягивает скулу. Рихтер потянулся правой рукой, с трудом отрывая её от постели, чтобы проверить, и наткнулся на намертво приклеенный медицинский пластырь, крывший распухший валик на онемевшей щеке. Из любопытства слегка надавил. От лёгкого нажатия эта точка мгновенно откликнулась звонкой болью, и Джеймс, зашипев, благоразумно решил, что всё же трогать ничего не стоит. А вот другая проблема, которая должна была беспокоить едва ли не больше – почему он в больнице вообще, тогда как о том, что творилось вчера с полудня, совершенно не помнил. Чистая доска. Пробел. По первым попыткам понять своё состояние создавалось впечатление, что как минимум ему вчера заехали кирпичом по лицу. Быть может, и не один раз, и не только по лицу – когда он хотел подняться в изголовье повыше, второй резкий очаг боли ударил по рёбрам, вынуждая зайтись в хриплом кашле и перехватить стиснутый бинтами бок под тихое урчание желудка. Язык и нёба отсохли, дышалось с трудом, организм выдавал непонятные ощущения, словно вся нервная система пошла под откос, превращая подачу нервных импульсов в хаос. На фоне этого – полный провал в памяти, только остались какие-то внутренние ассоциации и мутные образы. Кажется, очередной бар, возможно, очередная девушка, только никаких приятных отголосков вечера. Пустота. Одна большая червоточина, в которой он способен расслышать только стук собственной крови. Где он вчера был? Почему сейчас здесь?
– Ну что, герой-любовник, очухался? – это было произнесено так громко, почти над самом ухом, что Джеймс едва не оглох. По голове как обухом приложили, до того невыносимо больно звучал каждый чёртов слог.
– Шон?... Что... – с усилием, будто встречая давящее сопротивление, повернул голову. Услышать сейчас Бреннана он совсем не ожидал – что уж говорить про то, какое неподдельное удивление вырисовалось в его ослабшей мимике, когда он его увидел. Шон обнаружился сидячим на койке в одежде, едва ли подходившей для посетителя палаты – скорее, для её обитателя. Вид у него был, как у побитого пса – потрёпанный и помятый, и только голос его, полный то ли сарказма, то ли иронии – Джеймс ещё не мог определить – выдавал контраст общему образу. Как и не мог сказать, рад ли он видеть здесь друга, или не очень, учитывая, что за последние месяцы он не хотел видеть вообще никого, кроме старины Джека Дэниелса. – Не так громко... – едва выдавил из себя Рихтер, морщась от боли. Слова дались крайне тяжело, будто на языке висело ярмо – он едва реагировал, заплетался, смещая звуки, как нередко бывает, когда человека вырывают прямо из сна, а он и двух звуков связать не может.
На благородное предложение сделать пару глоткой воды он кивнул, не в силах выдавить из себя нормального ответа, кроме утвердительного мычания. Сухость во рту наконец-то размыло. Джеймс сделал глубокий вдох, насколько позволяли болезненные уколы в рёбрах, откинул голову назад на подушку. В нос ударил тяжёлый запах порошка, смешанного с потом от промасленной под кожей наволочки. Ровным счётом он не понимал из объяснений Шона ничего и пытался не потерять сознание, пока голова раскалывалась надвое – или натрое. Всё кругом слишком белое, слишком бьющее по уставшим глазам, выжигало сетчатку. Перед глазами плясали точки, только ни смахнуть, ни сморгнуть их не получалось – тщетная трата сил, коих было на самом дне. В ушах звон, усиленный от каждого шума в комнате, будь то скрип матраса или голос напарника. Рихтер, выдыхая вместо стона струю воздуха под потолок, пытался не сойти сума в вакханалии звуков. Какая-то скверная пытка, впрочем, может, даже испанские инквизиторы были куда милосерднее к своим жертвам. Жарко. Дикая усталость. Проходившее по коридору мятное пятно – при более сфокусированном взгляде оно приобретало очертания медсестры, облачённой в бесформенную одежду – застыло на пороге на секунду, чтобы сделать Шону замечание вернуться на место, а потом так же незаметно исчезло. Её голос, гораздо выше, чем у Бреннана, окончательно доломал Рихтеру нервы – Джеймс опустил ладонь на лицо, мягко массируя подушками пальцев веки.
– Бляха… – голос севший, будто после рок-концерта, но слова получались значительно лучше, чем в первый раз, а это определённо успех. Джеймс попробовал пошевелить пальцами левой руки, которая едва слушалась, казалась дубовой и имела странный белый оттенок, с проступившими голубыми венами, но не сильно преуспел. Рука ощущалась совершенно чужой. – Не понял претензий – , это уже про "героя-любовника" и внезапный наезд. Он Шона не видел довольно прилично времени, чтобы выслушивать эти выпады. – Я тебе вчера какой-то протокол не подписал или что? – опустил пальцы на переносицу, зажал, протёр уголки глаз. Легче не становилось. – Какой ещё преступник, ты о чём вообще? Я не брал никаких дел за последнюю… – неделю? Две? Три? Сколько времени прошло с его последнего визита на работу? Он вновь поморщился, стискивая зубы от головной боли. Если представить, что мозг – это гладь озера, то у Рихтера сейчас шла нескончаемая рябь. Кто-то нещадно сдабривал эту гладь камнями, забавляясь на полную, а вот Джеймсу было не до смеха. Скорее, хотелось уже сдохнуть прямо на месте. Всунь ему сейчас в руку кто-нибудь по доброте душевной пузырёк аспирина, он бы немедля выпил его весь: голова ходила ходуном, как от морской болезни у самых закоренелых ненавистников круизов. – Что ты несёшь? Твою-то мать…Я вообще… в отпуске... – грязно и нелитературно выругался. С желания заиметь пару таблеток аспирина мозг внезапно переключился на категории покрепче – алкоголь. Внутри зудело страшное желание влить в себя хотя бы пятьдесят грамм коньяка. Пива. Вина. Да хоть бы шампанского – да хоть чего-нибудь, только избавьте от этого дерьмового состояния!
Спирта бы. Может, Шон знает, есть ли у них в палате припасы? Впрочем, вернее всегда самому глянуть – или, ещё лучше, свалить отсюда поскорее, да заглянуть в магазин, там-то ассортимент широкий. Рихтер, стиснув зубы, попытался занять полусидячее положение и даже немного преуспел, только для ослабших мышц эти потуги оказались самым настоящим подвигом – в итоге он, повинуясь головокружению, грузно встретил спиной изголовье и ударился макушкой о стену. Да и похер. Не с первой попытки, так со второй выйдет.
– Повязка, – кивнул Шону на бровь, указывая, что пластырь слетел, а меж тем, глядя блеклым взглядом куда-то сквозь коллегу, нащупал правой рукой капельницу и принялся отдирать пластырь. Картина наиглупейшая, если просто не абсурднейшая: бледный, как полотно, с посиневшей рукой больной («в том числе на голову» - подумал бы любой врач), что не в состоянии даже нормально сидеть, собрался выскочить из капельницы. С дрожащими пальцами, отсутствием какой-либо силы в ногах, но упёртым желанием сделать всё вопреки тому, что заведено в стационаре.
Джеймс Рихтер не любил больницы и предпочитал сокращать своё пребывание в них настолько, насколько это было возможно, даже если порой это было крайне неразумно.

+3

17

Больничная обстановка наводила тоску – нещадно давила на психику, наверняка отражаясь на процессе выздоровления пациентов отнюдь не благоприятным образом. Одно только благородное стремление дать пришедшему в себя другу попить оказалось инициативой, очень даже наказуемой: стоило только Шону возвернуть стакан с водой на тумбу, как в дверях тут же возникла медсестра с требовательной просьбой вернуться на своё место. О необходимости соблюдения постельного режима он и сам знал, но всё равно не видел ничего зазорного в небольшой – всего каких-то три с половиной шага – прогулке до соседа по палате. Так или иначе, мужчина чуть ли не клятвенно пообещал в самое ближайшее время в лучшем виде исполнить полученное указание – так, чтобы у молоденькой девушки не осталось ни сомнений в словах пациента, ни причин контролировать его действия, а уж тем более в них помогать. Стоило медсестре скрыться окончательно – кажется, Бреннан ещё с некоторое время ощущал спиной её пристальный взор, маячащий за стеклом – как он снова потянулся к воде. Вне зависимости от того, сколь плохо ему будет в последующем и как сильно затянется лечение из-за несоблюдения врачебных рекомендаций, Шон точно знал лишь одно: он чертовки хотел пить. И не видел достаточно весомой причины, чтобы отказать себе в паре небольших глотков воды.
– Дел может быть и не брал, но мою жену – попытался, по пьяни спутав с проституткой, - в чём, если подумать, вину можно было взвалить и на самого Бреннана, который вступить в брак вступил, тогда как с женой познакомить не соизволил. По какой причине и как так вообще получилось он и сам не мог объяснить. Пожалуй, потому не держал на друга ни обиды, ни зла: что ни говори, а хороши были оба.
– Я вообще… в отпуске...
– Ну да, когда-то был, – невесело хмыкнул Шон, пожав плечами. До того, как погрузиться в беспросветный запой, Джеймса и правда добровольно-принудительно – почти как попросили самого Бреннана убраться из участка и не появляется в нём хотя бы несколько дней – отправили в отпуск после инцидента с мистером Марсденом. Сначала полицейский вёл дело насильника, а после неутешительного приговора суда, полностью того оправдавшего – его самого по узкому коридору с явным намерением выбить из мерзавца дух. Пусть обвиняемый и заслуживал подобного наказания, которым, по мнению Шона, он бы ещё легко отделался за всё то, что совершал с маленькими, так и не успевшими поведать жизнь детьми, ещё оставалась надежда в восстановлении справедливости. Надежда, которую Рихтер непременно просрал бы, не останови его коллеги. Отпуск же этому идиоту был прописан подобно лекарству. Джеймс же ни режима применения не соблюдал, ни установленной врачом дозы – травил себя без всякой меры, оказавшись не в состоянии остановиться даже когда пришло время возвращаться на работу. Спасибо бы хоть сказал за то, что течение отпускных дней по итогу не перешло в бесконечную и совершенно точно неоплачиваемую беготню в поисках места, где были не прочь принять кого угодно – в том числе озабоченного алкаша.
Пустой и отчасти туповатый – ничего не понимающий взгляд стал ответом на констатирование факта съезжающей повязки; Шон не сразу понял, о чем конкретно шла речь: то ли о просьбе поправить что-то на самом Джеймсе, то ли о банальном бреде жертвы белой горячки. Лишь спустя несколько секунд он приложил ладонь к рассеченной брови, прижимая начавший отваливаться пластырь. Аккуратно пригладил на место и только было собрался возвращаться на свою койку, как вынужденно посмотрел на друга, принявшегося за попытки вытащить из себя иглу от капельницы, отсоединить от груди датчики и в целом освободиться от всего того, что мешало беспрепятственно покинуть стены больницы – места, где, как хорошо было известно, Рихтер по доброй воле не провёл бы и жалкого мгновения. Что уж говорить о прохождении длительных обследований и планомерном лечении с последующей реабилитацией.
Коротко улыбнувшись лицезрению столь ярому проявлению отсутствия всякого здравомыслия, Шон одной рукой оперся о край кровати, а второй, морщась да кряхтя, дотянулся до пульта вызова медицинского персонала. Несколько раз вдавив большим пальцем красную кнопку, он легко похлопал Джеймса по плечу – крепись, друже, всё могло быть гораздо хуже – и плавно поднялся на ноги, так и не выпрямившись окончательно: бока по-прежнему тянули болью. Подобно скрюченному под грузом мудрости – или же тупости – старцу Бреннан вернулся на своё место. К тому моменту в палате уже находились и врач, и сестра, и санитар: вся медицинская братия, явившаяся с нежелательной помощью отнюдь не нуждающемуся. Шон опустился на койку, проследил за тем, как Джеймса привели в должный для пациента вид, а после, если он правильно понял, вкололи успокоительное или же снотворное. Всего через несколько минут его друг уже основательно клевал носом, из раза в раз старательно хватаясь за уплывающую в сон ясность сознания.
Тогда, удостоверившись в перспективе как минимум пары часов тишины и спокойствия, Бреннан вернулся к чтению книги, оторваться от которой смог лишь к позднему вечеру.
За это время он не прочитал ни слова.
[NIC]Sean Brennan[/NIC][AVA]https://i.imgur.com/z3nX9VP.jpg[/AVA][LZ1]ШОН БРЕННАН, 33 y.o.
profession: лейтенант убойного отдела[/LZ1]

+2


Вы здесь » SACRAMENTO » Доигранные эпизоды » out of control


Рейтинг форумов | Создать форум бесплатно